Глава 30

Шесть месяцев спустя. 109 год от З.Э.

***

Час волка оказался кошмарным. Когда луна повисла над Узким морем, нарушая мертвую тишину только плеском волн о берег, из темноты восстала флотилия Веларионов. Ночь раскололи крики птиц, невольно поднимающиеся под топот людей, призывающих к оружию. Факелы, до этого вяло горевшие в лагере Триархии, вспыхнули ярче, бросая зловещие тени на лица перепуганных солдат. На море развернулся адский танец. Триархийские корабли, застигнутые врасплох, пытались выстроиться в боевой порядок, но маневры Веларионов были стремительны и беспощадны. Корабли скользили в ночи подобно черным хищникам, набрасываясь на свою добычу. Треск ломающегося дерева, крики раненых, вой пламени, пожирающего паруса — все смешалось в оглушительной какофонии. Снаряды, выпущенные катапультами с кораблей Веларионов, обрушивались на триархийские суда, разрывая их на части. Но всё было ещё впереди. Первый рык сотряс землю, заставив пиратов бросаться прочь, как по приказу. В ночной мгле вспыхнуло багровое пламя, и силуэт дракона, громадный и зловещий, замаячил на фоне звезд. Пламя, извергнутое драконом, превратило людей в живые факелы. Крики агонии сливались с треском горящего дерева и запахом обугленной плоти. Те, кому повезло избежать прямого удара, бросались в сторону, пытаясь укрыться за валунами или в тени скалы. Некоторые, движимые отчаянием, бежали вглубь острова, надеясь найти спасение в пещерах-лабиринтах, где эхом разносились каменные раненые, мольбы о пощаде и проклятия в адрес драконов и их всадников. Здесь, в непосредственной близости и опасности, страх ощущался особенно остро. Каждый шорох, каждый вздох казался предвестником неминуемой стороны. Многие забились в самые дальние уголки, закрывая уши руками, в тщетной попытке заглушить звуки ветра, бушующего снаружи. Лагерь Триархии превратился в пылающий ад, полыхающий зловещим багряным светом. Жар опалил лица тех, кто осмеливался взглянуть на развернувшуюся бойню. Дракон выжигал всё, что попадалось ему на глаза. Его чешуя, казалось, впитывала свет пламени, делая его силуэт еще более устрашающим. Казалось, он наслаждается властью, которую обрушил на этих смертных. Вдали, на вершине существа, в своим седле, возвышалась фигура всадника. Его лицо скрывала тень шлема, но даже отсюда можно было почувствовать его холодное, отстраненное наблюдение. Он был не просто свидетелем, он был дирижером этого адского зрелища. В его руках была судьба тех, кто сейчас в панике метался внизу. Некоторые пираты, оправившись от первого шока, пытались организовать сопротивление. Но их стрелы и копья отскакивали от прочной чешуи дракона, как капли дождя. Их оружие оказалось бесполезным против этой силы природы. Они были обречены. Деймон, чья фигура возвышалась над полем брани, выискивал взглядом свою главную цель, главного захватчика — Крагхаса Драхара, этот трусливый пират должен был заплатить за свои деяния. Однако, его нигде не было видно. Драхар, словно крыса, либо успел сбежать на другой остров, либо затаился в лабиринтах пещер, как было всегда, желая избежать возмездия. И это ещё больше раздражало Порочного принца: он сильнее сжал поводья, направляя взгляд в сторону, где Среброкрылая обрушивала свой голубой огонь на триархов, укрепившихся на вершине горы, пока стрелы пиратов бессильно отскакивали от её чешуи, не причиняя вреда драконице, но мужчина знал, что время не ждет. Приняв решение, он резко повернул своего дракона, направляясь к соседнему острову. Он был уверен, что Драхар не сможет долго скрываться, а племянники со своими драконами присоединятся к нему, как закончат здесь. Подгоняя своего дракона, Деймон предвкушал скорую встречу с Драхаром: он не одну ночь, не один месяц представлял как схватит его, сдерёт с него живого его дрянную шкуру, а потом разрубит на кусочки, скормив Караксесу, тогда как голову сохранит, высушит и выставит на всеобщее обозрение. В его глазах горел огонь мести, а в сердце кипела ненависть. Он знал, что битва будет жестокой, но он был готов на все, чтобы очистить Узкое море от этой грязной скверны — слишком долго он ждал этого момента, вынашивал план. Он направился к другому острову, где солёный ветер, пропитанный запахом гниющей плоти и гари, источаемый от горящих обломков