Глава 29

Тишина в походном шатре была зыбкой и обманчивой, её постоянно разрывали отдалённые крики часовых, ржание лошадей и шелест ночного ветра по канатам, натянутых до предела. И именно в этой ночной тиши девушка ворочалась на жесткой походной кровати, её тело, всё ещё исправно мучавшее свою хозяйку, отчаянно восставало против довольно жёстких условий, заставляя впиваться пальцы с такой силой в грубый край льняного одеяла, что на кончиках побелели костяшки. Простая, непритязательная ткань, обычно не вызывавшая никаких эмоций, сейчас казалась ей невыносимо колючей и удушающей. Воздух, всегда свежий и пропитанный запахами моря, дыма и соленой земли, внезапно застыл тяжелым, безжизненным пологом. Он был густым и хмурым, словно перед грозой, хотя небо за пологом шатра было ясным и звездным. Не было ни намека на испарения от земли или близость костров — лишь это необъяснимое, давящее ощущение, которое, казалось, исходило не извне, а поднималось из глубины её собственной груди. Она зажмурилась, пытаясь силой воли прогнать навязчивый дискомфорт, но тот лишь нарастал, сжимая легкие невидимыми тисками. Сребровласая с раздражением провела ладонью по шее, чувствуя, как кожа под пальцами, обычно прохладная и упругая, сейчас покрылась липкой испариной и пылала неестественным жаром. В горле застрял тугой, невидимый ком, мешающий сделать полный, удовлетворяющий вдох. Каждое вдыхание требовало сознательного усилия, словно она пробивала себе путь через плотную вату, а не просто дышала привычным ночным воздухом. «Что, пекло, со мной?» — пронеслось в голове, и в этом вопросе не было ни капли её обычной собранности, лишь чистая, животная растерянность, — «Неужели я и вправду заболела?». Она мысленно перебирала все возможные причины: сквозняк в шатре, переутомление от бесконечных советов, несвежую воду или еду. Но ничто не объясняло эту внезапную, удушливую слабость, накатывавшую волнами. Тонкие, обычно плотно сжатые в выражении непоколебимой воли губы, искривились в гримасе досады и бессилия. Она с силой поджала их, пытаясь вернуть себе хоть тень контроля. Но внутри всё сжималось от тревожного чувства. Это было непохоже на рану, непохоже на усталость. Это было нечто иное, необъяснимое и оттого еще более пугающее — тихий, настойчивый бунт собственного тела, чьи причины пока оставались для неё скрытыми за завесой неведения. Она не выдержала. Удушающая тяжесть, что копилась под грубым льняным одеялом, словно ядовитый газ, переполнила чашу её терпения. Резким, почти яростным движением она швырнула одеяло прочь. Оно грузно шлепнулось на застеленный ковром пол палатки. Холодный ночной воздух обжег её разгоряченную кожу, но не принес желанного облегчения — лишь сменил одно мучение на другое, более пронзительное. Словно гонимая, она резко, порывисто вскочила с походной кровати. Ноги, ватные и непослушные от слабости, едва удержали её, но животный инстинкт, кричащий о нехватке воздуха, гнал её вперед. Она ринулась из-за ширмы, не видя ничего вокруг, не ощущая ничего, кроме всепоглощающей потребности вырваться из этого ставшего вдруг тесным и враждебным укрытия. За простым походным столом, утопающим в хаосе свитков, донесений и разложенных карт, горели несколько свечей. Их неровный, трепетный свет выхватывал из полумрака фигуру Деймона. Он стоял, скинув плащ, опираясь костяшками пальцев о стол. Его торс, освещенный снизу, казался высеченным из мрамора, а взгляд, острый и безжалостный, был прикован к изгибам береговой линии на пергаменте. Все его существо было воплощением сосредоточенной, хищной энергии, поглощенной игрой в войну. Внезапная, стремительная тень, промелькнувшая в поле его зрения, заставила его резко поднять голову. Взгляд, еще секунду назад просчитывавший диспозиции флотов, мгновенно, с почти пугающей скоростью, переключился на неё. Он увидел: бледное, как полотно, лицо, с которого словно стерли все краски; серебристые волосы, растрепанные и прилипшие к влажным вискам; тонкую ночную сорочку, промокшую насквозь и бесстыдно облепившую тело, вырисовывая каждую косточку ключицы, каждое ребро, выдавая истощение и лихорадочную дрожь, которую она была не в силах скрыть. — Валейна? Его голос прозвучал не как вопрос, а как резкий, отточенный клинок, рассекающий тишину. В нём не осталось и тени привычной насмешки — лишь мгновенная настороженность. Но она уже ушла. Не замедлив шага, не повернув головы, словно оглохнув и ослепнув для всего, кроме одной цели. Её взгляд, пустой и одновременно полный безотчетного ужаса, был прикован к узкой щели между пологами палатки, за которой лежала темнота, холод и пространство. Она шла, почти бежала пошатывающейся походкой, не замечая ни его пронзительного взгляда, впивающегося ей в спину, ни оплывающих свечей, клонящихся над картами владений, ни всего этого мира, который в этот миг казался ей такой же душной, невыносимой тюрьмой, как и то льняное одеяло на полу. Она вырвалась из палатки, резко откинув тяжёлый полог, и её будто выплеснуло наружу, на свободу, как рыбу, выброшенную волной на берег. Густой, спёртый воздух шатра остался позади, сменившись леденящим объятием ночного воздуха Ступеней, напоённого запахом моря, влажного камня и дыма угасающих костров. Валейна замерла на мгновение, запрокинув голову к россыпям холодных звёзд, и сделала глубокий, сдавленный вдох, будто пробуя воздух на вкус после долгой голодовки. Он ворвался в её лёгкие — острый, солёный, несущий в себе пронзительную чистоту. Она снова провела ладонью по горлу, но на этот раз её пальцы не впивались в кожу, а просто скользили по ней, ощущая, как натянутые до предела мышцы наконец-то расслабляются, освобождая дыхание. Её взгляд даже в полумраке, метнулся по сторонам, осматривая пространство. Она видела тёмные силуэты спящих палаток, редкие огоньки дозоров вдали, слышала привычный ночной гул лагеря — и ни в одном из этих звуков не было тревоги, направленной на неё. Никто не заметил её бегства. Никто не видел королеву, стоящую на холодном ветру в промокшей насквозь ночной рубашке, которая бесстыдно облепила её тело, вырисовывая каждый изгиб, каждую косточку. Убедившись в своей незаметности, она, пригнувшись, стремительно метнулась вперёд, скользя между шатрами. Её босые ноги не чувствовали ни острых камней, ни колючей травы, ни леденящего холода земли — они несли её, повинуясь слепому, животному инстинкту самосохранения. Добежав до края знакомого обрыва, она, не замедляя хода, спустилась вниз по крутому склону. Песок и галька осыпались под её пятками, но она сохраняла равновесие. Внизу, на узкой полоске берега, о которую с тихим шелестом бились волны, она наконец остановилась. Руки упёрлись в колени, спина выгнулась от напряжения. Грудь её тяжело и часто вздымалась, она ловила ртом воздух. Каждый вдох был глубже предыдущего, она вдыхала полной грудью, пытаясь насытить каждую клетку этим живительным холодом, выжечь им изнутри остатки того липкого, парализующего ужаса, что настиг её в душной темноте шатра. Слёзы, вызванные не болью, а чистым облегчением, навернулись на глаза, но она смахнула их тыльной стороной ладони, снова и снова вдыхая воздух. Она сидела на холодном, отполированном волнами камне, чувствуя его ледяную шершавость даже сквозь тонкую ткань ночной сорочки. Глубокий, почти бесшумный вздох вырвался из её груди, когда она уставилась на тёмную, бесконечную рябь залива, позволяя монотонному шепоту прибоя омывать её взбудораженные нервы. Прохладный, солёный воздух наконец наполнял лёгкие, рассеивая призраки недавнего кошмара. Внезапно, тяжёлая, тёплая ткань опустилась на её плечи. Валейна вздрогнула и резко обернулась, её фиолетовые глаза, широко распахнутые, встретились с пристальным взглядом Деймона. Он бесшумно, как тень, обошёл её сзади и теперь сидел на соседнем валуне, вполоборота к ней. Его поза была нарочито небрежной, одна нога вытянута, локоть опирался на колено. Фиолетовые глаза, казалось, впитывали скудный ночной свет, и теперь безжалостно осматривали её, скользя по бледному, почти прозрачному в лунном свете лицу, по мокрой от испарины сорочке, липнувшей к телу и вырисовывавшей каждую ключицу, по тонким, всё ещё слегка дрожащим пальцам, вцепившимся в грубую шерсть его