Глава 28

Рассвет над Ступенями обернулся не живописным зрелищем, а зловещим знамением. Солнце, скрытое за пеленой мрачных туч, не дарило света, лишь окрашивало горизонт в багровые тона гниения, словно небесный свод истекал кровью после ночного побоища. Остров, скалистый осколок без имени, известный пиратам Трёх Сестер как Коготь Утопленника, был окутан призрачным, неестественным туманом. Он плотно стелился над водой, обжигая глаза и пронизывая кости леденящей сыростью. В воздухе сплетались запахи морской соли, разлагающихся водорослей и едкого дыма тлеющих костров — аромат отчаяния и временного прибежища. Сначала из тумана донесся звук: не рокот волн, а нарастающий, угрожающий гул, исходивший от чего-то живого и древнего. Он резонировал с каждой клеткой тела, вызывая животный ужас. На скалистом утесе, среди убогих лачуг и частокола из выброшенного на берег дерева, началась суета. Проклятия и крики пиратов тонули в оглушительном реве, что обрушился с небес, разрывая туман, как ветхую ткань. Из разверзшейся мглы возникли два кошмарных видения. Караксес был олицетворением ярости. Алый, он казался кровавой кляксой на небосводе. Его рогатые крылья рассекали воздух со свистом клинков, а из пасти, усеянной острыми, как кинжалы, зубами, извергалось пламя цвета запекшейся крови. Оно не горело, оно пожирало саму реальность. Деревянные укрепления обращались в сверкающий черный уголь и рассыпались в прах, унося в небытие тех, кто их защищал. Пираты, объятые этим адским пламенем, застывали на миг, как факелы из черного воска, а затем исчезали, оставляя лишь зловоние и тень на оплавленном камне. Высоко в небе, холодная и безжалостная, парила Среброкрылая. Её чешуя сияла бледным серебром лунного света, отражая багровые отблески пожаров внизу, что делало ее красоту жуткой и неземной. Её пламя отличалось от пламени Караксеса — ослепительно-голубое, несущее очищающее испепеление. Мощная струя этого огня пронзила землю, оставляя за собой раскаленную борозду. Камень, которого она касалась, вскипал и превращался в расплавленное стекло, в котором навеки застывали кричащие силуэты. Один такой поток, пронесшийся по группе пиратов, пытавшихся спустить на воду лодку, оставил после себя лишь дымящийся участок и несколько пар обгоревших ступней, впаянных в оплавленный песок. Пламя и хаос поглотили Коготь Утопленника. Воздух дрожал от какофонии звуков: оглушительный рев драконов, треск горящего дерева, взрывы пороховых складов, разбросанных по острову, и ужасные крики людей, которых настигала смерть с небес. Пираты, не признающие ни бога, ни дьявола, в панике метались по острову. Некоторые, с безумными глазами, бросались со скал в ледяное море, предпочитая быструю смерть в воде мучительной гибели в огне. Другие пытались найти убежище в прибрежных пещерах, но Караксес, с методичной жестокостью, пролетал над скалами, заливая входы потоками черного пламени, превращая пещеры в гигантские погребальные кострища. Хаос властвовал безраздельно. Пепел и обломки застилали небо, превращая день в подобие сумерек. Никто не мог укрыться от гнева драконов. Среброкрылая, словно лунный призрак, парила над побоищем, выбирая новые цели для своего смертоносного пламени. Караксес же, словно одержимый, рыскал по земле, выискивая жалкие остатки сопротивления. Среди этого ада мелькнула фигура. Командир пиратов, широкоплечий мужчина с лицом, изрезанным шрамами, отчаянно пытался сплотить уцелевших. Его голос, хриплый от крика и дыма, тонул в реве драконов. Он махал саблей, словно безумец, призывая к последней, безнадежной атаке. Но его слова терялись в панике. Пираты разбегались, словно крысы с тонущего корабля, каждый заботился лишь о собственном спасении. Внезапно, земля содрогнулась под ногами. Караксес приземлился прямо перед командиром, обдав его волной жара и запахом серы. Пират замер, парализованный ужасом. В глазах дракона, багровых, как раскаленное железо, читалась лишь презрительная скука. Затем, без единого звука, дракон открыл пасть, и поток черного пламени обрушился на несчастного. Когда пламя рассеялось, на месте командира осталась лишь обугленная яма в камне. Никто не стал оплакивать его смерть, зато в следующие часы оглушительный рев драконов сменился гнетущей, звенящей тишиной, которую нарушали лишь потрескивание догоравших углей, шипение волн, лижущих раскаленные камни, и далекие, одинокие крики чаек, вернувшихся к своим разоренным гнездовьям. Воздух, еще недавно выжигавший легкие жаром и смрадом горелой плоти, начал медленно очищаться, наполняясь соленой свежестью с моря. Дым над Когтем Утопленника рассеялся, открывая взору безрадостную картину полного опустошения — черный, оплавленный остров, словно гигантский головня, догоравший в свинцовых водах. Но война — это не только ярость уничтожения. Это прежде всего терпеливое и методичное закрепление победы. Пока пепел на острове остывал, на горизонте, пронзая пелену морской дымки, показались строгие, стремительные силуэты драконьих галер флота Веларионов. Их паруса, украшенные серебряным морским конем на лазурном поле, ловили слабый утренний бриз. Корабли не спеша, с осмотрительностью бывалых моряков, знающих коварство местных вод, приблизились к соседнему острову. Его скалы, в отличие от обугленного соседа, были серыми и нетронутыми, увенчанными хорошей растительностью. Островок был мал и неприметен, но его расположение было стратегическим: он становился новым клыком, вонзаемым в горло пиратским маршрутам, выдвинутым форпостом, сдвигающим границы фронта на шаг ближе к логову Триархов. Как только корабли встали на якорь на безопасном расстоянии, началась высадка — не стремительный и яростный штурм, а медленный, неумолимый процесс, подобный приливу. Спущенные на воду десятки шлюпок, до краев груженные ящиками с сухарями и солониной, бочками с пресной водой, тюками с парусиной и сверкающими на слабом солнце кирками и лопатами, размеренно, взмах за взмахом, устремились к пустынному берегу. Солдаты флота, ещё несколько часов назад бывшие захватчиками, выглядели как переселенцы. Их доспехи, зачехленные, лежали в трюмах, а на плечах они несли тяжелый груз основания нового лагеря. Молча, с лицами, застывшими в сосредоточенной гримасе, они прыгали в ледяную, по колено, воду и начинали вытаскивать шлюпки на галечный пляж. Работа закипела без суеты, подчиняясь давно отлаженному порядку. Отряд плотников и землекопов, вооруженных тяжелыми двуручными пилами и заступами, сразу же двинулся вглубь острова, к чахлому леску. Вскоре оттуда понеслись первые звуки нового освоения — глухие, ритмичные удары топоров, пронзительный скрежет пил, раскалывающих древесину, и громкие, короткие возгласы: «Вали!». С вековых, корявых сосен падали первые бревна — основа будущих частоколов, бараков и сторожевых вышек. Другие, под неусыпным взглядом сержантов с загорелыми, потрескавшимися лицами, начинали размечать территорию. Они вбивали в землю заостренные колья с точностью, натягивая между ними бечевку. «Здесь — штабная палатка! Там — склад боеприпасов, вон там — лазарет, подальше от ветра!» — их команды были кратки и не терпели возражений. Это был рождающийся скелет будущего лагеря, его нервная система. Третья группа, вооружившись кирками и лопатами, сняв потные рубахи, принялась за самую неприглядную, но жизненно необходимую работу — они рыли глубокие ямы для уборных в отдалении от будущих источников воды и закладывали фундамент большого, общего очага — символического сердца любого военного поселения, места, где будут варить похлебку, сушить портянки и делить скудные радости солдатского быта. Работа кипела без лишнего энтузиазма, но и без единого слова ропота. Эти люди, видавшие виды, прекрасно понимали цену такой передышки. Пока они возводили здесь стены и рыли рвы под прикрытием с моря и с небес, они были в относительной безопасности. Каждое вбитое в землю бревно, каждый вырытый окоп были не просто работой — они были кирпичиками в стене, отодвигающей линию фронта все дальше на восток, в самое сердце владений Триархов. К вечеру, когда солнце садилось в багровую дымку у горизонта, на острове уже вовсю дымились первые походные кухни, распространяя спасительный аромат горячей похлебки. На свежесрубленных сторожевых вышках, с которых открывался вид на почерневшего соседа, заняли свои посты первые дозорные, всматривающиеся в наступающие сумерки. Это было не триумфальное завоевание с развевающимися знаменами, а будничная, тяжелая, пропитанная потом работа по закреплению успеха, вырванного огнем и кровью. Но именно из таких вот неприметных, терпеливо возводимых островков порядка, рождающихся среди хаоса и разрушения, и складывалась будущая, долгая и безжалостная победа в войне за Ступени. Воздух на новом острове постепенно наполнялся не только запахом моря и дыма походных кухонь, но и густым, смолистым ароматом свежеспиленной сосны и влажной, взрытой земли. Солдаты, обтесывавшие топорами бревна для частокола, на мгновение прекратили свою ритмичную работу, пропуская двух человек, шедших по только что протоптанной тропе, уткнувшись в грязь сапогами. Первый был простым солдатом в потрепанном, пропыленном дублете цвета высохшей грязи, его лицо было грубым, обветренным и опаленным солнцем до цвета старой кожи. За ним, понурившись и спотыкаясь о камни, плелся пленник. Мужчина в когда-то дорогой, отделанной потускневшим серебряным галуном рубахе, теперь порванной и залитой бурыми пятнами запекшейся крови. Его руки были грубо скручены за спиной веревкой, впивавшейся в запястья. Но что было важнее всяких слов — через его плечо была перекинута портупея от шпаги, и на её эфесе, даже сквозь наслоения грязи, морской соли и копоти, угадывалась четкая печать: стилизованный краб, сжимающий в могучих клешнях трезубец. Солдат, тяжело дыша, подошел и отдал честь сиру Харвину Стронгу, который стоял, склонившись над разложенной на ящике из-под провианта потертой картой Ступеней. Стронг, мужчина со спокойным, умным лицом и внимательными глазами, видевшими не только то, что перед носом, оторвался от пергамента. — Ваша милость, — хрипло начал солдат, снова кивнув на пленника, который стоял, безучастно глядя себе под ноги, — Взяли мы одного пирата. Судя по броне и шпаге с печатью — один из «волков» Кормильца Крабов. Укрывался в расщелине, полутруп уже, от жажды чуть не подох. Но язык, кажись, на месте. Стронг медленно кивнул, его взгляд скользнул по фигуре пленника, оценивая его как потенциальный источник ценных сведений, а не как человека. — Это хорошо, — произнес он ровным, лишенным эмоций тоном, каким говорят о удачной погоде для сушки белья, — Удача сегодня к нам благосклонна. Может, получится его разболтать. У Кормильца, как у спрута, длинные щупальца. Интересно было бы узнать, куда они тянутся. Он помедлил мгновение, его пальцы бессознательно постучали по бедру, обдумывая следующее действие. Затем отдал распоряжение, глядя куда-то поверх голов солдат на зловещее, дымящееся