корабля, что вытащили на сушу, дабы забрать все ценное, хлестал по лицу умирающего солдата Веларионов. Песок забивался в кровоточащие раны, превращая их в подобие липкой, болезненной каши. Боль была невыносимой, пульсирующей, проникающей в каждую кость, каждый нерв. Он пытался вырваться, но рука, прибитая к обломку разбитой лодки, держала его мёртвой хваткой. Гвозди, грубо вбитые сквозь плоть и дерево, стали его вечными оковами. Тогда как перед ним, словно воплощение кошмара, возвышался Кормилец Крабов. Маска, скрывающая его лицо, была пустой и безжизненной, а в глазах плескалось равнодушие. Ни злобы, ни ненависти, лишь холодное, отстранённое любопытство, наблюдающего за насекомым, которого нужно раздавить и растереть по камню. Воин сплюнул кровью и попытался выкрикнуть проклятие, но из горла вырвался лишь хрип. — Лорд Веларион придёт за тобой! — эти слова были последней искрой злобы, последней попыткой сохранить достоинство перед лицом смерти, — Морской змей снесёт твою поганую бошку! — но Кормилец Крабов оставался невозмутимым. Его рука поднялась, и в ней блеснул молот, — Нет, нет! Новый удар. Боль пронзила солдата, заставив его закричать во весь голос. Крик, полный ужаса и отчаяния, смешался с криками других несчастных, прикованных к своим крестам на этом забытом богом берегу. Крагхас Драхар приковал его окончательно. Он смотрел, как медленно уходит жизнь, как солнце окрашивает в багряный цвет последние мгновения его существования. Он знал, что его смерть будет лишь еще одной историей, рассказанной у костра, еще одной жертвой, принесённой на алтарь безумия Кормильца Крабов, но она будет долгой, хоть и с надеждой в душе, что его жертва не будет напрасной, что Морской змей отомстит за него и за всех остальных. Глаза солдата, расширенные от ужаса, застыли на Кормильце Крабов. В них плескалось отражение нечеловеческой жестокости, ставшей реальностью прямо здесь, на этом проклятом берегу. Хрип, вырвавшийся из его глотки, был скорее предсмертным воплем, нежели проклятием: — Пекло поглотит тебя! И твою шлюху-мать, и твоего отца-подонка! — слова, слетавшие с пересохших губ, звучали как отчаянная попытка изгнать кошмар, как бесполезная мольба о пощаде. Триарх, казалось, не слышал ни проклятий, ни мольбы. Его движения были размеренными, почти ритуальными. Он брал крабов, этих мерзких тварей, и усаживал их на тело приговоренного, будто расставлял шахматные фигуры в смертельной игре. Ни тени эмоции не отражалось на его лице, лишь холодная, расчетливая жестокость. Кровь, струящаяся по изорванной рубахе, была лишь холстом для его зловещей картины. Крабы, почувствовав запах смерти, спешили к источнику пищи, оставляя за собой багровые следы. Их клешни впивались в плоть, и солдат издал приглушенный стон, который тут же потонул в шуме прибоя. Каждый краб, посаженный триархом, был ещё одним гвоздем, вбитым в гроб надежды. Каждый укус, каждое движение клешней приближало солдата к неминуемой гибели. И в этом жутком танце смерти триарх видел лишь продолжение своей власти, лишь подтверждение своей жестокости. Солдат отчаянно дергался, пытаясь вырваться из плена обломков корабля. Искалеченная рука, прибитая гвоздями, не слушалась, лишь усиливая боль. Крабы, учуяв кровь, набрасывались на него, впиваясь клешнями в израненную плоть. — Нет… Нет… Пожалуйста, нет! — вопил он, но слова тонули в шуме прибоя и хрипах агонии. Боль становилась невыносимой, каждая клешня, каждое движение крабов отзывалось нестерпимой мукой. Он кричал, кричал так, как кричат только перед смертью, кричал, пока горло не охрипло, пока в глазах не потемнело. Кормилец Крабов, удовлетворенный своей работой, поднял факел и отвернулся от своей жертвы. Он собирался уйти, вернуться в свою пещеру, где его ждали другие пленники, где он мог продолжать свои жестокие пытки. Но вдруг тишину разорвал свист, перерастающий в рев. Звук нарастал с каждой секундой, приближаясь с невероятной скоростью. Кормилец Крабов замер на месте. Раскалённый воздух обжёг лицо, когда багровый смерч обрушился на землю. Караксес словно пришёл, чтобы посеять хаос и смерть. Его когти, острые как бритвы, с хрустом ломали камни и крушили деревянные постройки, словно спички. Пламя, извергающееся из его пасти, мгновенно превращало всё в пепел, оставляя за собой