плаща. — Почему не спишь в такой поздний час? — его голос прозвучал низко, без привычной хрипотцы, почти ровно, но в нём не было и тени дремотной расслабленности. Его взгляд, острый и тяжёлый, задержался на её неестественной, восковой бледности, на синеватых тенях, легших под глазами, на том, как она инстинктивно, по-детски, втянула голову в плечи, кутаясь в складки его плаща, будто ища в нём защиты. — Ты плохо себя чувствуешь, Валейна? — спросил он прямо, обрубая все возможности для уклончивого ответа. Валейна медленно, почти с трудом, покачала головой, словно её шея была сделана из тяжёлого, неподатливого металла. Её губы, бледные и сухие, сомкнулись, прежде чем вымолвить тихий, но упрямый ответ: «Нет. Я в порядке». Она инстинктивно откинулась назад, но его движение было стремительным и точным. Его ладонь, широкая, с шершавыми мелкими мозолями от постоянного сжимания рукояти меча, легла ей на лоб, отодвигая влажные, липкие пряди волос. Этот жест был лишён какой бы то ни было игривости или намёка на ласку; в нём была лишь суровая, практичная оценка. Прикосновение его кожи к её пылающему лбу казалось одновременно и обжигающим, и ледяным — обжигающим своей внезапной интимностью, ледяным — своим безжалостным характером. Сребровласая королева тяжело, сдавленно вздохнула, и в этом звуке слышалось не просто физическое истощение, а глубокая, вымотавшая душу усталость. Она подняла свою руку и накрыла ею его запястье. Не грубо, не отталкивая, а просто мягко, но неумолимо заставляя его руку опуститься. — У меня нет жара, Деймон, — произнесла она, её голос был ровным, но она упорно смотрела в сторону, — Мне просто... стало невыносимо душно. В палатке. Я почти не могла дышать. Поэтому и решила пройтись. Проветриться. Она замолчала, чувствуя, как его взгляд, тяжёлый и пронзительный, будто раскалённое шило, впивается в её профиль. Тишина между ними стала плотной, живой, её нарушал лишь шепот волн и отчаянный стук её собственного сердца, грохотавшего где-то в ушах. — Точно? — наконец прозвучал его голос. Всего одно слово, выдохнутое тихо, почти беззвучно. В нём не было ни капли веры. Он не сводил с неё своего пристального взгляда, выжидая, не дрогнет ли её ресница, не побелеют ли ещё сильнее и без того белые костяшки пальцев, сжимающих его плащ. Валейна медленно кивнула, и на её бледных, лишённых цвета губах на мгновение дрогнула слабая улыбка. Это было не выражение тепла или облегчения, а лишь тонкий, хрупкий щит, поднятый против его проницательности. — Точно, — прошептала сребровласая. Взгляд снова уплыл вдаль, зацепившись за линию горизонта, где море сливалось с чёрным небом. Её руки, скрытые под грубой тканью его плаща, инстинктивно сомкнулись на собственных плечах, пальцы впились в тонкую ткань ночной рубахи, пытаясь хоть как-то согреть внезапно похолодевшую кожу и обрести точку опоры в этом клонящемся мире. Минуты тянулись, наполненные лишь мерным рокотом волн и гулом крови в её ушах. Наконец, собрав волю в кулак, она медленно, словно каждое движение давалось ей огромным усилием, поднялась с холодного камня. Ночной воздух снова обжёг её, и она инстинктивно запахнула плащ глубже, создавая вокруг себя маленькую, хрупкую крепость. Сделав пару неуверенных шагов по мокрым камням, она наконец повернулась к нему. Лунный свет, холодный и беспристрастный, выхватывал из темноты её лицо, подчёркивая бледность кожи и синеватые тени под глазами, придававшие её чертам измождённую, почти призрачную утончённость. — Иди, — сказала она, и её голос прозвучал тихо, но с той самой стальной ноткой, что не оставляла места для споров, — Я хорошо себя чувствую. Просто... — она слегка отвела взгляд, — Мне нужно ещё немного побыть здесь. Наедине с собой. Я обязательно приду. Деймон не шелохнулся. Он сидел, его фиолетовые глаза, суженные до щелочек, были прикованы к ней с почти хищной готовностью. Он видел мельчайшие детали: лёгкую дрожь в её руках, сжимающих плащ, напряжение в линии губ, эту неестественную, хрупкую собранность, за которой скрывалась настоящая буря. Он знал с абсолютной, выстраданной годами уверенностью, что она лжёт. Не полностью, может быть, но лжёт. И всё же он понимал — давить сейчас бесполезно. Она отстроила стену, и штурмовать её силой означало лишь обрушить всё. С громким, выразительным, почти рычащим вздохом, в котором смешались ярость, досада и та самая, глубокая, невысказанная тревога, что всегда клокотала в нём, когда дело касалось её, он медленно поднялся. Его тень, огромная и угрожающая, на мгновение поглотила её. — Как скажешь, — произнёс он. Развернувшись, он тяжёлой, уверенной походкой, не оглядываясь, направился в сторону спящего лагеря, его силуэт быстро растворился в ночи. А она осталась стоять на пустынном берегу — одинокая, закутанная в его плащ, с его запахом, смешавшимся с запахом моря. Её взгляд ещё несколько мгновений цеплялся за линию горизонта, где тьма моря сливалась с тьмой неба, пытаясь в этой безбрежной пустоте найти хоть крупицу покоя. Но нашёл лишь собственное отражение — размытое, искажённое и бесконечно одинокое. С резким, почти яростным движением она отвернулась от воды, сделав пару шагов по мокрой, неровной гальке, пытаясь заставить ноги нести её обратно, но её тело, этот предатель, устроило новый, подлый мятеж. Внезапный, судорожный спазм, острый и болезненный, скрутил её изнутри, заставив согнуться в немой гримасе агонии. Она едва успела инстинктивно выбросить руку вперёд, ухватившись за шершавый, покрытый холодной слизью валун, как новая волна, на этот раз не просто тошноты, а чего-то горького, едкого и физически выматывающего, с силой вырвалась из неё. Её вырвало так яростно, что всё тело содрогнулось в конвульсии, а горло запылало огнём от жгучей желчи. Она застыла в согбенной позе, опираясь о камень, её спина вздымалась в попытке поймать воздух, который, казалось, снова стал густым и недоступным. А в голове, поверх физического страдания, затопляя его, поднималась чёрная, кипящая лава гнева. Гнева, направленного не на врага, не на обстоятельства, а на самое себя, на эту внезапную, унизительную немощь. «Что, чёрт возьми, опять?!» — пронеслось в сознании, — «Сколько можно, чтобы это продолжалось?!». Это была не просьба, не мольба. Это был яростный, безмолвный рёв. Она впилась пальцами в поверхность камня с такой силой, что в ушах отдался хруст напряжённых суставов, а под ногтями осталась серая каменная крошка. Она, в чьих жилах текла кровь Завоевателей, сейчас стояла, согнувшись в три погибели на пустынном берегу, беспомощная перед каким-то тихим, подлым бунтом собственной плоти. Это осознание собственной уязвимости, эта потеря контроля жгли её изнутри куда сильнее, чем любая лихорадка. Она тяжело вздохнула, звук вышел сдавленным, хриплым, словно её горло было исцарапано изнутри. Медленно, преодолевая слабость, дрожащими ногами, она выпрямилась во весь рост. Тело отзывалось глухой болью в мышцах, сотрясенных конвульсиями, а во рту стоял стойкий, отвратительный привкус — смесь горечи желчи и металлического осадка. Грубым, почти отчаянным движением тыльной стороны ладони она провела по губам, смахивая влагу и пытаясь стереть это унизительное свидетельство её немощи. «Что со мной творится?» — зазвучал в голове навязчивый, выматывающий вопрос, от которого уже не было спасения, — «Это что, болезнь? Настоящая, серьёзная болезнь?» В сознании, как луч света в тёмном тоннеле, мелькнула мысль: Мейстр Харроу. Старый, видавший виды мейстр с его сумкой, полной склянок и сушёных трав... Он мог бы назвать это по имени. Объяснить. Дать снадобье. Но тут же, как стена, поднялось сопротивление. «А если это просто отравление?» — она мысленно отбросила эту идею с раздражением, — «Чепуха. Отравление не длилось бы так долго. И не накатывало бы волнами, с утра до ночи...». Она стояла, неподвижная, ощущая, как холод ночи проникает под плащ, смешиваясь с внутренней дрожью. И тогда решение, тяжёлое, как камень на сердце, начало формироваться в глубине её сознания. Оно было нежеланным, почти постыдным, признанием того, что она не всесильна: «Если завтра... Если завтра с утра всё повторится...», — она заставила себя додумать мысль до конца, сжав кулаки, — «...То я точно пойду к нему».