пятно соседнего острова — зримое напоминание о цене их победы. — Отправьте пока в ту прибрежную пещеру, что мы осмотрели утром. Под охрану, двух человек, смену каждые четыре часа. Позже займусь им лично... или кто-то иной из командования вызовется, — в его голосе прозвучала тень усталой иронии, — Пусть пока побудет в темноте и прохладе. Отдохнет от нашего... гостеприимства. Голод и одиночество — лучшие допросчики. И ты, Лорас, дружище, иди, отдохни. Хватит с тебя на сегодня. Солдат коротко кивнул пусть и с легкой улыбкой, схватил пленника за локоть и, грубо подтолкнув, повел его в сторону скалистого обрыва, где зиял темный, сырой вход в естественную пещеру — первую импровизированную тюрьму на этом новом клочке земли, отвоеванном у врага. Стронг же снова склонился над картой, но теперь его взгляд был прикован не к общим очертаниям архипелага, а к одному конкретному участку. Пленный «волк» из стаи Кормильца Крабов был уже не просто трофеем. Он был живой, дышащей зацепкой, ключиком, который, если его правильно повернуть, мог помочь раскрыть куда более важные и кровавые тайны, чем судьба одного сожженного дотла пиратского гнезда. Сир Харвин Стронг неспешным, но уверенным шагом пересекал суетливый лагерь, ставший за несколько часов подобием муравейника. Его сапоги, покрытые слоем серой пыли и мелкой гальки, вязли в рыхлом грунте, обходя группы солдат, сгрудившихся у разведенных костров, и возводивших первые, еще шаткие каркасы палаток. В центре лагеря, на импровизированном командном пункте — на паре складных походных кресел, установленных перед костром, — сидели две фигуры, чьи силуэты были видны издалека, словно два полюса, вокруг которых вращалось все остальное. Принц Деймон Таргариен, скинувший наброшенный на плечи плащ и латы, но не скинувший с себя ауру неукротимой, почти хищной энергии. Его серебристые волосы были растрепаны ветром, а на лице застыло выражение нетерпеливого ожидания. Рядом, воплощение спокойной морской мощи, восседал лорд Корлис Веларион. Его лицо было спокойным и глубоким, а пальцы с тонкими, длинными пальцами медленно поглаживали серебряную бороду. Один из них держал потертую складную карту Ступеней. Деймон что-то яростно доказывал, его палец с силой тыкал в одно из островных образований к востоку от их позиции, его голос, низкий и страстный, резал воздух, как клинок. — ...И если мы ударим отсюда, пока они не опомнились от потери Когтя, мы отречем всю их северную флотилию! Караксес сожжет их корабли на рейде, пока... Корлис, не отрывая взгляда от карты, внимательно слушал, его пронзительные голубые глаза были внимательны, но в их глубине читалась врожденная, выстраданная годами осторожность морского волка. — Слишком растянем линии снабжения, Деймон, — возразил он, его голос был ровным, — Мой флот не поспеет за прыжками твоего дракона. Мы рискуем оказаться на голодном пайке, как загнанная в угол крыса. Корона и так отрезала свою половину... Именно в этот момент Стронг приблизился, остановившись на почтительном расстоянии, достаточном, чтобы его заметили, но не нарушить пространство командующих. Он выждал короткую паузу, пока взгляд Корлиса не скользнул в его сторону, а затем сделал решительный шаг вперед. Его тень упала на карту. Он склонил голову в почтительном, но исполненном собственного достоинства поклоне, адресованном обоим лордам. — Принц Деймон, лорд Корлис, — его голос, ровный, четкий и лишенный суеты, легко перекрыл отдаленный гул работающих солдат и треск дров в костре, — Пойман один из приближённых Крагхаса Драхара. Один из его псов. Жив, хоть и изрядно потрёпан. Наши нашли его в расщелине на том острове, что мы очистили на рассвете. Эти слова повисли в внезапно наступившей тишине, мгновенно меняя вектор всего разговора. Стратегические планы наступления, споры о логистике и диспозициях были отброшены, как ненужный хлам. Теперь перед ними был не абстрактный, сожженный дотла враг, а его живая, дышащая плоть и кровь. Услышав краткий доклад Стронга, Деймон усмехнулся. Это был не весёлый смех, а короткий, резкий выдох, полный презрения и горькой иронии, словно он услышал давно ожидаемую, но оттого не менее противную новость. — Не зря мы называем их крысами, — проворчал он, его взгляд, острый и насмешливый, скользнул в сторону всё ещё дымящегося острова, где несколько часов назад бушевало очищающее пламя, — Прячутся по щелям и норкам, едва почуяв дым, когда честный огонь выжигает их вонючие гнёзда. Он перевёл взгляд на Харвина, и в его фиолетовых глазах, обычно таких насмешливых, вспыхнул знакомый, опасный огонёк азарта, смешанного с холодной жестокостью. — Харвин, будь добр, для начала попытайся что-то выпытать из него сам, — произнёс принц, делая легкий, почти небрежный жест рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи, — Угомони, дай глоток воды, можешь даже скормить кусок затвердевшего хлеба. Припугни хорошенько. Стандартные меры, ты их знаешь. А через несколько часиков... — он прищурился, и его голос стал тише, но оттого лишь более весомым и зловещим, — ...когда скука окончательно одолеет меня, а в сон не будет клонить... Я явлюсь лично. Тут его губы растянулись в широкой, но совершенно безрадостной улыбке, обнажив ровные, почти хищные зубы. В его позе читалась нетерпеливая готовность, словно гончий пес, учуявший дичь. — И тогда, я обещаю, запоет эта соловушка. И споёт нам всё, что мы пожелаем услышать. И даже то, о чём мы и не подозревали. Он рассмеялся снова, низко и гортанно, и в этом смехе слышалась неподдельная, мрачная радость от предвкушения предстоящего «спектакля». Харвин Стронг, обычно невозмутимый и сдержанный, тоже не смог сдержать короткий, сдержанный смешок, одобрительно кивнув. Он давно и хорошо знал методы Порочного принца и их пугающую эффективность. В его уме уже строились планы предварительной «подготовки» пленника. Лорд Корлис Веларион не смеялся. Он слушал, его лицо оставалось каменной маской, и лишь легкая, хмурая усмешка тронула уголки его губ, не достигая глаз. В его лице читалось не столько одобрение, сколько усталое, горькое принятие неизбежной жестокости, что сопровождала любую победу. Он смотрел не на Деймона, а куда-то в сторону, на карту, словно на несуществующую точку в море, полный своих, тяжелых дум. — И пока вы там будете развлекаться с новым трофеем, — произнёс он наконец, — Дайте приказ и покончите уже с теми двумя пленными, что взяли вчера у рифов. Они уже достаточно рассказали о местных течениях. Дальше возиться с ними — только тратить на них время, пресную воду и провизию. Пусть рыбы позаботятся о них. Его слова, холодные, обезличенные и не терпящие возражений, повисли в воздухе, резким диссонансом звуча на фоне возбужденного смеха Деймона. Они жестоко напоминали, что за азартом будущего допроса и охотой за ценными сведениями стояла суровая, безжалостная реальность войны, где человеческая жизнь, будь то враг или бесполезный свидетель, была всего лишь разменной монетой, которую без тени сожаления тратили, едва получив из неё нужную информацию. Сир Харвин Стронг почтительно склонил голову, тень от его шлема скользнула по пыльной земле. — Займусь этим прямо сейчас, — ответил он ровным, лишенным какой-либо эмоциональной окраски тоном, и, резко повернувшись, направился прочь от командного пункта, где витал дух амбиций и скорой расправы. Его путь лежал через суетливый лагерь, к темным скалам, где в сырой прохладе зияла пасть пещеры-темницы. Но, сделав лишь несколько шагов по утоптанной грунтовой тропе, он снова почтительно замер, его спина выпрямилась в знакомом жесте уважения. Он снова склонил голову, на этот раз — навстречу другой фигуре, выходящей из-за ряда только что натянутых палаток, заслоняя собой слабый солнечный свет. На ней не было ни королевских регалий, ни парадных доспехов — лишь практичная, испачканная дорожной пылью походная одежда из мягкой, протертой на сгибах кожи и плотной, темной шерсти, не выдававшей грязи. Её серебристо-белые волосы, не терпящие беспорядка, были заплетены в тугую, простую косу, лежавшую на плече словно плетеный канат. Её лицо, с тонкими, благородными чертами, было спокойным, почти отрешенным, но в глубине фиолетовых очей читалась привычная, никогда не покидавшая её настороженность и глубокая усталость, что остается после боя, когда кураж уже отступил. От неё пахло ветром с моря, едким дымом сожженного острова и едва уловимым, но стойким запахом масла для кожаной сбруи и стали. Она также кивнула ему в ответ — один короткий, сдержанный кивок, в котором не было ни теплоты, ни неприязни, лишь молчаливое признание его присутствия и статуса. Её взгляд, быстрый и всевидящий, как у дракона, скользнул по нему, оценивающе и безразлично, но не задерживаясь дольше необходимого. — Сир Харвин, — произнесла она, и её голос был ровным, тихим и чуть хрипловатым. Просто констатация факта. — Ваше Величество, — так же кратко, без лишних слов, парировал он, опуская взгляд. Больше слов между ними не последовало. Не было ни вопросов, ни комментариев о прошедшей битве, ни обсуждения погоды. Королева Валейна всегда была с ним немногословна, предпочитая дела и действия пустым церемониям и светским беседам. Как и он сам, но долгих разговоров не случалось. Этот мимолётный, занявший не более трех секунд, обмен кивками и парой слов был для них исчерпывающей и вполне достаточной формой общения. Она продолжила свой путь к дяде и лорду Корлису, её фигура растворялась в лагерной суете, а он, с тяжелым чувством предстоящей грязной работы — к своей не самой приятной, но необходимой миссии у подножия скал. Деймон, всё ещё переполненный мрачным ожиданием от разговора о предстоящем допросе, заметил приближающуюся племянницу из-за спины Морского змея. Он тут же, с театральной небрежностью, откинулся на спинку своего складного стула. Его поза, ещё секунду назад напряжённая и собранная, как у готового к прыжку хищника, стала нарочито расслабленной, почти развязной. Исчезла и та хищная усмешка, что играла на его губах; её сменило другое, более сложное и оттого ещё более настораживающее выражение — смесь привычной, язвительной насмешливости и неукротимого, пристального интереса, который он питал только к ней. — А вот и наша запоздалая королева-воительница, — прокомментировал он её появление, растягивая слова, придавая им оттенок лёгкой иронии. Его взгляд скользнул по её походной одежде, — Давно тебя не было видно. Уже успела соскучиться по местным... живописным пейзажам? — в его бархатном, с лёгкой хрипотцой голосе звучала не просто шутка. Валейна, остановившись перед ними, лишь изогнула тонкую серебряную бровь. Её собственный взгляд, фиолетовый и невозмутимый, оставался спокойным. Она не оправдывалась и не подыгрывала его тону. — Невольно за разбором вещей прилегла поспать, — ответила она ровно, её голос был чистым и тихим, но абсолютно лишённым оправданий или смущения, — Походная жизнь, как ни крути, берёт своё. Даже от нас. С этими словами она