лишь дымящиеся руины. Израненный солдат, с трудом поднявшись на локте, увидел приближающуюся гибель. На его лице расцвела безумная улыбка. В глазах горел огонь надежды на месть. — Вперёд, мой принц! Сожгите подонков Триархии заживо! Сюда, мой принц! — прохрипел он, пытаясь привлечь внимание дракона. Но Караксес, ослеплённый яростью, не разбирал, где враг, а где союзник. Огромная лапа обрушилась на землю, и солдат задохнулся под её чудовищным весом. Кровь смешалась с пылью и пеплом. Последние слова так и не были произнесены. Мечта о возмездии оборвалась в одно мгновение. Караксес продолжал свою разрушительную пляску, не замечая жертвы, лежащей у его лап. В его глазах отражалось лишь пламя и ненависть к врагам. Пламя из пасти Алого змея раскололо песок, а воздух превращала в раскаленную пустыню. Пираты, чьи лачуги доселе ютились в тени скал, теперь в панике разбегались, словно тараканы, заслышав приближающийся гул. Они бросались в пещеры, надеясь найти там спасение от гнева Красного Змея. Деймон, верхом на своем драконе, казался воплощением ярости. Его серебряные волосы, заплетённые в тугую косу, а лицо искажала злобная гримаса. Он кружил над побережьем, высматривая свою добычу. Его голос, усиленный драконьим рыком, эхом разносился по окрестностям: — Выходи, Драхар! Выходи! Сразимся, шлюхин ты сын! Караксес, повинуясь командам своего всадника, изрыгал потоки пламени в пещеры, выкуривая оттуда перепуганных пиратов или наоборот — загоняя их в тупик. Некоторые из них, обезумев от страха, бросались в море, надеясь уплыть подальше от адского огня. Другие же, с оружием в руках, пытались дать отпор, но их стрелы и копья разбивались о чешую дракона, словно солома о камень. На мгновение Деймон отвел взгляд от творящегося хаоса. Вдалеке, над кромкой прибоя, показалась знакомая фигура – Морской Туман, молодой дракон с серебристо-серой чешуей, ведомый всадником. Но где же Валейна? Где Среброкрылая, чей величественный силуэт обычно сопровождал его в таких битвах? Нахмурив брови, Деймон ощутил укол беспокойства. Пираты Драхара, конечно, были мерзкими отбросами, но Валейна умела быстро с ними расправляться. Неужели что-то случилось? Эта задержка была несвойственна племяннице. Каракес, почувствовав колебание всадника, недовольно зарычал. Деймон, отбросив прочь ненужные мысли, вновь сосредоточился на битве. Сейчас не время для беспокойства. Сейчас время уничтожить этих грязных псов Триархии. С новым рыком он направил Каракеса к самой большой пещере, откуда доносились отчаянные крики. Пламя, вырвавшееся из пасти дракона, выжгло все живое в радиусе нескольких метров, превратив пещеру в огненный ад. Деймон не испытывал жалости. Только ярость и жажда мести. Стрелы дождем обрушились на Деймона, пока его лицо исказилось в гримасе ярости, глаза метали молнии, а Караксес ревел, разнося свой гнев по всему острову, пока стрелы ударялись об его чешую, не причиняя вреда. Но неожиданно, Порочный принц почувствовал резкую боль в плече. Стрела, проскользнув мимо его защиты, вонзилась глубоко в плоть. Он зарычал от боли, но не остановился. Вырвав стрелу, он с удвоенной яростью набросился на пиратов, словно раненый зверь. Пираты, те, что оставались на возвышенности, осмелели. Из темных глубин высоких пещер выползли чудовищные осадные орудия — скорпионы, нацеленные своими смертоносными болтами на дракона и его всадника. Деймон понял, что ситуация изменилась. Ярость, затмевавшая разум, немного отступила, уступив место холодному расчету. Оставаться здесь означало подвергать риску себя и Караксеса. А этого он допустить не мог. — Я еще доберусь до тебя, Драхар! —прорычал Деймон, сжимая поводья. Караксес, повинуясь приказу, взмыл в воздух, унося своего всадника подальше от смертоносных скорпионов. Стрелы, выпущенные пиратами, лишь скользили по чешуе дракона, не причиняя ему вреда. Поднявшись достаточно высоко, Деймон окинул взглядом побережье. Пламя всё ещё пожирало остатки пиратского лагеря, но теперь в нём чувствовалась какая-то безысходность. Победа ускользала. Он знал, что уходит, не завершив начатое, но здравый смысл подсказывал, что это единственно верное решение. Ярость и месть ничто по сравнению с жизнью. Особенно, когда речь идет о жизни его родичах. Но была другая причина для беспокойства.