***

Серебряная вилка с изящным, но прочным трезубцем на рукояти двигалась по тарелке с беспомощной, апатичной медлительностью. Она не резала, не накалывала — она лишь ворошила куски тушёной баранины, переворачивала их, отодвигала к краю, затем так же бесцельно скользила по бледному, маслянистому пюре из репы, оставляя на нём бессмысленные борозды. Еда, пахнущая дымом костра и лавровым листом, не вызывала ни малейшего аппетита; её вид и запах вызывали лишь глухое, подкатывающее к горлу сопротивление. Валейна сидела за длинным, грубо сколоченным столом в центре командной палатки, залитой жёлтым светом сальных свечей. Воздух был густ от запахов воска, пота, кожи и еды. Вокруг неё кипела война в миниатюре — война амбиций, стратегий и упрямства. Деймон, откинувшись на спинку своего складного стула, вёл свою атаку словами, его бархатный голос с хрипотцой был отточенным клинком, рассекающим возражения. Он чертил пальцем в воздухе невидимые стрелы атак, его фиолетовые глаза горели знакомым огнём азарта. Напротив, непоколебимый, как утёс в бурю, восседал лорд Корлис Веларион. Его длинные пальцы медленно поглаживали серебряную бороду, а голос, глуховатый и весомый, как морская галька, выкладывал контраргументы — логистику, погоду, износ кораблей. Рядом с ним, Веймонд Веларион, юный и порывистый, весь был напряжение и пыл, он вскидывал голову, его слова вылетали стремительно, поддерживая напор Деймона или внося свои, не всегда продуманные предложения. Даже Лейнор, обычно хранящий молчаливое достоинство, вставлял лаконичные, выверенные фразы, каждая из которых была гвоздём в стене здравого смысла. Валейна знала, что должна быть здесь. Не просто телом, а умом, волей. Это была её кампания, её корона, её месть. Она заставляла себя следить за прыжком мысли Деймона, за сдержанной мощью аргументов Корлиса. Она даже собралась с силами, губы её приоткрылись, чтобы вставить своё слово — осторожное предупреждение о недостатке разведданных на восточном фланге, мысль, которая могла бы охладить пыл Деймона и дать козырь Корлису... Но слова застряли. Не просто не вышли, а наткнулись на плотный, живой ком, застрявший в самом основании её горла. Он не давал ей дышать, не давал говорить, сжимаясь с каждой попыткой сглотнуть. Она силилась протолкнуть его, чувствуя, как напрягаются мышцы шеи, но ком лишь уплотнялся, становясь физическим воплощением её немоты и беспомощности. Её взгляд, потерявший нить спора, снова упал на тарелку. Вилка замерла, уткнувшись в холоднеющий кусок мяса. Шум дебатов — горячие реплики Деймона, размеренные контраргументы Корлиса, взволнованные возгласы Веймонда — всё это сливалось в отдалённый, бессмысленный гул, словно доносившийся из-за толстой стеклянной стены. Она была здесь, в эпицентре, но её разум, её воля, её самость были пленниками тихого, навязчивого кошмара, что разворачивался внутри её собственного тела, превращая совет полководцев в ничего не значащий фон для её личной, унизительной битвы. Набрав в лёгкие воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду, Валейна заставила себя прервать тягостную паузу, вклинившись между страстной речью Деймона и готовым прозвучать весомым контраргументом Корлиса. — Наши последние донесения о расположение сил на восточных островах... устарели минимум на две недели, — её голос, чуть более хриплый и тихий, чем обычно, тем не менее, прорезал густой воздух палатки, заставив всех присутствующих на мгновение замолчать, — Шторма в Проливе отрезали группу лазутчиков. Обрушиться на врага, не зная точной численности его гарнизонов — это риск не просто потерять несколько кораблей. Это риск обрушить всю восточную кампанию. Лорд Корлис медленно повернул к ней голову, его пронзительные голубые глаза, обычно устремлённые в бескрайние морские дали, пристально сфокусировались на её лице. В их глубине мелькнула искра безоговорочного одобрения. Он кивнул, один раз, коротко и решительно, его длинные пальцы замерли на серебряной бороде. — Её Величество говорит правду, — произнёс он, — Без свежих глаз на месте любой, даже самый гениальный план, превращается в бросок костей. Сначала разведка. Потом — удар. Однако Веймонд, чьё собственное, продиктованное юношеским пылом предложение о немедленной вылазке только что было разбито в прах этим аргументом, не смог сдержать досады. Его лицо, обычно оживлённое, помрачнело, губы сжались в тонкую, обиженную ниточку. — И сколько же мы будем дожидаться этих вестей? Пока наши «глаза» не перемокнут окончательно и не забудут, как выглядит враг? — он бросил колкий, почти вызывающий взгляд в сторону Валейны, чувствуя, что его инициатива была проигнорирована в пользу её осторожности, — Триархи не станут ждать, сложа руки, пока мы улаживаем тут все наши формальности! Валейна встретила его вспыхнувший взгляд с тем неизменным спокойствием. Она давно привыкла к его порывистому, легко воспламеняющемуся нраву. — Они и не ждут, сир Веймонд, — парировала она ровно, без тени раздражения или снисхождения, — Именно поэтому нам и нужны точные сведения, а не слепой порыв. Порыв может сжечь один корабль. Стратегия — весь их флот до последнего судна. Она не стала ввязываться в дальнейшие препирательства, просто констатировала факт, как бы напоминая ему и всем остальным, что война — это не рыцарский поединок ради личной славы. Сказав это, её взгляд, будто обессилев, снова упал на её нетронутую тарелку. Короткая вспышка участия, казалось, вытянула из неё последние силы, и она вновь погрузилась в свою безмолвную, изнурительную битву с собственным телом, пока буря страстей и амбиций бушевала вокруг. Внезапно сир Веймонд, всё ещё пылая от задетого самолюбия, перевёл свой колкий взгляд с её лица на нетронутую тарелку. Его брови, тонкие и тёмные, поползли вверх в преувеличенном удивлении. — А я смотрю, Ваше Величество, — произнёс он, и в его бархатном, насмешливом голосе вновь зазвучали ядовитые нотки, — Что вы и вовсе не удостоили нашу скромную трапезу своим вниманием, — он сделал театральную паузу, давая словам просочиться в сознание присутствующих, — Неужели наша простая, солдатская пища так опротивела вашему взыскательному, королевскому вкусу? Он коротко, беззвучно усмехнулся, и в этом звуке слышалось пренебрежение. — Впрочем, — продолжил он, — Чего ещё ждать от девушки, взращённой в шелках и ароматах Красного Замка. Хотя, — его взгляд скользнул по её бледному, уставшему лицу, — Надо отдать вам должное, держались вы до последнего. Словно настоящая воительница. Все взгляды в палатке, как по команде, устремились на Валейну. Деймон, сидевший напротив, нахмурился, его пальцы бессознательно сжались. Лейнор сохранял каменное спокойствие, но его поза стала чуть более напряжённой. Лорд Корлис смотрел на Веймонда с лёгким, но оттого не менее весомым неодобрением, которое обычно предшествовало очень резким, но тихим замечаниям. Валейна медленно, будто через силу, подняла на Веймонда свой взор. Её фиолетовые глаза, обычно сияющие холодной энергией, сейчас казались бездонными колодцами усталости. Но сквозь эту усталость, словно стальной стержень, проглядывала негнущаяся воля. — Ваши речи, сир Веймонд, — отрезала она, чётко выговаривая каждое слово, — Накормили меня по горло. Благодарю. В палатке воцарилась оглушительная тишина. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. Веймонд, словно получив физический удар, откинулся на спинку стула, его щёки залил густой, багровый румянец. Деймон фыркнул, прикрыв рот сжатым кулаком, но его плечи слегка подрагивали. В уголках глаз лорда Корлиса, обычно таких невозмутимых, заплясали те самые «дерзкие искорки», которые появлялись лишь тогда, когда он был по-настоящему развлечён. Не давая никому, особенно Веймонду, возможности прийти в себя и что-то возразить, Валейна плавно поднялась. Её движение было исполнено такого природного, незыблемого достоинства, что оно полностью затмило её бледность и тени под глазами. — Как я поняла, — её голос вновь приобрёл ровные, властные интонации, звучавшие куда убедительнее, чем могло бы показаться со стороны, — К единому и разумному мнению мы пока не придём. Предлагаю отложить дальнейшие прения до утра. К тому времени, — её взгляд скользнул по лицам собравшихся, — Быть может, шторма утихнут, а наши головы, утомлённые сегодняшним днём, наконец прояснятся. С лёгким, но безмолвным кивком, брошенным в сторону собравшихся, Валейна на мгновение задержала свой взгляд на фигуре лорда Корлиса. В его глазах она искала и находила не одобрение, а нечто более ценное — понимание. — Я пойду к себе, лорд Корлис, — произнесла она, и в этих простых словах не было ни просьбы о разрешении, ни оправдания. Это было решение, облечённое в вежливую форму. Резко развернувшись на каблуках своих походных сапог, она чётким шагом направилась к выходу. По пути её пальцы, совершив привычный жест, скользнули к бедру, проверив пряжку портупеи и надёжность крепления ножен. Это было стремительное, уверенное движение воина, которое так явно противоречило её бледности и той внутренней дрожи, что она скрывала за маской невозмутимости. Она откинула тяжёлый, пропитанный запахом дыма и влаги полог и шагнула в прохладу ночи, оставив за собой в палатке напряжённую, оглушительную тишину. Плотная ткань плаща скрыла её уходящую фигуру, и лишь приглушённый звук её шагов по утоптанной земле быстро затих в ночи. Пока внутри палатки Деймон медленно, словно против воли, выпрямился на своём стуле. Его взгляд, внезапно лишённый всякой насмешки и полный необычной для него серьезности, встретился с взглядом Морского змея через стол, заваленный картами. В этой мгновенной, безмолвной точке пересечения вспыхнула одна и та же тревожная догадка, тяжелая и неумолимая. Они видели — не могли не видеть — всю эту неестественную, восковую бледность, глубокие тени, легшие под глазами, эту новую, острую раздражительность, прорывавшую её самообладание, и, самое главное, — полное, абсолютное отсутствие аппетита и болезненность, которую она даже не пыталась скрыть в конце. Оба мужчины, повидавшие на своём веку достаточно, с безошибочной ясностью, начали складывать разрозненные признаки в одну, чёткую и пугающую картину. Все симптомы, как части давно знакомой головоломки, вставали на свои места. Они оба прекрасно понимали, к чему это ведёт. Что означают эти перемены. Но ни один из них не проронил ни слова. Ни намёка. Слишком многое — груз ответственности, узы семьи, хрупкость их успеха и поистине ужасающие последствия — заставляло их цепляться за последнюю соломинку отчаянной, немой надежды. Надежды, что они ошибаются. Что это просто следствие переутомления и суровых условий. Просто временный недуг. Что угодно, только не то, о чём они оба, с растущей, давящей тяжестью на сердце, теперь не могли перестать думать.