сделала ещё пару шагов вперёд, к ним. Её движения были плавными и без единого лишнего жеста. Подойдя, она провела ладонью по бедру, смахивая невидимые пылинки дорожной грязи, а затем легким, почти незаметным движением поправила складки своего походного дублета на плече — это был бессознательный, отлаженный жест, приводивший в порядок не только одежду, но и собственные мысли, создавая привычный барьер. Деймон не сводил с неё взгляда ни на мгновение. Он молча кивал, слегка покачивая головой в такт её словам, но его фиолетовые глаза, острые, как отточенный аметист, были прикованы к ней. Он не смотрел на карту, не смотрел на хмурящегося Корлиса, не обращал внимания на суету лагеря. Он изучал её — малейшую тень усталости под её глазами, каждую прядь серебристых волос, выбившуюся из строгой косы, скрытую, сжатую энергию в каждом её движении. В его внимании не было ничего неподобающего, но в нём читалась вся глубина их странной, извращённой и нерасторжимой связи. — Всё же в столице были и свои положительные стороны жизни, — заметила Валейна. Взгляд задумчиво скользнул по примитивному лагерю, по солдатам, евшим похлёбку прямо из котелков, по грязи под ногами и простым холщовым палаткам, что были далеки от её покоев в Красном Замке. Деймон тут же перебил её, его губы тронула знакомая, язвительная насмешка. — Спокойствие и покой? — в его бархатном, с хрипотцой голосе прозвучала неподдельная, почти презрительная ирония, — Мягкие перины, ароматные ванны и уверенность, что завтрашний день не принесёт тебе нож в спину от какого-нибудь пропойцы-наёмника? Валейна рассмеялась. Это был не её обычный сдержанный смех, а короткий, почти что искренний и очень молодой. Он на мгновение сгладил суровость её черт. — Дядя, ты, кажется, спутал меня с твоим братом, — парировала она, и в её сиреневых глазах вспыхнули весёлые, почти дерзкие искорки, — Боюсь, после твоих слов я буду казаться какой-то изнеженной девицей, зависимой от материальных благ и тишины. Мне достаточно было знать, что мой сын в безопасности и сыт. А ванну... — она усмехнулась, — От ванны я бы не отказалась и впрямь. Пока она говорила, её пальцы, сильные и ловкие, непроизвольно потянулись к шее и потерли участок кожи, где сажа и пот смешались в тёмную, размазанную полосу. Деймон наблюдал за этим жестом, и его насмешливое выражение смягчилось, уступив место чему-то более сложному — пониманию, может быть, даже тени одобрения. Он молча кивнул, и в этом кивке читалось гораздо больше, чем в его колких словах. Условия здесь, на Ступенях, и впрямь были суровыми для всех, но для женщины, да ещё королевской крови, — особенно. Вечная грязь, полное отсутствие уединения, грубость солдатского быта, постоянная необходимость быть настороже. И всё же предыдущие долгие месяцы она терпела всё это без единой жалобы, с той самой стоической, железной выдержкой, что заставляла даже бывалых, видавших виды воинов испытывать к ней не просто уважение, а некое благоговейное почтение. Её нынешняя лёгкая, почти меланхоличная ностальгия по столичным удобствам была не слабостью, а лишь мимолётным, человеческим признанием того, что даже королева-дракон, несущая пламя и смерть— всего лишь плоть и кровь, что устаёт, пачкается и иногда тоскует по простому комфорту. Корлис Веларион, до этого момента молча наблюдавший за их перепалкой с видом человека, терпеливо ждущего, когда дети наиграются, наконец поднял руку, мягко, но властно прерывая поток их взаимных колкостей. Его движение было нерезким, но оно мгновенно вернуло в их круг атмосферу совета, а не семейной склоки. — Если уж речь зашла о чистоте, — произнес он своим глуховатым голосом, — То оставьте ваши споры о столичных банях. В нескольких минутах ходьбы к северо-востоку, в том лесу, за холмом, есть небольшой грот. Скрыт от глаз. В нём есть подземный источник. Вода там ледяная, чистая, как слеза младенца, и, насколько мне известно, лишена как грязи, так и пиратов. Валейна тут же перевела на него свой взор, сузив глаза с внезапным, острым деловым интересом, будто он только что указал ей на расположение вражеского лагеря, а не на место для омовения. Без лишних вопросов, с прямой спиной и собранностью охотника, она резко, почти машинально, ткнула пальцем в сторону темнеющей на горизонте полосы чахлого леса. —Там? — бросила она коротко, отрывисто, её голос снова стал клинком, лишенным прежней игривости. Корлис не стал расточать слова на объяснения. Он лишь усмехнулся одним уголком рта, оставив другую половину лица совершенно невозмутимой, и сделал едва заметное, но безошибочно точное движение подбородком строго в другую сторону, безмолвно поправляя её и указывая верный путь. Валейна тут же кивнула, один раз, коротко и энергично, принимая информацию как приказ или ценную информацию. Затем на её усталые, запачканные сажей и пылью губы вернулась тень той самой насмешливой, живой улыбки, с которой она минуту назад разговорила с дядей. Она снова посмотрела на лорда Велариона, и в глубине её глаз снова заплясали те самые «дерзкие искорки». — Что ж, — сказала она, сложив ладони в преувеличенно почтительном жесте, и её голос зазвучал с нарочитой, почти театральной сладостью, — Пожалуй, напишу-ка я тетушке Рейнис, что её муж — самый добропорядочный и заботливый мужчина во всех Семи Королевствах. Прямо-таки образец добродетели. Ведь он с отеческим участием указывает заблудшим племянницам путь к чистой воде и спасению, когда все остальные, — её взгляд на долю секунды скользнул по Деймону, — Лишь подтрунивают над их видом. С этими словами она, бросив на них последний насмешливый взгляд, легко развернулась и уверенной походкой направилась в сторону, указанную Корлисом, оставив двух мужчин наедине с недорисованной картой на ящике и возобновившейся тишиной, в которой снова, гуще прежнего, повисло всё то невысказанное напряжение, что всегда клубилось вокруг них. Деймон проводил Валейну взглядом — долгим, пристальным, в котором смешались десятки оттенков: привычная насмешка, острая досада, что их словесная дуэль так внезапно прервана, и что-то ещё, более тёмное, глубинное и непреложное, что всегда жило в нём, вспыхивая именно в такие моменты, когда он смотрел на неё. Его пальцы, лежавшие на колене, бессознательно сомкнулись, будто ощущая в ладони невидимую рукоять. Корлис Веларион, наблюдавший за ним с невозмутимым спокойствием человека, повидавшего за долгие годы всё, что только может случиться под луной, мысленно, беззвучно качнул головой. «Давно уж они друг перед другом маятся»,— пронеслось в его голове с лёгкой, усталой усмешкой, лишённой осуждения, — «Ходят по краю, играют с драконьим огнём, сами того, быть может, до конца не желая признать. А впрочем... кто их разберёт, этих Таргариенов? Их кровь — сами знаете, какая. И кому, в конце концов, какое дело до их игр в этих богом забытых скалах? В этой грязи, крови и дыме никто и не узнает, если что... Да и не станет спрашивать». — Деймон, — произнёс лорд Веларион вслух, его голос был ровным, как гладь моря в штиль, без малейшего намёка на подстрекательство или поучение, лишь сухая констатация некоей возможности, — Не пойти ли и тебе за ней? Мало ли что в том лесу притаилось. Дикие звери, или, того хуже, один из тех пиратов, что могли укрыться в чаще, когда мы выжигали их гнёзда. Порочный принц тут же, будто его хлестнули по оголённому нерву, хмурится. Вся его расслабленная поза мгновенно исчезла, сменившись напряжённой собранностью. Он медленно, очень медленно, словно с огромным усилием, поворачивает голову в сторону Корлиса. Его фиолетовые глаза, ещё секунду назад мягко и почти мечтательно сфокусированные на удаляющейся фигуре племянницы, теперь стали острыми, пронзительными и колкими, как осколки вулканического стекла. — К чему ты ведёшь, Корлис? — его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в нём зазвенела опасная, отточенная сталь, готовая в любой миг обнажиться. Этот вопрос висел в воздухе не просто словами, а целой бурей намёков, невысказанных обвинений и давних, сложных отношений между ними. Он требовал не объяснения заботы о безопасности племянницы, а истинной, скрытой причины, по которой старый, хитрый морской волк решил подтолкнуть его, Деймона, вслед за ней, в глушь леса, наедине. Корлис Веларион не ответил прямо. Вместо этого он откидывается на спинку своего складного стула, и его взгляд, обычно устремленный на карты и далекие горизонты, становится отстраненным, почти философским, словно он видит не чахлый лес, а саму суть вещей. Он смотрит в сторону, куда скрылась Валейна, и в его лице читается не поучение, а скорее усталое понимание некоего древнего закона жизни. — Говорят, чистая и холодная вода... особенно из подземных источников... обладает особым свойством, — начинает он, — Она омывает не только пыль и пот с кожи. Она смывает с души налёт усталости, старые обиды, накипь гнева... Всё, что копилось месяцами в походах и лагерях. Он медленно, очень медленно переводит свой пронзительный взгляд на Деймона, и в глубине его глаз мерцает нечто, похожее на понимание. — Может, и ваши с ней все эти колкости и недомолвки окончательно смоет? А на очищенном, свежем месте... что-то новое укрепится. Что-то, для чего нужна чистая основа. Прочная. Он говорил не просто о примирении после словесной перепалки. Его слова витали в воздухе, тяжелые, многозначительные и откровенно опасные, указывая на что-то гораздо большее, чем просто разговор. Он намекал на ту самую «извращенную связь», на все невысказанное, что годами копилось между дядей и племянницей, на ту искру, что тлела под пеплом долга, условностей и взаимных ран. Деймон понимал это с первого же слова. Он не был глуп. Челюсти его подергивались едва заметным нервным тиком, и он резко отвёл взгляд, уставившись в пыльную землю у своих сапог. Желание — внезапное, острое, почти животное — встать и пойти за ней, настигнуть её в уединении грота, где пахнет мхом и холодной водой, казалось таким физически ощутимым, таким сильным, что он чувствовал его как тяжесть в мышцах ног, как сжатие в горле. Оно боролся с холодным, отточенным как клинок, расчетом, с голосом разума, который шептал о рисках, о последствиях, о том, какую бурю может вызвать один неверный шаг, сделанный здесь, среди этой грязи и крови, вдали от глаз, но не от слухов. Он снова повернул голову и посмотрел в ту сторону, куда она ушла, его взгляд будто пронзает стволы деревьев, пытаясь разглядеть её силуэт. Его рука, лежавшая на колене, поднялась, и он коснулся пальцами подбородка, начиная медленно, почти нервно потирать его, будто пытаясь стереть невидимое пятно стыда, нерешительности или, наоборот, разжечь тлеющее в глубине души пламя. В его валирийских глазах, обычно таких насмешливых и уверенных, сейчас бушевала жестокая, безмолвная внутренняя борьба между огненным, первобытным порывом крови Таргариенов и ледяной, сковывающей необходимостью сохранять видимость, играть по правилам, которые он сам же так презирал.