***

Воздух на склоне холма был густым и тяжёлым, словно пропитанный дымом, гарью и солёными брызгами с моря. Он въедался в лёгкие, оставляя на языке привкус пепла и смерти. Отблески далёких пожаров, полыхавших на побережье, танцевали на лицах собравшихся, делая их черты резкими и уставшими, выхватывая из полумрака то блеск доспеха, то морщину у рта, то застывшую каплю пота на виске. Здесь, в относительном укрытии за гребнем холма, царило напряжённое молчание, которое нарушал лишь настойчивый, вечный шепот волн и отдалённые, похожие на птичий крик, вопли раненых. В центре, на большом плоском камне лежала грубо начертанная на потрескавшемся пергаменте карта острова. Рядом с ней, заменяя указку, лежал кинжал, чья рукоять была липкой от засохшей крови. Морской Змей стоял неподвижно, опираясь руками о камень. Его спина, прямая и гордая, выдавала невероятную усталость; плечи были напряжены под весом кольчуги. Его взгляд, казалось, был устремлен в сторону моря, где угасали отсветы битвы, но на самом деле видел он бездну, в которую они все катились. Его лицо, обрамленное седой бородой, было подобно высеченной из гранита маске, но в уголках глаз затаилась тень горечи и тяжелой доли. Рядом с ним, словно тень недовольства, теснился его племянник. Он переминался с ноги на ногу, его дорогие, но неуместно чистые сапоги оставляли на влажной земле нетерпеливые следы. Губы были поджаты, а взгляд, полный раздражения, скользил по карте. Он явно ждал момента, чтобы излить накопившееся разочарование, считая себя голосом разума, заглушённого рёвом ящериц. Лейнор, сгорбившись над картой, двигал по ней несколько выкрашенных в черный цвет камешков, изображавших силы Триархии. Его пальцы, покрытые сажей, ссадинами и засохшей кровью, двигались быстро. — Кормилец Крабов занял узкий клочок за этими дюнами, — его голос был спокоен. Он ткнул пальцем в участок на пергаменте, — Их лучники на высоких позициях, здесь и здесь. Пехота внизу, прикрывает входы. Мы штурмуем их на драконах снова и снова. Веймонд фыркнул, не в силах больше сдерживаться. — Драконы могут кружить над островами, пока у них крылья не отвалятся! — его голос звучал пронзительно и раздраженно, резал слух после тихого голоса Лейнора, — Это бессмысленно! Кормильцу не за чем вылезать из пещер. Лорд Корлис медленно, очень медленно повернул голову, а его взор скользнул по племяннику, заставив того на мгновение замолчать и отступить на полшага. В воздухе повисла пауза, напряженная, как натянутая тетива лука перед выстрелом. Тогда Лейнор поднял глаза, сначала на Веймонда — быстрый, оценивающий взгляд, а затем на Корлиса — долгий, полный понимания. — Надо дать ему повод выйти, — тихо, но так четко, что слова прозвучали громче любого крика, произнес Лейнор, — Плоть, чтобы накормить крабов. Лорд Корлис Веларион медленно кивнул, его взгляд снова устремился в сторону пылающего побережья. — Кого? Едва это слово сорвалось с его губ, как с нижнего склона донёсся перекрывающий все звуки крик: «Дракон возвращается!». Воздух внезапно разрезал оглушительный рёв Караксеса, от которого задрожала земля под ногами. Тень алого существа, казалось, на мгновение поглотила весь свет, скользнув над лагерем, прежде чем дракон с грохотом, подобным падению скалы, тяжело опустился на землю неподалёку, взметнув тучи пыли и мелких камней. Веймонд, бросив раздражённый взгляд в сторону приземлившегося чудовища, тут же вернулся к своему: — Давай, просвети нас, кого именно? Покажи мне того рыцаря, который добровольно сунется в это пекло, и я назову его безумцем! Лейнор, не отрывая своего усталого взгляда от потрёпанной карты, тихо, но с железной чёткостью, не оставляющей места для сомнений, произнёс: — Деймон. Веймонд скривил губы в гримасе нескрываемого презрения, будто уловил в воздухе смрад гнили. — Из-за Деймона мы и проигрываем! — выпалил он. Лейнор с глубокой, неизбывной усталостью поднял глаза на своего кузена. — Он хотя бы сражается, — возразил он, — А какую роль играешь ты