***

Она шла сквозь лагерь, и мир вокруг плыл, как дурной сон. Палатки, выстроившиеся в бесконечные ряды, казались размытыми пятнами в её затуманенном зрении. Отблески тлеющих костров дрожали и расплывались, а фигуры часовых мелькали, словно бесплотные тени. Воздух, который должен был быть свежим и холодным, сгустился в её лёгких в тягучую, удушливую массу. Каждый вдох требовал усилия, будто она вдыхала не воздух, а жидкий свинец. Валейна с раздражением, почти с яростью, провела ладонью по шее. Кожа под её пальцами была влажной и неестественно горячей, а в самом горле, в его самом узком месте, засел тот самый, ненавистный ком. Он был плотным, живым, и за ним, как тень, неотступно следовала знакомая, подступающая волна тошноты. «Опять.» Мысль пронеслась беззвучно, пустая и выжженная, лишённая даже оттенка удивления. Лишь горькое, изматывающее принятие этого бесконечного цикла. Неужели этому проклятому состоянию не будет конца? Она замерла посреди протоптанной тропы, её плечи слегка подрагивали от напряжения. Закрыв глаза, она сделала ещё одну попытку — глубокий, вымученный вдох, который должен был бы наполнить её силой и ясностью. Грудная клетка болезненно расширилась, но желанного облегчения, той самой свежести, что прочищает мысли, не последовало. Она пыталась втянуть в себя воздух с такой силой, словно могла протолкнуть его сквозь невидимую заслонку, силой воли насытить каждую клетку кислородом и изгнать эту слабость. Но ничего не происходило. Лёгкие работали, как исправные печи, но воздух в них не поступал, оставаясь тем же густым, бесполезным ядом. В висках нарастал глухой, монотонный стук, отбивающий такт её беспомощности. А тошнота, тёплая, маслянистая и неумолимая, подползала всё ближе к горлу, обещая вот-вот вырваться наружу и выставить её унижение на всеобщее обозрение. Она стояла, парализованная и яростная, в самом центре своей военной мощи, и чувствовала, как её собственное, предательское тело медленно, но верно превращается в самую надёжную и самую жестокую из темниц. Её взгляд наткнулся на скромную, поблёкшую палатку мейстра Харроу, затерявшуюся на окраине лагеря, как будто стыдясь своего присутствия. На мгновение в её измученных фиолетовых глазах вспыхнула слабая, трепетная искра — старик с его сумкой, полной склянок и засушенных корешков мог бы дать ответ. Объяснить эту изнуряющую слабость, эту вечную тошноту, это удушье, что крадёт у неё воздух. Назвать это по имени, и тогда, возможно, этот кошмар превратился бы просто в болезнь. А с болезнью можно бороться. Ей прописали бы снадобье, она бы его пила, и недуг отступил. Но тут же, словно удар кинжалом в самое сердце её надежды, её пронзил леденящий страх. Она резко, почти болезненно, отвела взгляд, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. «А если... если это нечто большее?» — прошептал внутри навязчивый, ядовитый голос, — «А если это что-то серьёзное? Неизлечимое?». Тот самый, злой, медленно съедающий её изнутри недуг, от которого нет спасения в травниках мейстра, а лишь один исход — медленное, унизительное угасание. И тогда что? Что ей останется? Смириться с участью беспомощной больной? Терпеть эти приступы слабости и тошноты, пока силы окончательно не покинут её и она не превратится в бремя для своей же армии? Ждать, пока придёт конец, здесь, среди этих богом забытых скал и этого ледяного моря, вдали от Железного Трона, от своего сына, от всего, что составляло смысл её жизни? Она стояла, разрываемая внутренней бурей, чувствуя, как почва уходит у неё из-под ног. С одной стороны — мучительная, ежедневная, ежечасная неизвестность, которая терзала её изнутри, подтачивая волю. С другой — всепоглощающий страх услышать приговор, который навсегда лишит её не только надежды, но и права бороться, превратит её из королевы в умирающую женщину. Пойти к мейстру — значит публично признать свою уязвимость, обнажить свою слабость перед дядей, перед Морским змеем, перед всем лагерем, и, возможно, услышать то, чего она боялась больше, чем клинка врага. Остаться в неведении — значит обречь себя на продолжение этой пытки, этой жизни в подвешенном состоянии, где каждый новый день — это битва за простое, элементарное самочувствие. В её душе шла безмолвная, отчаянная война между гордыней дракона и инстинктом самосохранения, между долгом королевы, который требовал здоровья, ясности ума и сил, и страхом простой женщины, которая не была готова к возможному крушению всех своих надежд и планов. И пока она металась в этом немом, изматывающем противостоянии, её тело снова напомнило о себе — лёгкий, но отчётливый, знакомый до боли спазм в низу живота, и ком в горле сжался ещё туже, словно насмехаясь над её нерешительностью и напоминая, что время идёт, а ответа всё нет. Наконец, пересилив сомнения, что были в её голове, Валейна приняла решение. Лучше горькая правда, чем эта съедающая душу неизвестность, этот ежедневный страх, подтачивающий её волю. Она резко развернулась и твёрдыми, отмеренными шагами направилась к палатке мейстра, но каждый шаг отдавался тяжёлым эхом в её пустой, сжавшейся от тревоги груди. Она шла через лагерь, словно сквозь призму. Почтительный ропот, поднимавшийся на её пути — скрип кожаных доспехов, торопливые поклоны, приглушённые возгласы «Ваше Величество» — всё это доносилось до неё как из-за толстого стекла. Её взгляд был устремлён внутрь, вглубь самой себя, где бушевала буря страха и надежды. Её руки, скрещённые на плоском животе, сжимались в тугой, белоснежный замок из пальцев, будто она пыталась физически удержать, защитить, спрятать то, что скрывалось внутри, от любого возможного приговора. Она не видела смущённых или полных обожания взглядов солдат, не слышала торопливого стука топоров или лязга точильных камней о сталь — весь внешний мир сузился до узкой тропинки, ведущей к той самой, невзрачной палатке, и до тихого, отчаянного напева, что звучал в её душе, как молитва: «Пусть это просто усталость. Просто переутомление от дороги и боёв. Просто последствия того ночного шторма... Всё пройдёт. Должно пройти...». Вот и поблёкшее, пропыленное полотно палатки мейстра, выделявшееся своей скромностью среди более внушительных шатров. Без лишних колебаний, на одном лишь выдохе отчаянной решимости, она резким движением откинула тяжёлую, пропахшую травами, дымом и чем-то кисловатым, лекарственным, штору и переступила порог, с головой окунаясь в полумрак. Воздух внутри был густым и спёртым, пахло пылью старых свитков, сушёной полынью, ладаном и едва уловимым, но стойким ароматом каких-то целебных настоек. В слабом свете одинокой свечи виднелись заставленные склянками полки, пучки подвешенных к шесту трав и походный сундук с откинутой крышкой. — Мейстр Харроу, — произнесла она. В полумраке шатра за грубым столом, заваленным свитками и склянками, поднялась высокая, чуть сутулая фигура. Пламя единственной свечи выхватило из тьмы морщинистое, испещрённое прожилками лет лицо и длинную, седую как лунь бороду мейстра Харроу. Увидев её, его усталые, привыкшие к боли и болезням глаза расширились от неподдельного изумления, и он поспешно, почти роняя, отложил пергамент, который изучал. — Ваше Величество, — его голос, хриплый от возраста, бессонных ночей и дымного воздуха лагеря, прозвучал почтительно, но с явной ноткой искреннего удивления, — Неожиданная честь. Что... Что привело вас ко мне в такой поздний час? Он внимательно посмотрел на неё, и его опытный взгляд, привыкший подмечать малейшие оттенки нездоровья, сразу же отметил её неестественную бледность, синеватые тени, легшие глубокими впадинами под глазами, и ту общую тень измождения, что лежала на её чертах, словно тонкая, серая паутина. Валейна почувствовала, как под его проницательным взглядом её собственный страх и сомнения сжимаются в тугой, холодный комок где-то под сердцем. Она инстинктивно поджала губы, создавая на лице привычную, отработанную маску холодного достоинства. — Я решила лишь зайти поинтересоваться, — начала она, переводя взгляд на ряды призрачно поблёскивающих склянок на полке, — Как обстоят дела с ранеными после последней стычки у рифов. Хватает ли снадобей и бинтов? Нет ли нужды в чём-либо? Мейстр Харроу медленно кивнул, его длинные, костлявые пальцы с привычным жестом потянулись к бороде, запутываясь в седых прядях. — Спасибо за заботу, Ваше Величество. Положение... можно считать стабильным. Большинство ран — лёгкие, ушибы и порезы. Несколько тяжёлых случаев, но, думаю, с помощью Семерых и при надлежащем уходе они поправятся. Запасы пополнены после последнего корабля с Дрифтмарка, так что на данный момент недостатка ни в чём не ощущается. Он замолчал и снова пристально, не отрываясь, посмотрел на неё. Его взгляд, всего мгновение назад лишённый фокуса и погружённый в чтение, теперь стал острым, сосредоточенным и безжалостно анализирующим. Казалось, он пытался прочесть не просто её лицо, а самую суть, то, что скрывалось между строк её напряжённой, неестественно прямой позы и упорно избегающего прямого контакта взгляда. — Простите великодушно мою прямоту, Ваше Величество, — произнёс он тихо, но с внезапной, непоколебимой твёрдостью, от которой у неё похолодело внутри, — Но моё старое сердце и мои старые глаза подсказывают мне, что судьба раненых — не главная и не единственная цель вашего визита под мой скромный