***

Глубоко в каменном чреве прибрежной скалы, куда едва проникал тусклый серый свет снаружи, царил подземный ад. Воздух в этой естественной темнице-пещере был не просто спёртым; он был густым, тяжёлым и леденящим, словно сама скала впитывала в себя отчаяние и выдыхала его обратно ледяным паром. Он был насыщен запахами: сыростью векового камня, резкой морской солью, впитавшейся в стены, и чем-то невыразимо отталкивающим — сладковатым душком гноя, едкой медью крови и кислым запахом человеческого страха, смешанного с мочой и рвотой. Естественные расщелины и ниши были наскоро превращены в камеры. Проходы в них перегородили грубыми, сколоченными на скорую руку решётками из обломков корабельных мачт, ящиков и всего, что попало под руку. Дерево было щербатым, с занозами, и сквозь широкие щели было видно лишь смутное движение в темноте, мелькание бледной кожи, сверкание испуганных глаз. Но главным были не виды, а звуки. Они наполняли пещеру оглушительной, безумной какофонией, от которой звенело в ушах и сжималось сердце. Из одной из дальних камер, за самой массивной решёткой, вырывались пронзительные, раздирающие глотку крики. Это был не крик ярости или протеста, а чистый, животный визг на грани человеческих возможностей, от которого кровь стыла в жилах. Он взмывал вверх, достигал пика и так же внезапно обрывался, сменяясь приглушёнными, влажными звуками ударов, глухими хрипами и довольным, утробным ворчанием допросчиков. Из-за соседней решётки лился непрерывный, монотонный поток стонов. Это был звук окончательно сломленной воли, когда не оставалось сил даже на крик. Низкие, горловые стоны перемежались слёзными, захлёбывающимися мольбами на ломаном всеобщем языке и гортанных наречиях Трёх Сестер: «Пожалуйста... хватит... я больше не знаю...». Их прерывали резкие, отрывистые, как удар кнута, вопросы: «Где основной лагерь? Сколько кораблей у Крагхаса?» — и в ответ раздавался новый, душераздирающий вопль, на этот раз рождённый не столько от физической боли, сколько от безысходности. Стражи, стоявшие у входа и вдоль главного прохода, были похожи на каменные изваяния. Их доспехи и лица были скрыты в глубоких тенях, и они смотрели в пустоту, стараясь не видеть и не слышать. Их работа заключалась не в том, чтобы останавливать пытки, а в том, чтобы следить, чтобы их жертвы не сбежали и чтобы никто посторонний не проник внутрь. Они были частью этого механизма, безмолвными часовыми на краю человеческого страдания. Это место было чёрной дырой, куда бесследно исчезали пленные, место, где из людей выжимали информацию, как из лимонов сок, не гнушаясь никакими средствами. Здесь, в каменном мешке стиралась грань между людьми и животными, а понятия милосердия и сострадания казались сказками из другой, давно забытой жизни. В одной из ниш, скупо отгороженной грубой решёткой, сколоченной из обломков, царила своя, тихая и оттого ещё более зловещая и пронзительная картина, затмевающая весь окружающий ужас своей личной, почти интимной трагедией. Мейстр Харроу, человек опустился на колени на холодный, проступающий влагой камень. Его собственная ряса была в пыли и бурых пятнах. Перед ним, на разостланном потёртом, некогда красном, а ныне грязно-буром плаще, лежала женщина. Её рыжие волосы, некогда, должно быть, пылавшие ярким медным огнём, теперь были тусклыми, безжизненными прядями, слипшимися от пота, солёной воды и уличной грязи. Лицо её, исхудавшее до неузнаваемости и мертвенно-бледное, было искажено гримасой немого, всепоглощающего страдания; мелкая испарина серебрилась на её лбу и висках, сливаясь с высохшими руслами слёз и грязью. С губами, сжатыми в тонкую, белую от напряжения ниточку, Харроу осторожно, почти благоговейно, взял её запястье. Кожа под его пальцами была холодной и липкой. Его пальцы, привыкшие к работе с целебными травами, хрупкими свитками и хирургическими инструментами, нащупали под ней слабый, едва уловимый, нитевидный пульс. Он бился неровно, трепетно и беспомощно, как крыло пойманной птицы, чувствующей приближение конца. Тяжело, с хрипом выдохнув, мейстр медленно, с бесконечной усталостью, покачал своей седой головой — её жизненные силы, и без того подточенные лишениями и сломленными амбициями, таяли на глазах, поглощаемые тем чудовищным процессом, что запустила её природа, невзирая на ужас внешних обстоятельств. Его взгляд нехотя скользнул ниже, вдоль её измождённого тела, к её ногам, согнутым в коленях и инстинктивно поджатым в той позе, что не требовала слов. Ему не нужно было проводить тщательный или унизительный осмотр — ужасающая правда была очевидна без него. Сама неестественная скованность её бёдер, специфический, тяжёлый запах родов, смешивающийся с общим смрадом, и тот незримый ореол надрывного напряжения, что витал вокруг её таза, кричали об одном красноречивее любых слов и диагнозов. И как будто в подтверждение его мыслей, рыжеволосая женщина сдавленно, почти шёпотом, выдохнула. Но это не был стон, вызванный внешней болью от побоев или ран, это был звук, идущий из самых глубин. Её пальцы, бледные и худые, с новой силой вцепились в грубую ткань плаща под ней, суставы выступили наружу, белые от напряжения. По её лицу, запрокинутому к тёмному, покрытому копотью своду пещеры, скатилась очередная одинокая, солёная слеза, проложившая чистый след на грязной коже. Она чувствовала это всем своим существом, каждой фиброй своего измученного тела, неумолимое, мощное, повелительное движение в самой гадкой части её чрева. Схватка, настоящая и неотвратимая. Ребёнок, чьё зачатие произошло уже в походе. И ему, невинному и ничего не ведающему, предстояло явиться на свет не в тепле и безопасности уютного покоя, а здесь, в этом каменном гробу, под леденящий душу сбор чужих предсмертных хрипов и криков агонии, в мире, который встречал его не колыбелью и ласковыми руками, а холодом жестокости, равнодушия и всепоглощающего отчаяния. Внезапно в нише послышались тяжёлые шаги. В проёме решётки, отбрасывая длинную тень на влажные камни, возникла высокая, подтянутая фигура сира Харвина Стронга. Его взгляд скользнул по сгорбленной спине мейстра, а затем безразлично упал на женщину. Он не моргнул, не отвернулся, но его ноздри чуть вздрогнули, уловив запах, который был гуще, тяжелее и отталкивающе инее, чем знакомый металлический дух крови и пота. Это была едкая, терпкая вонь мочи, смешанная со сладковатым запахом инфекции и чётким, неоспоримым ароматом родов — женщина определенно была нездорова, её тело, и без того истощённое до предела, проигрывало свою последнюю, тихую битву. — К чему вас вызвали, мейстр Харроу? — его голос прозвучал ровно. Он стоял, заложив руки за спину, его чистая, без единой морщины туника резко контрастировала с грязью и страданием вокруг, — Ей снова плохо? С ней что-то не так? Старый мейстр не поднял глаз, его взгляд был прикован к бледному лицу женщины. Он лишь медленно кивнул в её сторону, в тот момент, когда её тело вновь скрючилось от беззвучной, но оттого не менее мучительной судороги. — Нет, сир, — его голос был хриплым, пропахшим дымом и бессилием, — На этот раз дело не в лихорадке и не в ранах. Ребёнок... решил явиться на свет. Прямо сейчас. Здесь. Харвин замер на мгновение. Его пронзительный взгляд на секунду стал острее, тяжелее, оценивающим уже не конкретного человека, а ситуацию в целом — её риски, последствия и бесполезность. Он медленно, обдуманно кивнул, его тонкие губы сжались в твёрдую полоску. — Неудачное время, — произнёс он сухо, отстранённо. Веспер с силой, на которую, казалось, у её истощённого тела не должно было остаться сил, поджала губы, пытаясь загнать обратно стон, рвавшийся из горла. Её взгляд, полный не физической боли, а жгучего, всепоглощающего самоотвращения, скользнул по фигуре Харвина. — И без тебя знаю, пес ты плешивый... — прошипела она, и в её хрипом шепоте слышалась не злоба к нему, а яростная ненависть к самой себе, к своей слабости, к этому месту и ко всему, что привело её сюда. Её слова потонули в новом, мощном спазме, что прокатился по её животу, выгибая спину неестественной дугой. Она закусила губу до крови, пытаясь подавить крик, но её тело жило своей собственной, древней и безжалостной жизнью. Пальцы, бледные и худые, с новой, дикой силой впились в грубую ткань плаща под ней, и раздался короткий, сухой звук рвущейся нити. В её глазах, затуманенных болью и отчаянием, не было и тени материнского ожидания или надежды. Лишь горькое, беспросветное предчувствие нового, непосильного бремени. Когда мейстр Харроу, бормоча что-то успокаивающее и бессмысленное в этой яме ужаса, засуетился, готовясь принять ребёнка, губы Веспер зашевелились. Она не молилась. Не звала Богов. Сквозь сжатые зубы, меж хриплых вздохов, вырывались не благословения, а горькие, отчаянные слова, обращённые к невидимому ещё младенцу, насильно пробивавшему себе путь в мир. — ...