в совете, кроме «мастера над жалобами»? — Королевская Гавань не поддерживает ни Деймона, ни нашу плодовитую королеву! Взгляд наследника Дрифтмарка скользнул за спину Веймонда и остановился на одинокой фигуре, поднимающейся по пыльному склону к их группе. Это был Деймон. Он снял свой шлем из чернёной стали, обнажив лицо, залитое потом, испачканное копотью и брызгами крови. В его серебряных волосах, выбившихся из-под шлема, были видны следы гари и пыли, а в глазах, холодных и ясных, плясали зловещие отблески далёких, но яростных пожаров. Он шёл твёрдым, неспешным шагом победителя, вернувшегося с кровавой битвы. Пока всеобщее внимание было приковано к фигуре Деймона, чьё появление всегда было событием, лорд Корлис действовал с безжалостной решимостью. Он резко, почти броском, шагнул вперёд и с силой вцепился в предплечье Веймонда. Его пальцы сомкнулись на тонкой ткани рукава племянника с такой силой, что кости того, казалось, хрустнули. Он грубо встряхнул его, заставив Веймонда на мгновение потерять дар речи и равновесие. Наклонившись так близко, что их лбы почти соприкоснулись, Корлис прошипел сквозь стиснутые зубы: — Хоть ты мне и кровь, племянник, но я не позволю тебе поднять мятеж, — с этими словами он с силой оттолкнул Веймонда. Тем временем Деймон, демонстративно проигнорировав эту унизительную сцену, словно она была ниже его достоинства, уверенно подошёл к столу с картой. Он поправил тяжёлый пояс с мечом, затем с силой, почти срывая, стянул свои потрёпанные кожаные перчатки и швырнул их на разложенный пергамент, грубо сметая несколько каменных фигурок, обозначавших войска. Сверху, с глухим стуком, он бросил свой шлем из чернёной стали. На его лице, залитом потом и покрытом слоем дорожной пыли и копоти, играла та самая самодовольная, которая одновременно притягивала и отталкивала. Затем он резко развернулся и медленно отошёл к самому краю обрыва, встал к ним спиной, уставившись на пылающий, адский горизонт. Казалось, он вдыхал воздух, пропитанный дымом и смертью, и наслаждался зрелищем хаоса и разрушения, в создании которого сам принимал непосредственное участие. Веймонд, потирая онемевшее предплечье и с трудом скрывая унижение и гнев, снова нашёл в себе силы. На этот раз он обратился к Деймону. — Если вы, милорд, — начал он, растягивая слова, — Не переломите ход этой войны, то в ближайшее время крабы полакомятся нами. Деймон медленно обвёл взглядом собравшихся. Это был безмолвный упрёк, брошенный в тишину, нависшую над холмом. Затем он резко развернулся и с двумя властными шагами сократил расстояние до Корлиса. Наклонившись так, что их головы почти соприкоснулись, он прошептал тихо, но с такой напряжённой интонацией, что слова прозвучали громче любого крика: — С ней всё хорошо? Корлис, не моргнув глазом, наклонился в ответ. Его серебряная борода чуть коснулась плеча принца. Ответ был выдохнут кратко: «Час пришёл». Их миг уединения был нарушен. Воздух разрезали торопливые, чёткие шаги и юношеский голос, звонкий от формальности и сдерживаемого волнения: «Принц Деймон!». Деймон плавно выпрямился и обернулся. К их группе, уверенно рассекая толпу, приближался отряд гвардейцев в начищенных до блеска доспехах и алых плащах. На их груди красовался вышитый трёхглавый дракон Таргариенов — безошибочный знак посланцев из самого сердца Королевской Гавани. Один из них, молодой капитан с безупречной выправкой, шагнул вперёд. Он щёлкнул каблуками и, протягивая руку с толстым, запечатанным алым воском свитком. — Весть от государя, Визериса Таргариена, Первого его имени, Короля андалов, ройнаров и первых людей, Лорда Семи Королевств и Защитника государства, — он продолжил, чётко и громко. Деймон взял свиток. Его пальцы сомкнулись на пергаменте с неестественной для него лёгкостью. Пока он читал, его лицо было каменной маской, лишь легкое подрагивание мышцы в скуле выдавало внутреннюю бурю. Затем, по мере чтения, на его губах застыла медленная, извилистая усмешка — не радостная, а ядовитая, полная