кров. Не физическая ли боль привела вас сюда? Валейна замерла. Её плечи на мгновение ссутулились под невидимой тяжестью. Воздух в шатре, густой от запахов трав и пыли, вдруг показался ей ещё более удушающим, давящим на виски физической тяжестью ожидания. Затем, почти против воли, она сделала тихий, неслышный шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. Этот маленький шаг был красноречивее любых слов — молчаливым признанием его правоты и её собственной, унизительной слабости. — Вы правы, мейстр Харроу, — выдохнула она, — Правы. Она подняла на него свои фиолетовые глаза. — Но болью я бы это не назвала, — продолжила она, тщательно, с почти болезненной аккуратностью подбирая слова, — Скорее... назойливое, изматывающее неудобство. Мейстр Харроу наклонил голову, его седые, кустистые брови медленно поползли вверх, углубляя морщины на лбу. — Неудобство? — переспросил мягко мужчина. — Да, — тихо, почти шёпотом, подтвердила Валейна. Её взгляд снова, будто ища опоры, упал на её собственные руки, бессознательно сомкнувшиеся в защитном жесте на животе. Она сделала паузу, собираясь с духом, чтобы выговорить то, что так тщательно скрывала ото всех, включая саму себя. Затем заговорила снова, и на этот раз её голос стал ещё тише, приглушённее, словно она боялась, что сами слова, произнесённые вслух, материализуются и обрушат на неё всю тяжесть её состояния. — В последнее время меня донимает чувство удушья, — прошептала она, — Как будто воздух стал густым и его не хватает, чтобы наполнить лёгкие. Особенно по ночам. Просыпаюсь от того, что задыхаюсь. Слабость такая, что порой кажется, ноги не держат. От которой не спасает ни сон, ни покой. Ломота во всём теле, будто я не на драконе летаю, а таскаю на себе всё снаряжение целого отряда. А иногда... — она сжала губы в тонкую, белую от напряжения полоску, — Иногда я просто не могу сдерживаться. И мне становится... плохо. Очень плохо. До самого основания. Мейстр Харроу замер, и в его усталых глазах, обычно таких спокойных, мелькнула тень глубокой сосредоточенности. Он мысленно перебирал известные ему недуги, сверяя их с её жалобами. Удушье, изнуряющая слабость, ломота в костях, приступы неукротимой дурноты... Симптомы, конечно, могли указывать и на тяжёлую лихорадку, и на истощение нервов, и на болезнь лёгких, но некая, давно знакомая ему картина начинала вырисовываться, слишком знакомая, чтобы её игнорировать. Однако для подтверждения этой, столь щекотливой догадки, ему были нужны не намёки, а факты. Твёрдые, как камень. Он медленно кивнул, словно заключая молчаливую сделку с самим собой, и снова посмотрел на Валейну. Его взгляд стал мягче, но в нём читалась непоколебимая решимость лекаря, стремящегося добраться до истины. — Ваше Величество, — начал он, тщательно подбирая слова, — Те признаки, которые вы описали, рисуют тревожную картину, но болезнь — существо хитрое. Не сочтите за дерзость, но не позволите ли вы мне провести осмотр? Проверить пульс, послушать ваше дыхание, задать несколько... уточняющих вопросов? Иногда язык тела красноречивее любых слов. Валейна молча, с выражением горькой покорности на бледном лице, покачала головой. Путь назад был отрезан. Она пришла сюда за ответом, и теперь должна была пройти через это унижение до конца. — Делайте, что посчитаете нужным, мейстр, — тихо, почти беззвучно, выдохнула она и, следуя его немому указанию жестом, направилась за простую, из грубого холста ширму, отгораживающую дальний угол палатки. По дороге её пальцы, чуть дрожа, расстегнули застёжки на её плотном, пропахшем дымом и кожей, камзоле. Тяжёлая ткань с глухим шорохом сползла с её плеч и упала на походную койку. Из-за ширмы доносились спокойные, ритмичные звуки приготовлений: плеск воды в медном тазу, мягкое, размеренное трение кожи о кожу — мейстр тщательно обмывал руки, смывая с них пыль лагеря и прошлые хвори. Затем его неторопливые шаги приблизились, и он появился в её временном уединении, вытирая руки чистым, хоть и грубым, льняным полотенцем. — Приношу свои извинения за неизбежные неудобства, Ваше Величество, — произнёс он, — Позвольте начать с самого основного. Вашу руку, пожалуйста. Он бережно, с почтительным прикосновением, взял её запястье. Его пальцы, прохладные, сухие и твёрдые от возраста и работы, безошибочно нашли пульсирующую артерию. Он склонил голову, закрыв глаза, полностью сосредоточившись на ритме, что бился под его пальцами, словно пытаясь услышать в нём ответ. — Скажите, — начал он свои расспросы, не открывая глаз, — Эти приступы дурноты, что лишают вас сил, они привязаны к определённому времени? Чаще настигают по утрам, натощак? — Он сделал небольшую, многозначительную паузу, давая ей осмыслить вопрос, — И прошу простить меня за столь бесцеремонный вопрос, Ваше Величество, но не заметили ли вы в последнее время каких-либо изменений в регулярности ваших лун? Валейна, всё ещё погружённая в тягостный туман своего недомогания, ответила на его вопрос рассеянно, без тени подозрения. — Изменения? — она безучастно покачала головой, её взгляд был устремлён в пустоту, — Я давно сбилась с их счёту, мейстр. Уже год, наверное, как они стали непостоянными гостями. А в последний раз... — она на мгновение задумалась, мысленно возвращаясь к суете перед отбытием, — Были примерно четыре месяца назад. Незадолго до моего отъезда из Королевской Гавани. Мейстр Харроу лишь тихо, почти беззвучно, хмыкнул в ответ, не прерывая своего дела. Он попросил её показать язык, оценил состояние слизистых, затем осторожно, плавными движениями начал пальпировать её живот, внимательно следя за малейшей реакцией на своё прикосновение. Валейна машинально подчинялась, её сознание было затуманено, пока где-то на задворках разума не начал вырисовываться призрачный узор. Четыре месяца... Полное отсутствие. Удушье. Эта всепоглощающая слабость. Приступы тошноты, от которых нет спасения... Валейна резко, почти судорожно, подняла взгляд на мейстра. Её фиолетовые глаза, широко распахнутые, отражали не просто удивление, а оглушительное, сокрушительное прозрение. Но губы её оставались плотно сжатыми, будто склеенными страхом. Она не произнесла ни единого слова, не задала тому подтверждения. Она лишь смотрела на него, и в её взгляде читался леденящий душу ужас и яростный, немой отказ верить. Мейстр, встретив её взгляд, полный немого вопроса, молча, жестом указал на походную койку. Она же покорно легла, позволив ему продолжить осмотр. Его пальцы, опытные и бережные, вновь легли на её живот, на этот раз сместившись ниже, в область таза. И когда он мягко, но с определённым, диагностическим нажимом надавил на низ живота, она почувствовала не просто неприятное давление. Резкая, глубокая, недвусмысленно болезненная волна, исходящая из самых её недр, прокатилась внутри, заставив её невольно сморщиться, втянуть воздух и подавить короткий, сдавленный стон. Их взгляды снова встретились над ней в густом, напряжённом воздухе шатра. В её — шок, в его — торжественная безрадостная, но непоколебимая уверенность. Он медленно, с почти церемониальной чёткостью, отнял руку и отступил на шаг, давая ей пространство и возможность осмыслить. — Ваше Величество, — произнёс он тихо, но с той неумолимой, стальной чёткостью, что пронзает любые иллюзии и не оставляет камня на камне от надежды, — Как мейстр Цитадели, я должен вам сообщить... Вы в положении. В глубоком положении. Слова мейстра повисли в воздухе, и на мгновение Валейна просто не могла их осмыслить. Они были как звук на чужом языке — знакомые слоги, лишённые смысла. Потом значение обрушилось на неё с сокрушительной, физической силой. «В положении». Воздух в шатре стал густым, как сироп, земля ушла из-под ног. Она видела, как шевелятся губы мейстра, слышала его голос, дающий осторожные наставления, но всё это доносилось до неё как из-за толстого стекла. Каким-то чудом её тело нашло силы кивнуть, что-то пробормотать в ответ и выйти наружу. Её ноги двигались, но она не чувствовала под собой земли. Морской воздух, прежде бывший желанным лекарством, теперь был таким же удушающим, как и в палатке мейстра, но теперь у этого удушья было имя. «В положении», — беззвучно шептали её губы, и каждый раз это было похоже на глоток раскалённого песка. Ещё один ребёнок. Мысль, холодная и отстранённая, пронеслась где-то на окраине сознания: «Отец... Он будет доволен. Наследник... Престол...». Но тут же её накрыла новая, чёрная, липкая волна. Ещё один ребёнок. Здесь. Среди этой вечной грязи, запаха крови и пота, под свист стрел и рёв драконов. Никакой радости. Никакого трепетного ожидания. Лишь оглушительная, парализующая растерянность и тяжёлый, давящий груз, который внезапно стал неподъёмным. Это была не ноша короны или командования армией. Это была плоть. Её плоть. Растущая внутри неё с неумолимым, безжалостным постоянством. «Что мне делать?» — этот вопрос прозвучал в ней с новой, мучительной остротой, впиваясь в сознание, как шипы. Возвращаться в Королевскую Гавань? Эта мысль вызвала у неё почти физический спазм отторжения. Представить себя снова в роскошной, душной клетке Красного Замка, под бдительными, жаждущими скандала взорами двора, под доходящим до абсурда надзором мейстра Меллоса с его бесконечными «нельзя», унизительными осмотрами и советами, от которых закипала кровь... Нет. Ни за что. Этого она не