Чтоб ты... не жил... — выдохнула она, и в словах этих была не злоба к невинной душе, а проклятие той доли, что ждала его, — ...в этом аду... как я... Жгучий как крапива. Лучше бы... не рождался... Это было не проклятие плоти и крови, а проклятие самой судьбы, жестокой и несправедливой, обрекавшей дитя на жизнь, которая в её глазах была хуже небытия. Каждое слово было выстрадано, каждое — пропитано горечью её собственного падения и страдания, в котором она видела и будущее своего ребёнка. Крик, который она так отчаянно пыталась сдержать, вырвался наружу, глухой, рваный звук, напоминающий предсмертный вой раненого зверя. Харроу торопливо отер пот со лба, руки его дрожали, но он действовал с той отточенной механичностью, которая оставалась единственной соломинкой в этом море отчаяния. Он знал, что исход предрешен, и все же не мог сдаться. Схватка накатывала волной, каждая последующая больнее и яростнее предыдущей. Веспер вцепилась в плащ так, что побелели костяшки пальцев, и из её груди вырвалось утробное рычание. «Чтоб тебя…», — задыхалась она между приступами, слова терялись в хрипах и стонах, — «…черви сожрали… чтоб не знал счастья… чтоб проклятие моё… с тобой всю жизнь… шло рука об руку…». Она чувствовала, как её разрывает изнутри, как жизнь покидает её, увлекая за собой остатки надежды. Её крики, уже не слова, а лишь животные вопли, заполнили нишу, смешиваясь с смрадом и предсмертными хрипами, доносящимися из других камер. Харроу наклонился ближе, стараясь разглядеть хоть что-то в полумраке. Он видел корону рыжих волос, мокрую от пота и крови, и понял, что всё идет не так, как должно. — Боги, помогите… — прошептал он беззвучно, понимая, что сейчас начнется настоящий ад. В глазах Веспер больше не было боли, лишь дикий, безумный ужас. Стиснув зубы до скрипа, Веспер содрогалась в агонии. Каждая новая схватка разрывала ее изнутри, словно лезвиями, и сквозь пелену боли она бормотала, захлебываясь в собственных слезах: «…Лучше бы сгинул… в утробе… не видел света…»., пока Мейстр Харроу неуклюже пытался помочь, его дрожащие руки, привыкшие к аккуратности, с трудом находили опору в этом хаосе плоти и страдания. Боль достигла своего апогея, затмив всё остальные чувства. Тело Веспер извивалось, как пойманная рыба, ее горло издавало хриплые, нечеловеческие звуки. Она чувствовала, как что-то неминуемо рвется внутри, и снова прошептала, уже почти беззвучно: «Умри… пожалуйста… умри…». Лицо Веспер исказилось гримасой нечеловеческого усилия. С каждой новой схваткой она всё глубже проваливалась в пучину, где боль и отчаяние сливались в единое целое. И вот, в момент наивысшего напряжения, из чрева выскользнуло что-то мокрое, скользкое и живое. Мейстр Харроу, привычным движением, подхватил новорожденного и принялся торопливо обтирать его от слизи и крови. Сосредоточенное лицо мейстра дрогнуло: ребёнок, вопреки всем ожиданиям, оказался смуглым, с волосами цвета воронова крыла. Кожа его темнее, чем у Кормильца краба, и в облике просматривались черты, чуждые этим краям. Харвин тяжело вздохнул. Теперь предстояло решить, что делать с ребёнком. Его могли убить в приступе ярости, как напоминание о его происхождении. Или использовать, как разменную монету. Взгляд Харроу, полный усталости и сочувствия, упал на ослабевшую Веспер. Он знал, что она не выживет. Её тело истощено, а дух сломлен. Он поднёс ребёнка к ней, но она даже не взглянула в его сторону. Её глаза были закрыты, а губы беззвучно шептали проклятия и мольбы об избавлении. Мейстру оставалось лишь положить младенца рядом с ней, в надежде, что хоть на последнем издыхании она почувствует тепло его тела. Харвин наблюдал за сценой с непроницаемым лицом. Он знал, что долго так продолжаться не может. Рано или поздно кто-то придёт, и тогда придётся принимать решение. Но сейчас, в этот короткий миг тишины и отчаяния, он позволил себе просто стоять и смотреть, как рождается новая жизнь в самом сердце ада. — Убирайся… Унеси это… — прошептала Веспер. Голос дрожал, словно осенний лист на ветру. Глаза, обычно такие яркие, сейчас потемнели и смотрели куда-то сквозь Харвина, сквозь комнату, сквозь все, — Раздирающее создание… а не дитя… Харвин, встревоженный её состоянием, прижал ребенка крепче к себе. — Не хочешь держать, так скажи, как назвать. Веспер вздрогнула, словно от удара. — Хоть поганой саранчой… Все раздирал… Какой жгучий… Крапива… В комнате повисла густая, тягучая тишина. Только потрескивание дров в камине нарушало её. Харвин молчал, не зная, что сказать, что сделать. Мужчина замер на мгновение, его плечи, обычно такие прямые и неуязвимые, под тяжестью происходящего слегка ссутулились. Он медленно, с видом глубочайшей усталости, провёл ладонью ото лба к подбородку, словно стирая с себя не только пот, но и липкую пелену чужих страданий. Его взгляд, обычно холодный и аналитичный, теперь был устремлён в пустоту, но в его глубине бушевала немая буря. Наконец, он перевёл его на мейстра, и голос его прозвучал приглушённо, почти устало, но с непререкаемой твёрдостью: — Мейстр Харроу, — произнёс он, и слова его падали, как камни в болото, — Заверни ребёнка. Во что найдёшь. Чистую тряпицу, обрывок плаща... Не важно, — он бросил короткий, беглый взгляд на крошечное, сморщенное личико, которое уже начало синеть и шевелить губками в поисках груди, которой ему никогда не познать, — Отправлю девочку с ночным кораблём на Дрифтмарк. Как только следующее судно будет отплывать за провизией. Пусть там уже разбираются с этим... наследием. Наша задача здесь — добывать информацию и бороться, а не нянчить младенцев. Веспер, чьё дыхание стало едва слышным, прерывистым хрипом, лежала с закрытыми глазами, её рыжие волосы раскидались по грязному плащу мрачным ореолом. Казалось, жизнь уже покинула её, но её губы, синие и потрескавшиеся, внезапно шевельнулись. Словно даже на самом пороге небытия, в агонии последнего выдоха, её дух, гордый и яростный, отказывался уходить, не излив всю свою горечь. — Увози... — прошептала она, и в этом едва слышном, похожем на шелест пепла, звуке не было ни капли облегчения или просьбы. Это было проклятие, выдохнутое с последними остатками сил, ядовитое и неумолимое, — Увози... Она сделала мучительную, бесконечно долгую паузу, пытаясь втянуть в свои спавшиеся лёгкие хоть глоток отравленного воздуха пещеры. — Меня... сожгло изнутри... всё... — её голос был слабым, — Но... помяни моё слово! Её веки дрогнули, приоткрыв на мгновение мутную, угасающую синеву её глаз, но не для того, чтобы увидеть мир, а чтобы излить на него свою последнюю волю. Она собрала всю свою выстраданную ненависть, всю боль, всё своё сгоревшее дотла «я» в это финальное, страшное пророчество. — Ты сам сгоришь. Я сгорела, умерев, а ты сгоришь заживо, видя... только свой конец. С этими словами, выжатыми из самой глубины её уничтоженной души, её тело окончательно обмякло. Последнее напряжение, державшее её на плаву, исчезло. Тихий, ледяной покой наконец-то сошёл на её измученные, искажённые черты, смыв с них гримасу боли и оставив лишь пустоту. Но её проклятие, тяжёлое, зловещее и липкое, как смола, повисло в спёртом, наполненном смертью воздухе пещеры. Оно витало между мокрыми камнями, смешивалось со стонами и криками, становясь частью самого ада. Харвин Стронг стоял неподвижно, его взгляд скользнул по безжизненному телу Веспер с тем же отстранённым безразличием, с каким инспектор осматривает испорченный товар. Её предсмертные проклятия, казалось, не достигли его сознания, отскочив от брони его прагматизма, как горох от стены. Его внимание было полностью приковано к крошечной, тёмноволосой девочке, которую мейстр Харроу, дрожащими руками, заворачивал в относительно чистый обрывок ткани. Когда старый мейстр, с трудом поднимая на него глаза, задал вопрос, его голос был слабым от усталости и пережитого ужаса: —Сир... Так какое её имя? Что сказать матросам на корабле? Харвин не стал раздумывать. Его ответ был быстрым, холодным и лишённым всякой сентиментальности, словно он отдавал распоряжение о поставке провианта. — Вы же слышали, — произнёс он, его голос ровный и безразличный, — Она называла её жгучей. Как крапива, — он коротко взглянул на свёрток в руках мейстра, — До берега девочка будет Крапивой. А там, на Дрифтмарке, я полагаю, хватит ума дать ей приличное имя. В его словах не было пренебрежения. Было понимание, что это клеймо, данное в агонии, и тихое желание, чтобы у ребёнка был шанс его стряхнуть. Он развернулся и вышел из камеры, но на сей раз его уход не казался таким безучастным. В нём была тяжесть человека, который, даже следуя долгу, не мог полностью отгородиться от чужой боли.

***

Тишина грота была не просто отсутствием звука, она была густой, бархатной и целительной, наполненной лишь мелодичным эхом падающих с потолка капель и мягким плеском, что издавало её собственное тело, входящее в воду. Девушка ступила в озеро медленно, почти ритуально, позволив леденящей прохладе подниматься вверх по лодыжкам, икрам, бёдрам. Вода была не просто холодной, она была обжигающе-ледяной, живым потоком, который заставлял её кожу покрываться мурашками и тут же пробуждал каждую уставшую клетку, смывая оцепенение и усталость. Этот резкий, чистый контраст с удушающей жарой битвы, липким потом и въевшейся в поры пылью лагеря заставил её содрогнуться — но это была сладостная дрожь очищения. Она погружалась глубже, и вода нежно ласкала её обнажённое тело, омывая каждый изгиб, каждый мелкий шрам. Её руки, сильные, с упругими мышцами и тонкими, но заметными царапинками от ударов меча и трения драконьей уздечки, скользили по её бёдрам, смывая серую, въевшуюся плёнку пота, дорожной грязи и чужой крови. Она провела ладонями по плоскому, напряжённому животу, чувствуя под тонкой, бледной, почти сияющей в полумраке кожей игру уставших мышц, и с глубинным, почти животным наслаждением ощутила, как грязь отступает, уступая место чистоте и первозданной гладкости. Запрокинув голову, она окунула в воду свои серебристые волосы. Они распустились вокруг её лица и плеч, словно ореол из бледных водорослей или жидкого лунного света. Она с наслаждением втерла в них длинные, гибкие пальцы, вспенивая воду, смывая стойкий, приторный запах дыма, гари и смерти, который, казалось, въелся в самую их структуру за последние недели. Вода струилась по её длинной, изящной шее, огибала хрупкие ключицы, омывала высокую, упругую грудь с потемневшими ареолами, напряжённые соски от прохлады, и она закрыла глаза, позволив себе эту редкую, мимолётную, но такую желанную слабость. Её тело, готовое в любой миг к бою или полёту, наконец-то полностью расслабилось. Длинные, стройные, но сильные ноги, привыкшие сжимать бока Среброкрылой в полёте и твёрдо стоять на земле, теперь безвольно покоились в прохладной воде, их мышцы мягко пружинились при каждом движении. Каждая пора, каждый нерв, каждый уставший мускул жадно впитывали ощущение абсолютной чистоты и животворящей прохлады. Это было не просто омовение. Это был своеобразный ритуал очищения, смывающий с себя не только физическую грязь, но и тяжёлый, невидимый груз недавней резни, напряжённые, оценивающие взгляды, ядовитые шепоты врагов и всю ту липкую, опутывающую паутину военной рутины. На её обычно озабоченном, сосредоточенном или суровом лице появилось выражение почти блаженного, безмятежного покоя. Легкие морщинки у глаз разгладились, губы, обычно плотно сжатые, смягчились. На мгновение она перестала быть той, кем её видели, кем она должна была быть. Она была просто женщиной, просто Валейной, наслаждающейся пронзительной прохладой чистой воды в благословенной тишине подземного грота, смывая с себя пепел войны и впитывая в себя целительную, первозданную силу уединения и покоя. Она набрала в сложенные лодочкой ладони чистой, хрустально-леденящей воды и с почти детским наслаждением поднесла их к лицу. Прохлада омыла её кожу, смывая последние, въевшиеся следы пепла с век и солёную горечь пота с губ. В тишине грота эхом отдавалось её ровное дыхание. На её усталом, но очищенном и оттого юном лице на мгновение появилась лёгкая, по-настоящему беззаботная улыбка — редкий, драгоценный дар в последние недели, полные крови и напряжения. Поглощённая блаженством полного уединения, она не уловила за спиной тихих, осторожных шагов, которые сливались с мелодией падающих капель. Желая продлить это хрупкое ощущение невесомости и полного отрешения от мира, она сделала глубокий, размеренный вдох и погрузилась под воду. Внешний мир исчез, сменившись гулкой, изумрудно-молочной тишиной, где единственным звуком был ровный стук её собственного сердца. Она парила в прохладной толще, закрыв глаза, позволив мышцам спины, шеи и плеч наконец-то обмякнуть. Её серебристые волосы распустились вокруг неё живым сиянием, мягко колышась в такт подводным течениям. Именно в этот миг абсолютного, бездумного покоя она почувствовала это — внезапное, твёрдое и неоспоримое прикосновение чужих рук, которые с уверенной силой обхватили её за обнажённую талию под водой. Её глаза широко распахнулись в немом изумлении и мгновенно вспыхнувшей тревоге, нарушив безмятежную маску погружения. Адреналин ударил в виски, смывая остатки расслабления. Инстинкт самосохранения взял верх над изумлением. Она резко, с силой оттолкнулась от скользкого дна и стремительно вынырнула, разрывая зеркальную поверхность воды с громким, хлёстким плеском. Отфыркиваясь и с силой сплёвывая струйку воды, непрошено залившейся в рот, она резко, почти по-змеиному, обернулась на источник прикосновения. Сердце бешено колотилось где-то в горле, а всё её тело, секунду назад расслабленное, вновь превратилось в тугую пружину, готовую к обороне или атаке. Каждая капля, скатывающаяся с её ресниц, казалась ей секундой потерянной бдительности. Валейна замерла. Её взгляд, широкий от изумления и вспыхнувшей тревоги, упираясь в высокую, знакомую фигуру, возвышающуюся над водой в паре шагов от неё. Деймон. Он стоял по пояс в воде, его торс, покрытый паутиной старых, побелевших шрамов и упругой, рельефной мускулатурой, был обнажён, а мокрые серебристые волосы тяжёлыми прядями прилипли ко лбу, к шее и резким скулам. Он не двигался, не пытался приблизиться, лишь смотрел на неё с тем самым глубоким и безжалостно пожирающим интересом, который она знала слишком хорошо, — взглядом, способным раздеть душу догола. — Что ты творишь, дядя? — выдохнула она, и её голос, обычно такой ровный и властный, сейчас дрожал от сдерживаемой ярости и резко, как удар кинжалом, вспыхнувшей тревоги. Вода, стекающая с её тела, вдруг показалась ей не освежающей, а ледяной, пронизывающей до костей. Уголок его губ дрогнул в намёке на медленную, самоуверенную усмешку. — Решил составить компанию, — парировал он. Его бархатный, с лёгкой хрипотцой голос был нарочито спокоен, но его взгляд, тяжёлый, влажный и откровенно оценивающий, скользил по её обнажённым плечам, по ключицам, по смутным, скрытым искажённой водной гладью изгибам её груди и талии, выискивая и отмечая каждую знакомую и новую черту, — В одиночестве купаться, племянница, скучновато. Да и вода, и правда, приятная. Но на Валейну его привычный, провокационный взгляд не произвёл ни капли прежнего эффекта — того смущения, что порой прорывалось сквозь её ледяную маску, того молчаливого вызова, что зажигал между ними ток опасного напряжения. Её лицо, очищенное водой, пылало теперь чистым и яростным гневом. Её пальцы сжались в твёрдые кулаки под водой, ногти впиваясь в ладони. — Именно в этот момент? — её голос зазвенел, прорезая тихую мелодию грота, как стекло, — Что ты делаешь? Нам нельзя..! В этом коротком, отчаянном слове — «нельзя» — заключалось всё: нерасторжимая кровная связь, давившая на них грузом, хрупкая политика двора, долг перед семьёй и короной, «проклятие» их рода и те непроходимые, невидимые, но стальные границы, что висели между ними, раскаляясь от их близости. Это был не просто протест против вторжения, это был сдавленный крик отчаяния и предупреждения против той смертельно опасной игры с огнём, в которую он с таким упоением всегда пытался их втянуть. — Ты стала слишком подверженной правилам, племянница, — произнёс он, и в его бархатном голосе с хрипотцой прозвучала не простая насмешка, а нечто гораздо более опасное — холодное разочарование и безрассудный вызов самой сути её натуры, — Прячешься за условностями, как за каменной стеной. Как будто в твоих жилах течёт не огонь Валирии, а ледяная вода Семерых. Как будто ты не чувствуешь того же пламени, что пожирает и меня. Валейна, не сводя с него своего фиолетового, пылающего гневом взгляда, резко, почти отрывисто выпрямила руку, выставив вперёд ладонь с напряжёнными пальцами — чёткий, недвусмысленный жест, останавливающий не только его физическое приближение, но и саму нависшую в воздухе тягучую опасность их близости. — Стой. Не подходи, — голос был низким, твёрдым и неумолимым, как удар клинка о щит, не оставляя ни пяди для возражений или привычных игр. Она сделала шаг назад, затем ещё один, отходя глубже к шершавой, прохладной стене грота, чувствуя её твёрдую опору за спиной. Вода с тихим, предательским плеском расступалась перед ней. Под его пристальным, обжигающим взглядом, ощущая его на каждой клеточке своей обнажённой кожи, она погрузилась чуть ниже, так чтобы темная вода достигла её ключиц, скрыв от его глаз то, что ещё секунду назад было открыто. Это было жалкое, хрупкое укрытие, но единственно возможная в данный миг преграда. — Нам лучше не переступать границы дозволенного, Деймон, — сказала она, — Это может плохо обернуться. Не только позором. Это расколет и без того хрупкий мир, который мы едва держим. Для нас обоих. И для всего, что мы... Что я пытаюсь сохранить. Деймон не сводил с неё пристального взгляда, в котором бушевала целая буря: ярость от её сопротивления, досада на её непреклонность и та самая неуловимая, тёмная родственность душ, что всегда тянула их друг к другу, как магнит. Затем он тяжело, почти с глухим рычанием, вздохнул, и это был звук не поражения, а вынужденного, временного смирения перед необходимостью иного, более тонкого подхода. Он мощно, почти по-звериному, толкнулся ногами от илистого дна и несколькими широкими, плавными движениями подплыл ближе. Он не вставал, не пытался доминировать, а опустился в воду рядом с ней, устроившись на подводном выступе скалы так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Вода плеснулась от его движения, прохладные брызги коснулись её плеча, словно подчёркивая его близость. Валейна не повернула к нему головы. Она упрямо смотрела прямо перед собой на тёмную, неподвижную гладь воды, её профиль был высечен из мрамора — напряжённым и непроницаемым. Но всё её тело, каждый нерв, ощущало тепло его плеча в сантиметрах от своего, слышало каждый его вдох и выдох, отдававшийся эхом в тишине грота. Он медленно повернул голову к ней, его мокрые серебристые пряди, тёмные от воды, касались его скулы. — Так скажи мне, — его голос прозвучал тише, но приобрёл густую, вязкую насыщенность, словно тёплый мёд, — Что именно ты пытаешься сохранить? Эту жалкую, зыбкую видимость приличий, за которую цепляются слабаки? Тот хрупкий, давно прогнивший мир, что треснул по всем швам ещё до нашего с тобой рождения? Валейна лишь крепче, до побеления, поджала губы, её челюстные мышцы напряглись, выдавая внутреннюю борьбу. Она не отвечала, выдавая своём смятение лишь побелевшими костяшками пальцев, так сильно сжатых под водой, что они, казалось, вот-вот проткнут кожу. Он не стал ждать ответа, который, как знал, не последует — не потому, что его не было, а потому, что она не позволила бы себе его вымолвить. —Я знаю, что ты чувствуешь то же, что и я, — продолжил принц, — Ту же пустоту, что гложет изнутри. То же дикое, неукротимое пламя, для которого в этом тесном мире условностей и долга нет ни выхода, ни пищи, — он сделал паузу, позволяя словам, как яду, медленно просачиваться сквозь трещины в её броне, — Мы оба прячем его, играем в свои роли. Ты — образец добродетели, я — Порочный принц. Но это всего лишь маски, — мужчина придвинулся на палец ближе, и его плечо почти коснулось её, — Пора, Валейна. Пора разрушить эту стену между нами. Хотя бы здесь, в этой пещере. Хотя бы сейчас. Валейна не смотрела на него. Её взгляд был прикован к тёмной воде, в которой отражались расплывчатые тени свода. Голос её прозвучал тихо, но с бездонной, выстраданной горечью, в которой слышался шелест опавших листьев и эхо давно забытых шагов. — И что это изменит? — прошептала она, и в её голосе звенела та самая прохлада, что витала в королевском лесу в тот день, — Мы уже прошли ту пору, когда всё можно было исправить или вернуть. Мы упустили всё. Ещё тогда, в Королевском лесу. Она говорила не только о них. Она говорила о невинности, растоптанной под кронами древних деревьев, о простых выборах, что казались такими ясными на залитых солнцем полянах, о времени, когда их связь была лишь опасной игрой, а не проклятием, отягощённым грузом предательства, долга и пролитой крови семьи. Деймон не спорил. Он смотрел на её профиль, на влажные ресницы и напряжённую линию губ, словно видя перед собой не женщину в воде, а ту самую девчонку с сияющими глазами, что когда-то смело шла за ним в чащу. В его глазах не было ни торжества, ни нетерпения — лишь та же старая, вечная боль и упрямая решимость, что родилась в тени тех же дубов. — Может, и не всё, — ответил он так же тихо, его голос был грубым от сдерживаемых эмоций, словно в нём застряли колючки того самого леса, — Может, среди этих скал мы сможем найти то, что потеряли среди деревьев. И тогда его рука — не грубая, не требующая, а скорее ищущая, словно протянутая через годы — медленно