вынесет. Но что тогда? Остаться здесь, на Ступенях? Сражаться, отдавать приказы, летать в бой на Среброкрылой с этим новым, хрупким существом под сердцем, которое уже давало о себе знать слабостью и тошнотой? Сама мысль казалась кощунственной, абсурдной, граничащей с безумием. Она дошла до своего шатра, откинула полог и шагнула внутрь. Знакомая обстановка встретила её гробовой тишиной. Она замерла посреди шатра, не в силах пошевелиться, разрываемая на части между долгом королевы, смутным инстинктом матери и леденящим душу, животным страхом перед будущим, которое только что раскололось на «до» и «после». Ответа не было. Лишь тяжёлое, неумолимое знание, впившееся в неё когтями. Всё изменилось. Всё. И обратного пути не существовало. Валейна медленно, будто её конечности были отлиты из свинца, опустилась в одно из походных кресел. Её пальцы с такой силой впились в шершавые деревянные подлокотники, что тонкие узоры на коже отпечатались на ладонях, а суставы выступили острыми, белыми буграми. Она сидела, застывшая, уставившись в одну точку на противоположной стене шатра, но не видя ни переплетения ткани, ни дрожащих теней от пламени свечи. Её взгляд был обращён внутрь, в кромешный хаос мыслей, страха и оглушительного осознания, что обрушилось на неё после слов мейстра. Она даже не услышала шелеста полога и не почувствовала движения воздуха, когда в шатёр вошёл Деймон. Он, привыкший к её временам глубокой задумчивости и отстранённости, лишь скользнул взглядом по её неподвижной фигуре, не распознав в этой окаменелости ничего, кроме привычной сосредоточенности. Направляясь к походному столику, он с лёгким звоном налил себе кубок тёмного, густого вина из простого серебряного кувшина. — Знаешь, — начал он, отпивая небольшой глоток и поворачиваясь к ней, прислонившись бедром к столу, — То мясо, что мы доели после твоего столь стремительного ухода, было, пекло его дери, восхитительно. Жаль, что ты не соблазнилась. Жирное, тающее во рту... — он сделал ещё один, более долгий глоток, его бархатный голос с лёгкой хрипотцой был ровным, но в нём, как всегда, сквозила привычная, ядовитая насмешка, — А вот завывания Веймонда, эти его вопли оскорблённой гордости и мальчишества... — Деймон фыркнул, коротко и презрительно, — Были так же тошны и предсказуемы, как осенняя слякоть. Просто невыносимы. Он продолжал говорить, отпивая вино, пересказывая перипетии спора, который она пропустила, делясь колкостями, брошенными в её отсутствие. Но его слова не долетали до неё. Они разбивались о непробиваемую, стеклянную стену её шока, превращаясь в бессмысленный, отдалённый гул, похожий на шум моря за стеной. Она сидела, запертая в тесной, душной тюрьме собственных мыслей и страшной догадки, а его голос был лишь слабым, незначащим эхом из того мира, который всего несколько минут назад был её реальностью, а теперь казался чужим и безвозвратно утраченным. Он отпил последний глоток вина, поставил кубок на стол с глухим, финальным стуком, но гробовая тишина, исходившая от неё, и её абсолютная пугающая отрешённость наконец пробились сквозь его привычную маску безразличия. Он замолчал на полуслове, его взгляд задержался на ней. Это была не просто задумчивость. Это было нечто иное. Оцепенение. — Ладно, хватит игр, — его голос потерял всю свою былую небрежную бархатистость, став тише, ниже и твёрже. Он медленно подошёл к ней и присел на корточки перед креслом, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Его фиолетовые глаза пристально и с растущей тревогой впивались в её лицо, выискивая малейшую трещину, намёк на причину, — Что с тобой, Валейна? Говори прямо. Меня по-настоящему начинает беспокоить твоё состояние в последние дни. Эта неестественная бледность, будто с тебя всю кровь спустили... Это полное отсутствие аппетита... — он сделал короткую, многозначительную паузу, — Быть может стоит позвать мейстра? Пусть старик Харроу взглянет на тебя. Выслушает, пропишет какую-нибудь свою горькую микстурку. Она сидела неподвижно, её взгляд был по-прежнему прикован к чему-то невидимому в пустоте перед собой. Затем её губы, бледные и сухие, едва заметно дрогнули, и из них вырвался тихий, глухой, лишённый всяких эмоций ответ, словно доносящийся из-под толщи льда или из глубокого, тёмного колодца: — Я навестила его. Эти три простых, обрубленных слова повисли в спёртом воздухе шатра, мгновенно наполнив его густым, тяжёлым, почти осязаемым напряжением. Деймон не дрогнул. — И? — его голос прозвучал тихо, — Что сказал старик? В ответ лишь оглушительная, давящая тишина, которую, казалось, можно было порезать ножом. Валейна не смотрела на него. Её плечи, такие гордые, сгорбились под тяжестью, невыносимой даже для неё. Она медленно, с видом полнейшего, выстраданного изнеможения, опустила голову на свои сжатые в белые кулаки руки. Потом, сквозь пальцы, в гробовой, звенящей тишине шатра, прозвучали слова. Тихие, ровные, монотонные, лишённые даже тени надежды или страха, словно читающие заученный наизусть смертный приговор: — У меня будет ребёнок. Деймон замер. Не просто перестал двигаться — он окаменел. Казалось, даже тени на его лице перестали колебаться от пламени свечи. Его фиолетовые глаза, ещё секунду назад такие острые, пронзительные, расширились, отражая чистейший, немой, всепоглощающий шок. Он смотрел на согбенную фигуру племянницы, и в его абсолютно застывшей позе, в мельчайших морщинках, внезапно проступивших вокруг его глаз, читалось не просто удивление. Читалось ошеломляющее осознание того, что только что в этом шатре рухнула не просто стена молчания или неведения. — Что? — вырвалось у Деймона. Слово прозвучало глухо, отрывисто, словно его выбили из него ударом в самое подреберье, лишая воздуха и дара речи. Валейна медленно, с видимым усилием, поднялась с кресла. Её движения были плавными, но чувствовалась лишь тяжёлая, давящая, обречённая уверенность, не оставляющая места для иллюзий. Она сделала несколько бесцельных шагов по палатке, её взгляд скользил по грубой ткани стен, не видя их, а затем резко, почти порывисто, обернулась к нему, словно решив встретить его реакцию лицом к лицу. — Я жду ребёнка, — повторила она. Затем она сделала странный, почти отстранённый жест — короткое, неуверенное пожимание плечами, будто говорила о досадной помехе, о сломанной пряжке, а не о событии, что переворачивало всю её жизнь, — От твоего брата. Твоего племянника. Или племянницу. Она подошла к столу, её пальцы, холодные и чуть дрожащие, обхватили серебряный кувшин с вином. Льющаяся в кубок тёмная жидкость издавала слишком громкий, назойливый, почти неприличный звук в оглушительной, звенящей тишине, что повисла между ними. Она подняла кубок, но не сделала глотка, лишь смотрела на тёмно-рубиновую, почти чёрную поверхность вина, в которой отражалось трепетное пламя свечи. — Это, — произнесла она, и её голос дрогнул, — Не то, что я планировала. Не сейчас. Не здесь. Деймон тоже поднялся. Его движение было резким, порывистым, полным сдерживаемой, клокочущей энергии. Он стоял, глядя на неё, и в его фиолетовых бушевала настоящая буря — первобытный шок, ярость, обращённая не на неё, а на всю нелепость ситуации, и что-то ещё, более тёмное, сложное и опасное, что всегда таилось в глубине его души. — Подобного, — его голос прозвучал низко, — Никто и никогда не планировал. Он не сводил с неё пристального, тяжёлого взгляда. Его ум, всегда работавший на опережение, уже просчитывал последствия, риски и возможности. — И что ты собираешься делать? — выдохнул мужчина. Валейна молчала, её взгляд блуждал по потолку шатра, цепляясь за тени, избегая встречи с его пронзительными очами, которые, казалось, видели её насквозь. Затем она снова, тем же странным, механическим и отстранённым жестом, пожала плечами, будто речь шла о чужой судьбе, а не о её собственной, перевернувшейся в одночасье. Деймон сделал резкий, властный шаг вперёд, сокращая и без того небольшое расстояние между ними до минимума. Воздух в шатре стал густым, как перед грозой, наполненным невысказанными словами и тяжёлыми мыслями. — Значит, ты уезжаешь, — произнёс он, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация неизбежного факта. В его голосе слышалась сложная гамма чувств — не просто досада, а некое горькое облегчение, смешанное с чем-то более тёмным и личным. Девушка резко, почти отчаянно, замотала головой, её серебристые пряди, выбившиеся из косы, хлестнули по щекам. — Нет. Этот короткий, отрубленный, как удар топора, отказ заставил его брови сойтись в тёмной, грозной линии. — Валейна, будь благоразумна, — его голос приобрёл настойчивые, властные, убеждающие нотки, те самые, что обычно заставляли трепетать врагов и подчинённых, — Ты не можешь остаться здесь. Этот лагерь, эта походная грязь, постоянная угроза, нехватка самого необходимого. Это не место для... — Нет! — её голос прозвучал громче, сорвавшись на высокой, пронзительной и почти истеричной ноте, в которой смешались отчаяние, ярость и непоколебимая, отчаянная решимость, — Я не покину Ступени, пока мы не положим конец Триархии! Я не вернусь в то... то змеиное логово, в ту позолоченную клетку, чтобы прятаться, трястись над каждым своим шагом и вынашивать наследника под взглядами тех, кто только и ждёт моей оплошности! Не сейчас, Деймон! Не сейчас! — Ты вообще отдаёшь себе отчёт о своих