коснулась её спины. Ладонь легла на её влажную кожу между лопаток, и это прикосновение было одновременно и шоком, и признанием, и немым вопросом, который он задал ей когда-то среди мха и папоротников. Валейна не отпрянула. Она не двинулась с места. Она лишь закрыла глаза, словно пытаясь скрыться от невыносимой тяжести момента, от этого прикосновения, которое жгло сильнее любого пламени и было насыщено памятью о земле под ногами, о запахе хвои и о несбывшихся надеждах. Из её груди вырвался сдавленный, почти беззвучный стон, больше похожий на выдох, на сломленную молитву, затерянную в лесной чаще. — Деймон. В этом одном слове, произнесённом шёпотом, заключалось всё: отчаянная мольба остановиться, горькое признание его правоты и тысяча невысказанных воспоминаний, что нахлынули на неё, сметая все доводы разума — шепот листвы, тень от его плеча, падавшая на неё тогда, и осознание того, что с того самого дня ничто уже не будет прежним. Он не двигался резко, не пытался взять её силой. Его приближение было медленным, неумолимым, как прилив. Он чувствовал, как её спина под его ладонью напряглась в твёрдую струну, но она не отпрянула. Это молчаливое сопротивление, эта неподвижность были для него знаком, которого он ждал. Его лицо приблизилось к её щеке, и она почувствовала его дыхание — тёплое и влажное на её холодной, освежённой водой коже. Он не смотрел ей в глаза, его взгляд был прикован к её чертам, которые он знал лучше, чем свои собственные. Сначала его губы, прохладные и мягкие, коснулись её скулы. Это было едва уловимое прикосновение, похожее на падение капли с потолка грота, но оно зажгло на её коже огонь. Она замерла, не дыша. Затем его губы скользнули ниже, к углу её упрямо сжатого рта, к линии подбородка. Каждое прикосновение было безмолвным вопросом, исповедью, написанной не словами, а кожей. Он целовал её так, словно прощупывал почву, искал малейшую трещину в её ледяной броне, слабину в её воле. Валейна попыталась отстраниться, слабый, почти рефлекторный рывок головой в сторону. —Довольно, — выдохнула она, но её голос прозвучал слабо и безнадёжно, потерявшись в тихом плеске воды. Он проигнорировал её попытку, его рука на её спине мягко, но неотвратимо удерживала её на месте. Его губы нашли её ухо, и она почувствовала, как всё её тело содрогнулось от этого интимного, запретного прикосновения. Он не стал целовать её там, лишь прикоснулся губами к мочке, а затем его голос, низкий, бархатный и проникающий прямо в самое нутро, прозвучал тихим шепотом, который был громче любого крика в тишине грота. — Я знаю, что сломал тебя тогда, среди тех деревьев, — прошептал он, и его слова были обжигающими, как его дыхание. Это не было прямое «прости». Это было признание. Признание её боли, её утраты, — Я знаю, что оставил тебя одну нести нашу общую тяжесть. И знаю, что шрамы от этого глубже, чем любой меч мог бы оставить. Она затрясла головой, отчаянно пытаясь вырваться из паутины его слов и прикосновений. —Прекрати... Деймон, умоляю... Но её «умоляю» уже не было приказом. Оно было мольбой, полной отчаяния и давно подавляемой слабости. Её руки, сжатые в кулаки, разжались под водой, пальцы беспомощно задрожали. — Я был слепым, — продолжал он шептать, его губы скользнули по её щеке к виску, — Глупым, самонадеянным, как мальчишка, который думает, что может играть с огнём и не обжечь самое дорогое, что у него было. Я сжёг мост между нами собственными руками. И с тех пор каждый день, глядя на тебя, я вижу пепел того, что мы могли бы иметь. Он наконец позволил ей немного отклониться, чтобы встретиться с ней взглядом. Его фиолетовые глаза, обычно полные насмешки и вызова, сейчас были бездонными, серьёзными и до боли откровенными. В них не было ни капли привычного позёрства, лишь сырая, неприкрытая правда, которую он так тщательно скрывал все эти годы. — И за это... За каждый день этой пустоты я прошу у тебя прощения. Не словами, которые ничего не стоят. А вот так. И он снова поцеловал её. На этот раз его губы нашли её губы — нежно, почти с благоговением, как будто прикасаясь к чему-то хрупкому и священному, что он когда-то разбил и теперь пытался собрать воедино. Она замерла, словно подстреленная птица, в тот миг, когда его губы коснулись её. Всё её существо, каждая клеточка, взвыло в немом протесте, но тело онемело, парализованное шоком и давно подавляемым голодом. Внутри неё рухнула плотина, и сквозь трещины хлынули воспоминания, но не яростные или обвиняющие, а обманчиво-нежные: его смех в сумраке королевского леса, тепло его руки на её талии во время их первого танца, призрачное обещание счастья, которое он когда-то нашептывал ей на рассвете. Её собственные губы сначала оставались холодными и безжизненными, как мрамор под его настойчивым, но удивительно мягким напором. Он не торопил её, его поцелуй был вопросом, а не требованием. И тогда, предательски медленно, её плоть начала оживать вопреки воле разума. Лёд растаял, и её губы дрогнули, отозвавшись едва заметным, почти неуловимым движением. Это было подобно первому трепетному вздоху после долгой зимы. Затем — сильнее. Её рот начал двигаться в унисон с его, неуверенно, нерешительно, но безошибочно отвечая. Это было движение, полное такой давно забытой нежности, такой мучительной близости, что у неё перехватило дыхание. В этом мгновенном отклике не было ни расчёта, ни долга, лишь чистая, животная правда той связи, что пылала в их крови. Она позволила себе этот миг полного самообмана, чувствуя, как пламя, которое она топила в ледяных водах долга, вспыхивает с новой, испепеляющей силой, грозя сжечь дотла все её укрепления. Её руки, безвольно лежавшие в воде, медленно поднялись, нарушая зеркальную гладь тихими кругами. Но не для того, чтобы обвить его шею и прижать ближе. Нет. Они поднялись, чтобы упереться в его мощную, изрезанную шрамами грудь. Сначала слабо, почти как мольба. Но затем её пальцы впились в его мокрую кожу, ладони с силой нажали на твёрдые мышцы, отталкивая его. Она разорвала поцелуй с тихим, надрывным звуком, похожим на стон. Её грудь тяжело вздымалась, выхватывая из спёртого воздуха грота короткие, прерывистые глотки. Вода с тихим плеском стекала с её подбородка, смешиваясь с единственной солёной каплей, скатившейся по щеке. — Я... — её голос сорвался, хриплый и разбитый, едва слышный над шепотом воды, — Я умоляла тебя остановиться, дядя. Но я тебя простила. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и горькие. Её ладони, всё ещё упирающиеся в его грудь, дрожали от напряжения. Она смотрела на него, и в её широко распахнутых, сияющих влажным фиолетовым огнём глазах читалось не отвращение, не гнев, а бездонная, всепоглощающая скорбь. Скорбь по тому, что могло бы быть, и горькое осознание неисправимости прошлого. — Но уже поздно, — прошептала она, — Слишком поздно для нас. Это не было отталкиванием. Это было прощанием. Признанием того, что никакой поцелуй, даже самый искренний, не сможет воскресить мёртвое и склеить осколки разбитого зеркала их общей судьбы. Мост сожжён. И они оба стояли по разные стороны пропасти, понимая, что даже протянутая рука уже не достанет до другого берега. Она отпрянула, будто её хлестнули по лицу, резко развернувшись к нему спиной. Всё её существо сжалось в тугой, болезненный комок. Ладонь вцепилась в собственный лоб, пальцы впились в веки, пытаясь вдавить обратно предательский жар, что пожирал её изнутри. Глаза её не просто жгло — они шипели и искрились, словно раскалённый металл, опущенный в ледяную воду. Она чувствовала, как по её щекам уже ползут невидимые, солёные дорожки, оставляя на коже обжигающие следы стыда и слабости. Но ни одна слеза так и не прорвалась наружу — она сдавила горло, превратив рыдание в беззвучный, давящий кашель, в спазм, сведший диафрагму. Не в силах вынести ни его взгляда, ни собственного отражения в тёмной воде, она резко, почти панически, оттолкнулась от скалы. Её тело, обычно такое грациозное и послушное, двигалось резко и угловато, плеская воду, нарушая безмятежную гладь грота. Каждый взмах руки, каждый толчок ноги был попыткой убежать, отплыть от этой пропасти, в которую она только что заглянула, от той части своей души, что так легко, так позорно откликнулась на его прикосновение. Она проплыла всего несколько ярдов, её спина напряжённо выгнулась, кожа под холодной водой пылала. — Не торопись, племянница. Его голос донёсся до неё спокойный, ровный, будто он всё ещё стоял на том же месте, просто наблюдая. Но в следующее мгновение вода сомкнулась за её спиной. Его руки, не грубые, но и не просящие разрешения, обхватили её сзади, ниже талии. Пальцы впились в мягкие ткани её живота, легко, почти без усилий прижимая её к себе. Её спина, холодная от воды, внезапно ощутила весь жар его обнажённого торса, каждую бугристую мышцу, каждый старый шрам. И тогда, сквозь тонкую, мокрую ткань её исподних, сквозь пропитавшиеся водой штаны, она ощутила его. Твёрдый, налитый кровью, неумолимый напор его желания. Он упирался в изгиб её ягодиц с такой откровенной, животной силой, что у неё перехватило дыхание. Это был не просто намёк, не случайное прикосновение. Это был грубый, физический манифест, окончательный и бесповоротный знак его власти над ситуацией и над её собственным телом, которое, к её ужасу, вовсе не стремилось вырваться. Валейна замерла. Полная парализующей тишины. Вода, воздух, время — всё остановилось. Её собственное тело, предательски, прислушивалось к этому жгучему давлению. Кровь, вопреки воле, прилила к низу живота, ответив на этот вызов тёплой, постыдной волной. В ушах стоял оглушительный звон, заглушавший всё, кроме бешеного стука её сердца и низкого, влажного звука его дыхания у самого уха. Она чувствовала каждый его вдох, каждый изгиб его тела, прижатого к ней. И тот тихий, почти звериный стон, что сорвался с её губ, был стоном не только отчаяния, но и признания — признания силы, которую он всё ещё имел над ней, и того древнего, запретного огня, что они вместе разожгли и который теперь грозил испепелить их обоих. Время в ледяной воде грота застыло, сгустившись вокруг двух тел, сплетённых в немой битве. Её шёпот, сорвавшийся с губ, был не просто звуком — он был сдавленным выдохом самой её души, истерзанной долгом и желанием. — Деймон... Имя прозвучало как приговор и как мольба о пощаде, в которой ей было отказано. Ответом стала его рука — плавное, неумолимое движение, будто скольжение змеи. Ладонь, обжигающе горячая даже сквозь прохладу воды, легла на её шею. Не сдавливая горло, но обхватывая его с властной нежностью, его пальцы впились в напряжённые мышцы, чувствуя под тонкой кожей бешеный, птичий пульс, выбивавший отчаянный ритм её смятения. Он притянул её голову ближе, и его губы коснулись раковины уха не поцелуем, а шёпотом, который обжёг её изнутри. — Лейя. Это прозвище, забытое, как прошлая жизнь, прозвучало не просто как ласковое воспоминание. Оно было ключом, сорвавшим все замки с её памяти, выпустившим на волю призраков былой близости, доверия и той невинности, что они растоптали когда-то в королевском лесу. — Лишь одно слово, — его голос был густым мёдом, затягивающим в сладкую трясину, — Одно слово, Лейя. Ты желаешь этого? Валейна застыла, превратившись в изваяние из мрамора и льда, сквозь которое билась раскалённая лава. Внутри неё бушевала война. Разум, холодный и безжалостный, выстраивал частокол железных «нет». Долг. Престол. Позор. Грех. Каждое слово было гвоздем, вбиваемым в гроб её желания. Но под этим саваном разума тлел иной огонь. Древний, первобытный, унаследованный от драконов. Её желание. Оно не спорило, не кричало. Оно просто было — тяжёлое, налитое жаром, пульсирующее в низу живота в такт его твёрдому, настойчивому возбуждению, что по-прежнему упирался в неё, напоминая о её собственной пустоте, о ледяном одиночестве её постели, о том, что лишь он, проклятый и единственный, мог изгнать этот холод. Молчание между ними стало живым существом — тяжёлым, дышащим, насыщенным запахом влажного камня, их тел и запрета, который вот-вот должен был рухнуть. Она чувствовала, как под его ладонью дико бьётся её сердце, слышала собственное дыхание, сдавленное и прерывистое. И тогда, без единого слова, её тело вынесло приговор. Напряжение, сковывавшее её всё это время, разом ушло. Её спина, твёрдая и негнущаяся, мягко откинулась на его мощную грудь, полностью доверив ему свой вес. Это была не капитуляция, а дар. Доверие, выстраданное годами ненависти и тоски. Её голова упала на его мокрое плечо, и она медленно повернула лицо к нему. Их взгляды встретились. Её фиолетовые глаза, сияющие в полумраке, как отполированные аметисты, были лишены всякой двусмысленности. В них не было ни сомнений, ни страха, ни мольбы. Лишь чистый, обнажённый, безжалостный огонь Валирии. Тот самый, что выжигал города и возводил династии. В её взгляде читался не вопрос, а ясный, недвусмысленный, выстраданный ответ. Приговор был произнесён безмолвно им, но он витал в сыром воздухе, густой и неотвратимый, как предчувствие бури. Она уже всё для себя решила.

***

Четыре месяца спустя.

***

Солнце на Ступенях было холодным и ярким, как отполированное лезвие. Оно слепило глаза, но не грело, а лишь отбрасывало резкие тени от палаток и скал, касаясь девушки, что шла вниз по склону, усыпанному острыми камнями, и каждый шаг отдавался напряжением в её спине. Она двигалась быстро, почти бежала, но её движения были лишены прежней лёгкости и уверенности — в них читалась вынужденная спешка, будто она пыталась убежать от самой себя. Она миновала последний ряд палаток, оставив позади гул голосов и лязг оружия. Впереди лежал пустынный берег, усеянный серой галькой, о которую с тихим шелестом разбивались ледяные волны. Её убежищем стал огромный валун, тёмный и шершавый, поросший жёлтым лишайником. Он лежал у самой воды, как древний страж, отгораживая небольшой кусок берега от любопытных взглядов. Скользнув в узкое пространство между камнем и скалой, она оказалась в ловушке — в маленьком, скрытом от мира уголке, залитом бледным солнечным светом. И здесь, в этой внезапной изоляции, её тело, которое она месяцами держала в ежовых рукавицах, взбунтовалось. Она прижала ладонь к горлу, пальцы впились в кожу, пытаясь сдавить подступающий спазм. Но тошнота поднималась из самых глубин, горячая, солёная, неумолимая волна. Она чувствовала, как мышцы живота судорожно сжимаются, а горло смыкается в болезненном спазме. Слёзы выступили на глазах не от боли, а от бессильного усилия сдержать то, что рвалось наружу. Та хрупкая, прозрачная плёнка самообладания, что скрывала её тайну все эти недели, треснула с тихим, почти слышным хрустом. Она уже не шла, а почти бежала вниз по склону, к самому краю воды, спотыкаясь о скользкие водоросли и острые камни. Её плечи были напряжены, спина выгнута. Отвернувшись от лагеря, от парусов на горизонте, от всего этого мира долга и условностей, она склонилась пополам, уперевшись руками в дрожащие колени. Ещё одна судорога, более мощная, выгнула её спину неестественной дугой. И наконец, с мучительным, глухим, разрывающим звуком, её вырвало. Она стояла, согнувшись в три погибели, опираясь ладонями о колени, и пыталась втянуть в себя воздух, который казался густым и едким. Короткие, прерывистые вдохи не приносили облегчения, лишь раздирали воспалённое горло. На мгновение, короткую, обманчивую секунду, ей показалось, что самая ужасная часть позади. Она попыталась сделать глубокий, ровный вдох, чтобы унять дрожь, бегущую по измождённым ногам. Но её тело было тираном, не признававшим её воли. Новая волна поднялась из самых глубин, стремительная и сокрушительная, выворачивая наизнанку. Её снова выгнуло дугой, на этот раз с такой силой, что в висках застучало, а края зрения поплыли в чёрных пятнах. Она сгребла пряди серебристых волос с лица, судорожно глотая воздух в короткие промежутки между мучительными спазмами. Внутри всё бушевало, переворачивалось и горело, требуя освобождения. Когда вторая волна наконец отступила, оставив после себя лишь выжженную пустыню слабости и горький привкус позора, она медленно, с невероятным усилием выпрямилась. Дрожащей, почти не слушающейся рукой она провела по губам, смахивая остатки солёной горечи. Её разум, затуманенный физическим страданием, лихорадочно искал объяснение. Что это? Отравление? Лихорадка? Или просто несвежая еда? Она перебирала в памяти вчерашнюю скудную трапезу — ту же самую похлёбку из чечевицы и солёной рыбы, что ели все, те же черствые сухари. Ничто не выделялось, ничто не могло вызвать такую бурю. И тогда, холодной, отточенной сталью, вонзилась другая мысль. Мысль, от которой кровь отхлынула от лица быстрее, чем от самой тошноты. Она мысленно пробежалась по неделям, по тем дням, что слились в одно серое пятно походной жизни. Потом пересчитала снова. Пальцы её непроизвольно сжались на ещё плоском, но уже предательски чуждом и напряжённом животе, будто пытаясь нащупать ответ под кожей. В этот момент сверху, с края обрыва, донёсся отдалённый, но ясный и твёрдый голос, прорезавший шум прибоя: — Валейна! Голос Лейнора. Не громкий, но несущий в себе привычную и лёгкую озабоченность: не тревогу, а скорее требование отчёта. Она резко выдохнула, с силой отгоняя от себя прочь эти опасные, невозможные догадки. Нет. Не сейчас. Не здесь. Это усталость, тысячекратно усиленная стрессом. Это суровый климат Ступеней, простуда, что ли? Всё что угодно, только не то. Собрав всю свою волю в железный кулак, она оттолкнулась от коленей и выпрямилась во весь рост, стараясь придать своей позе вид обычной усталости, а не изнурительной болезни. Одну руку она всё ещё непроизвольно прижимала к низу живота, словно пытаясь унять невидимую, глубоко спрятанную судорогу. Она сделала шаг навстречу голосу, готовая подняться обратно в лагерь, в свою роль королев, в ту реальность, где для её молчаливой паники не было и не могло быть места. Но тень сомнения, тёмная, живая и цепкая, уже впилась в её душу когтями и пустила ядовитые корни. Она сделала глубокий, вымученный вдох, расправляя плечи и заставляя мышцы спины напрячься, создавая иллюзию собранности. — Я здесь! — её голос прозвучал чуть громче, чем нужно. С этими словами она вышла из-за каменного укрытия, и бледный солнечный свет ударил ей в лицо, подчеркивая неестественную белизну кожи. Начав подъем по склону, она старалась ставить ноги твердо, но камни предательски уходили из-под ног, заставляя её чуть пошатываться. Каждый шаг отдавался глухой тяжестью в висках, а в горле всё ещё стоял едкий привкус. Лейнор стоял наверху, его высокий, подтянутый силуэт вырисовывался на фоне серого неба. Его пронзительный взгляд скользнул по ней, отмечая мельчайшие детали: капли соленой воды на слишком бледных висках, легкую дрожь в пальцах, которую она безуспешно пыталась скрыть, сжав их в кулаки, и главное — ту тень изможденного напряжения, что легла вокруг её глаз и губ. — Всё в порядке? — его голос был ровным, но в нем читалась стальная нить беспокойства, — Ты так стремительно покинула совет. Выглядишь бледной, будто призрак. Валейна сделала легкий, отмахивающийся жест рукой, словно смахивая назойливую муху, и на её лице расцвела тщательно выверенная, хрупкая улыбка. — Пустяки, — её голос сорвался на хрипоту, и она снова, чуть более нервно, чем нужно, прочистила горло, — Просто наскучили эти бесконечные споры о поставках. Воздух в палатке спертый, голова пошла кругом. Решила освежиться, пройтись по берегу. Теперь всё в полном порядке. Она заставила себя встретиться с его взглядом, вложив в свои фиолетовые глаза всю силу воли, на какую была способна, заставляя их сиять уверенным светом. — Не изводи себя по пустякам, Лейнор, — произнесла девушка. С этими словами она вежливо, но не допуская возражений, прошла мимо него, направляясь к шуму и суете лагеря. Её осанка была безупречной: прямая спина, высоко поднятая голова, плавные, размеренные шаги, которые она заставляла себя делать, несмотря на слабость, подтачивавшую ноги изнутри. Но её правая рука, опущенная вдоль живота, выдавала её с головой: пальцы впивались в грубую ткань платья с такой силой, что суставы побелели. Это был не просто жест. Это была попытка удержать, скрыть, подавить или, может быть, просто почувствовать то, что уже невозможно было отрицать.