словах? — голос Деймона прорвался сквозь стиснутые зубы, — Это не турнир на забаву, Валейна! Здесь стрелы, что находят щели в самых прочных доспехах, яды в вине и пище, внезапные атаки из тумана! Ты думаешь, ты сможешь удержаться в седле Среброкрылой, когда тебя будет выворачивать наизнанку от каждого пикирования? Ты сможешь отдавать приказы, когда мир будет плыть перед глазами от простого недосыпа? — Я справлюсь! — выкрикнула девушка в ответ, — Я всегда справлялась! Я не какая-нибудь трепетная лань из садов Хайгардена, что падает в обморок от вида зазубренного кинжала! — Это не кинжал, чёрт возьми! — он резко прошёлся по шатру, его плащ взметнулся за ним. Мужчина с силой провёл рукой по лицу, — Это твоё же тело, твоя собственная плоть, которая предаст тебя в самый критический миг, когда от твоего решения будут зависеть сотни жизней! Подумай, Валейна! Хотя бы на миг выйди за пределы своего упрямства и подумай о ребёнке! О твоём сыне, который ждёт тебя в Королевской Гавани! Что будет с ним, наследником Железного Трона, если его мать, Королева, сложит голову здесь, на этом Богами забытом клочке скал из-за собственного безрассудства? — А что будет с ним, если я вернусь, повернув спину врагу? — парировала Валейна, — Если Триархия укрепится, получит передышку и протянет свои щупальца к самым берегам Вестероса? Моя сила, мой дракон — это не просто ещё один меч в строю, Деймон! Это один из ключей успеха и порой надо чем-то жертвовать. Если я уеду сейчас, все увидят в этом не благоразумие, а слабость! Бегство! Они стояли друг напротив друга, как два титана, груди тяжело вздымались, насыщая воздух невысказанными упрёками, обидой и общей, давящей, как могильная плита, тревогой. Но Деймон, всматриваясь в её искажённое гримасой гнева и страха лицо, видел уже не просто слепое упрямство. Он видел глубинный, животный ужас. Не перед битвой или смертью — с этим она смирилась давно. А перед потерей себя. Перед тем, чтобы снова, как когда-то, оказаться запертой в позолоченной клетке условностей, материнского долга и чужих ожиданий, быть отодвинутой на второй план в той войне, которую она считала своим личным правом и своей кармой. И вдруг его собственная ярость, что клокотала в нём, как лава, начала остывать, сменяясь чем-то иным — странным, непривычным и оттого ещё более острым чувством понимания. Глубинного, почти болезненного. Перед ним стояла не только Королева Семи Королевств. Перед ним стояла та самая, своенравная и пылкая девочка, что всегда рвалась в самый эпицентр бури, которая скорее позволила бы сгореть себе и всему миру дотла, чем добровольно надела бы на себя цепи, пусть даже сотканные из шёлка и золота. Он медленно, с глубинным, усталым выдохом, выпустил воздух, и то стальное напряжение, что сковало его плечи и спину, начало ослабевать. — Ладно, — произнёс Деймон. И его голос потерял свои повелительные нотки, став тише и хриплее, — Ладно. Такую кобылу, как ты, попробуй урезонь. — Как ты... Он сделал шаг к ней, игнорируя её недовольное выражение лица от услышанного, но не для того, чтобы подавить или принудить. Его движение было лишено агрессии. — Кобыла. Дикая, — повторил он, не давая ей сказать и слова прежде чем продолжить, — Но если ты остаёшься, — его взгляд снова встретился с её, и в нём читалась уже не ярость, а твёрдая решимость, — То мы делаем это с умом, Лейя. С холодным, безжалостным расчётом. Никаких геройств. Никаких лишних рисков. Ты будешь слушаться Харроу в вопросах здоровья как саму себя. Если он скажет «постельный режим» — ты не встаёшь с койки хоть месяц. Если он пропишет какую-нибудь отвратительную микстуру — ты пьёшь её, не морщась. Ты ешь, даже если тебя от одной мысли о еде будет тошно, — Порочный принц сделал паузу, и в его глазах мелькнула та самая, опасная искра, что предвещала бурю, — И если я хоть раз замечу, что ты переступила эту грань, что ты ставишь под удар не только себя, но и... — он запнулся, не решаясь назвать это вслух, — То я лично, не глядя на твои королевские регалии, о моя дорожайшая королева, закую тебя в кандалы и под конвоем отправлю на Дрифтмарк к Рейнис, а там уж она тебя лично доставит в Королевскую гавань. Понятно? Это не была уступка. Это был новый, более сложный и оттого более прочный договор. И в его суровой формулировке читалась не злоба или желание унизить. Читалась та самая, грубая, неотёсанная и неловкая, но единственно возможная в их мире, полном стали и огня, забота. Глаза девушки сузились до двух тонких щелочек. Её челюсти сомкнулись с такой силой, что мышцы на скулах напряглись и выступили резкими буграми. Гнев, столь знакомый, почти что утешительный в своей примитивной ярости, вспыхнул в ней, как факел, заливая жидким огнем тяжёлую, леденящую тень отчаяния, что сковала её душу. — Хорошо! — выдохнула она, и это слово прозвучало не как согласие, а как вызов, — Хорошо! Я принимаю твои условия. Но если ты ещё раз посмеешь назвать меня... кобылой... Угрозу, висевшую на кончике её языка, она не успела облечь в слова. Деймон парировал с убийственной, отточенной годами словесных дуэлей скоростью. Его губы тронула та самая, язвительная и до неприличия самоуверенная усмешка, что всегда сводила её с ума, заставляя кровь стучать в висках. Он сделал лёгкий, почти небрежный взмах рукой, словно отмахиваясь от назойливой мошки. — Скажи спасибо, — произнёс он, нарочито медленно растягивая слова, вкладывая в каждый слог яд нежности, — Что просто кобылой, — он сделал небольшую паузу, давая слову повиснуть в воздухе, — А не объезженной. — Деймон! — её крик прозвучал резко, пронзительно, разрывая напряжённую атмосферу шатра. В нём было не просто возмущение от колкости, но и нечто глубинное, первобытное — тот самый, вечный огонь, что всегда разжигался в самой сердцевине их отношений, гремучая смесь чистейшей ярости, смертельного вызова и той нерасторжимой, проклятой связи, что делала каждое его ядовитое слово одновременно невыносимым ударом и пьянящим, запретным нектаром. Эта внезапная, острая как лезвие бритвы, перепалка на мгновение вернула всё на круги своя. Это была знакомая, почти что родная территория.

***

Деймон стоял в густой, почти осязаемой темноте, по другую сторону грубой, пропахшей пылью и дымом холщовой ширмы, что делила шатёр на два мира — его и её. Он скинул с себя всё лишнее — тяжёлые латы, плащ, даже дублет остался брошенным на сундуке. Лишь сапоги, покрытые слоем засохшей грязи, простые походные штаны из грубой шерсти и тонкая льняная рубаха, расстёгнутая наглухо, обнажающая бледную, иссечённую призраками старых ран кожу на груди. Скрестив руки на груди, он слегка, почти невесомо облокотился на зыбкую перегородку, его поза казалась небрежной, но каждый мускул его спины и плеч был напряжён до предела, как у хищника, застывшего перед прыжком. Лишь несколько одиноких свечей на его стороне шатра отбрасывали трепетные, пляшущие блики, выхватывая из мрака резкие скулы, прядь серебристых волос, выбившуюся и прилипшую ко лбу, и пристальный, тяжёлый, неотрывный взгляд его фиолетовых глаз, казавшихся в полумраке почти чёрными. Он смотрел на Валейну. Не просто видел — впитывал её образ. Она спала на своей походной койке, её лицо, наконец-то потерявшее маску самообладания и дневного напряжения, было повёрнуто к нему. В скупом свете, пробивавшемся сквозь щели, исчезли следы усталости и гримаса боли, осталась лишь обманчивая, хрупкая, почти детская беззащитность. Её грудь мерно вздымалась под тонким шерстяным одеялом, а одна рука была безвольно выброшена поверх него, пальцы слегка подрагивали во сне. «Зачем?» — пронеслось в его голове, и мысль эта была острой, как осколок, и безрадостной, как прах, — «Зачем, пекло, я согласился оставить её здесь? Обременённую этой ношей. Уязвимую, как никогда». Он с закрытыми глазами представил её не в шатре, а в гуще сражения — бледную, с синевой под глазами, с предательской дрожью в коленях, но с тем же знакомым, яростным, испепеляющим огнём в фиолетовых очах. Он представил стрелу, выпущенную из тумана, вонзающуюся не в стальные латы, а в мягкие, беззащитные ткани её тела. Он представил, как она, теряя сознание от слабости, падает с высоты с спины Среброкрылой вниз, в ледяные, безжалостные воды залива... «А если с ней что-то случится? Здесь. Из-за моей слабости.» От этой мысли по его спине пробежал ледяной, липкий холод, не имеющий ничего общего с прохладой ночи. Он с такой силой вцепился пальцами в собственные мышцы, что на коже выступили белые пятна. Он тяжело, почти беззвучно выдохнул, и в этом выдохе, затерявшемся в тишине, слышалось всё его отчаяние, бессилие и раздражение. — Пекло, — прошептал он хрипло, его взгляд по-прежнему был прикован к её спящему, безмятежному лицу, — Почему ты должна быть такой... чёртовой упрямицей? Но в его шёпоте не было ни капли настоящей злобы. Была лишь усталая, горькая нежность и то самое, мучительное, выстраданное понимание, что он не смог бы заставить её уехать, даже если бы применил всю свою волю и силу. Потому что, в самой страшной глубине своей души, он понимал её слишком хорошо. Запереть дракона в клетке, даже из самых благих побуждений — вернейший способ сломать ему крылья и погубить. И он, как никто другой в этом мире, знал, каково это — родиться драконом в мире, который боится и ненавидит твоё пламя. Он простоял так ещё несколько долгих мгновений, его взгляд, казалось, пытался запечатлеть каждый изгиб её щеки, каждую ресницу, отбрасывающую тень. Затем, с тихим, почти неслышным шелестом ткани, он медленно отступил от ширмы, разорвав этот немой, напряжённый контакт. Тень от его фигуры скользнула по полу, и он направился к своему походному стулу, стоявшему у грубого стола. На столе, среди разбросанных карт и отчётов, лежал одинокий, уже исписанный лист пергамента. Он взял его в руки. Пальцы его, обычно такие твёрдые и уверенные, слегка дрожали. Пламя свечи выхватило из тьмы чёткие, угловатые, безжалостно прямые строки, выведенные его рукой. «Визерис, Пишу тебе с этого проклятого ветрами и солью осколка земли, который мы, как одержимые, называем Ступенями. Новости, как водится, неоднозначны. Во-первых, прими поздравления, брат. Каким-то чудом, видимо, последним из тех, что остались в нашем выродившемся роду, тебе удалось снова зачать сына. И за такой, надо признать, поразительно короткий срок. Наш милый мейстр Харроу, ворча себе под нос, определяет срок в четыре месяца. Лекарства от твоей внезапно пробудившейся плодовитости, увы, он не предложил. Что касается матери твоего будущего отпрыска, то здесь всё сложнее. Твоя дочь, наша общая королева, проявила своё знаменитое упрямство в полной мере. Она наотрез отказалась возвращаться в Королевскую Гавань. Называет её, с присущей ей прямотой, «змеиным ложем» и, надо признать, во многом она права. Уговаривать её силой — значит сломать ей хребет. А сломанный дракон, как ты знаешь, никому не нужен. Особенно нам. Значит, так. Она остаётся. Здесь, среди этой грязи, под свист стрел и рёв моих кораблей. А раз уж она остаётся, то и я остаюсь её личной тенью. Твоим глазам и мечом на этом острове. Так что считай это своим королевским уведомлением, брат. А заодно — и моим личным обещанием, данным не тебе, а собственной совести, если таковая у меня ещё осталась. Пока я жив, с ней ничего не случится. Ни один волосок не упадёт с её головы. И уж тем более — с головы твоего будущего сына. Или дочери. Я буду присматривать за ними обоими. Следить, чтобы она ела, даже когда её тошнит. Не лезла в самую гущу боя. И не совершала идиотских подвигов, на которые её всегда так щедро тянет. Не благодари. Просто пришли побольше приличного вина. Местное пойло годится разве что для прочистки арбалетов. Деймон.» Он ещё мгновение смотрел на исписанный лист, его взгляд скользил по ядовитым поздравлениям и суровому обещанию, будто взвешивая каждый слог на невидимых весах последствий. Затем резким, отточенным движением, не оставляющим места сомнениям, он скатал пергамент в тугой, аккуратный свиток, похожий на стрелу, готовую к полёту. Его рука, сильная и испещрённая мелкими шрамами, потянулась к бруску тёмно-красного, почти чёрного сургуча, лежавшему рядом с песочницей и перьями. Он отломил небольшой кусочек и, не спеша, стал нагревать его над трепетным язычком пламени ближайшей свечи. Воск поплыл, потемнел, и по шатру пополз терпкий, смолистый запах, смешиваясь с ароматом кожи и старого дерева. Когда сургуч стал достаточно мягким, податливым, как размягчённая смола, Деймон наклонил свечу и позволил единственной, идеально круглой капле упасть на стык краёв свёрнутого письма. Алый воск, словно капля свежей, только что пролитой крови, растекался по грубой поверхности бумаги, впитываясь в её фактуру. Он не стал использовать свою личную печать с драконом Таргариенов или морским конём Веларионов. Вместо этого он поднял руку и большим пальцем, с лёгким, но ощутимым усилием, вдавил ещё мягкий, обжигающе тёплый сургуч. На алом поле остался не герб, не символ власти, а лишь чёткий, уникальный, безличный след линий его пальца. Этого было достаточно. Этого было больше, чем любой официальной печати. Письмо было опечатано. Он отодвинул в сторону принадлежности для письма, его движения были лишёнными малейшей суеты или нервозности. Поднявшись со стула, он развернулся и направился к выходу из палатки. Откинув тяжёлый, пропитанный запахом дыма полог, он шагнул в ночь. Холодный, солёный воздух Ступеней обжёг его лёгкие после спёртой, насыщенной напряжением атмосферы шатра. У входа, замерши в бдительном карауле, стоял один из его стражей, человек с каменным лицом, видавший виды. Деймон протянул ему маленький, но плотный и тяжёлый свиток, будто тот был отлит из свинца, а не из пергамента. — Вороном, — его голос прозвучал тихо, но с той стальной, неоспоримой интонацией приказа, что не терпела ни вопросов, ни промедления, — В Королевскую Гавань. В руки Королю. Стражник, не проронив ни слова, без тени любопытства на лице, лишь коротко кивнул, взял письмо и тут же растворился в ночной темноте, унося с собой весть. Деймон же остался стоять на месте, запрокинув голову и глядя в бескрайнее, усыпанное холодными звёздами небо над Ступенями, чувствуя на своих плечах новую, невиданную тяжесть. Он развернулся и медленно, почти бесшумно, словно боясь спугнуть хрупкое заклинание, царившее в шатре, вернулся внутрь. Тяжёлый, пропитанный запахом дыма и влажной шерсти полог упал за его спиной, снова отсекая внешний мир с его бесконечной войной и холодными звёздами. Воздух внутри казался ещё гуще, ещё насыщеннее тишиной и гнетущей значимостью только что совершённого поступка. Его шаги, несмотря на внушительный рост, были абсолютно беззвучными по утоптанной земляному полу. Он снова подошёл к грубой ширме, но на этот раз не остановился перед ней, не ограничился ролью молчаливого стража из теней. Он обошёл её и оказался на её половине намеренно и осознанно нарушая негласную границу, что всегда существовала между ними. Она всё так же спала, её дыхание было ровным и глубоким, сметая дневные тревоги. Лунный свет, пробивавшийся сквозь узкие щели в пологе, серебрил её распущенные волосы, раскиданные по подушке, и лепил из её черт хрупкое, неземное, почти призрачное видение. Его взгляд упал на одеяло, которое слегка сползло с её плеча, обнажив тонкую, почти бледную кожу и изящную ключицу. Деймон медленно, почти ритуально, наклонился. Его движение было нерешительным, непривычным для этого тела. Он взял край ткани и осторожно поправил его, укрыв её плечо, словно пытаясь защитить от несуществующего сквозняка. Его пальцы, шершавые и покрытые старыми мозолями от рукояти меча, на мгновение задержались на её руке, лежавшей поверх одеяла. Он не сжимал её, не пытался разбудить или привлечь внимание. Он лишь коснулся, лёгким, почти невесомым, трепетным прикосновением, проводя подушечкой большого пальца по её костяшкам, ощущая под своей кожей тонкость её запястья и тихий, ровный пульс. Это было мимолётное, интимное движение, полное той тихой, невысказанной, глубоко запрятанной нежности, что он никогда не позволил бы себе проявить при свете дня или в присутствии других. Он смотрел на её спящее, отрешённое лицо, и в его фиолетовых глазах плелась сложная, мучительная паутина мыслей. В них не было ни триумфа, ни злорадства от её нынешней уязвимости. Лишь глубокая, бездонная грусть, острое, как клинок, сожаление и тяжёлое, давящее чувство вины. «Всё могло бы быть иначе», — пронеслось в его голове, ясно и безжалостно, как удар колокола, — «Мы могли бы быть другими. Ты — не королевой, несущей на своих плечах бремя короны, долга. Я — не Порочным Принцем, чьё имя шепчут со страхом и отвращением. Мы могли бы...». Он резко, почти физически, оборвал эту мысль, не позволив ей оформиться до конца. Она была слишком опасной, слишком прекрасной и слишком несбыточной, как мираж в пустыне. Она жгла его изнутри раскалённым железом. Он убрал руку, словно обжёгшись о её кожу, выпрямился во весь свой рост и, бросив на неё последний, долгий, пронизывающий взгляд, отвернулся. Возможность другого пути, пути, где они были бы просто мужчиной и женщиной, была потеряна давным-давно, зарыта где-то среди тенистых корней и шепота листвы в Королевском Лесу. Он уже сделал шаг, чтобы уйти, чтобы скрыться за ширмой и оставить её мир в покое. Но что-то остановило его. Не сила, не долг, а тихий, настойчивый зов, исходящий из самой глубины его существа. Он замер, его спина была напряжена, а затем, медленно, почти против своей воли, он снова обернулся. Его взгляд упал не на её лицо, а ниже, на едва заметный, ещё скрытый складками одеяла и ночной рубашки, изгиб её живота. Там, под покровом сна, таилось будущее. Он снова наклонился, на этот раз движение его было ещё более осторожным, почти неощутимыми. Он не смотрел на её лицо, боясь разбудить, боясь увидеть в её глазах осуждение или страх. Кончики его пальцев, шершавые и покрытые шрамами, коснулись ткани её рубашки над животом. Прикосновение было таким лёгким, таким мимолётным, что его, возможно, и не существовало вовсе. Он не давил, не пытался что-то почувствовать или узнать. Он не чувствовал ничего, кроме тонкой ткани и тепла её тела под ней. Никакого движения, никакой жизни. Слишком рано. Но в его сознании уже существовал образ. Образ того, что росло там, в темноте. Он задержал руку на мгновение, всего на одно биение сердца, а затем убрал её так же быстро и бесшумно, как и прикоснулся. Он выпрямился, его лицо было непроницаемой маской, но в глубине фиолетовых глаз бушевали противоречивые эмоций — нежность, ярость, страх и та самая, всепоглощающая решимость, что заставляла его идти вперёд, несмотря ни на что.