горькой иронии и кипящей ярости, которую он с трудом сдерживал. Он резко, с громким шелестом, свернул пергамент, сминая его в руке, и с преувеличенной, почти зловещей вежливостью вернул его ошеломлённому гонцу. Он развернулся к камню, сделав вид, что снова погружается в изучение планов, его спина была напряжена, как у готовящегося к прыжку хищника. Но это была лишь иллюзия. В следующее мгновение тишину разорвал животный рык. С молниеносной, слепой яростью он схватил свой тяжёлый шлем из чернёной стали со стола и с размаху, со всей силы, обрушил его на лицо ничего не подозревавшего юного гонца. Звук удара — глухой, кошмарный хруст — прозвучал оглушительно в наступившем шоке. Прежде чем кто-либо успел моргнуть, Таргариен, обезумев от гнева, обрушил на павшего и уже беспомощного юношу ещё несколько яростных, безжалостных ударов, не обращая внимания на кровь, брызнувшую на его доспехи и лицо. Лорд Корлис, оправившись от шока первым, бросился вперёд с рёвом. Вместе с двумя подоспевшими стражниками он с силой обхватил Деймона и потащил его прочь от жертвы, едва сдерживая его дикие попытки вырваться. Пока его люди уводили принца, другие осторожно помогли юноше подняться. Деймон, всё ещё тяжело дыша, вырвался из рук стражников. Но ярость в нём угасла, сменившись чем-то более острым и властным. Он резко повернулся к Корлису, его фиолетовые глаза, ещё несколько мгновений назад пылавшие безумием, теперь были полны тревоги. — Корлис, — его голос прозвучал хрипло, — Отведи меня к Валейне. Сейчас же.

***

Воздух в шатре был густым, спёртым и влажным, пахнущим кровью, потом и странной, сладковатой терпкостью трав. Валейна лежала на походной койке. Её тело, ещё несколько минут назад разрываемое нечеловеческим напряжением, теперь ощущало лишь глухую, всепоглощающую пустоту и дрожь в каждом мускуле. Мейстр Харроу закончил быстрый наружный осмотр, затем он осторожно, но настойчиво свел её дрожащие, напряжённые до предела ноги — те самые ноги, что за сравнительно недолгие часы схваток покрылись синеватыми пятнами от невероятного усилия, — вместе и укрыл их до колен грубым, но чистым шерстяным одеялом. Валейна инстинктивно вцепилась пальцами в ткань одеяла, её костяшки побелели. Взгляд, мутный от перенесённой боли и истощения, она перевела на старика. Он, не теряя ни секунды, уже спешил к небольшому столику, где стоял медный таз и кувшин с водой. В его руках, завёрнутый в простую ткань, лежал крошечный, сморщенный комочек жизни, который только что огласил шатр свой первый и яростный крик. Мейстр, бормоча что-то успокаивающее и бессмысленное для ребёнка, принялся быстро и бережно обмывать тельце тёплой водой, смывая с него кровь и слизь. Плач младенца, сначала пронзительный, постепенно стал тише, уступая место тихому, недовольному хныканью. Валейна лежала неподвижно, прислушиваясь к этому звуку. Её грудь тяжело вздымалась, она ловила ртом воздух, пытаясь насытить измождённые лёгкие. Мысли путались, в голове стоял оглушительный гул усталости. Но сквозь него пробивалась одна, ясная и непреложная мысль, как луч солнца сквозь грозовую тучу. Всё получилось. Она снова перевела взгляд на мейстра, на маленькое, розовеющее на его руках тельце. Месяцы страха, сомнений, скрываемой слабости, утренней тошноты и давящей ответственности — всё это осталось позади. Ад боли и борьбы, через который она только что прошла, отступил, оставив после себя лишь эту оглушительную тишину в душе и хрупкий плач нового существа. И тогда, совсем незаметно, почти против её воли, уголки её губ, бледных и потрескавшихся, дрогнули. Это была не улыбка радости или облегчения. Это было крошечное, едва уловимое движение — признание свершившегося факта, тихое, выстраданное торжество плоти и духа над всеми страхами и болью. Спустя столько месяцев, всё действительно получилось. Её взгляд медленно скользнул к входу в шатёр. Тяжёлый, пропахший дымом и влагой полог дрогнул, зашевелился, словно живой, и затем раздвинулся, впуская двух высоких, внушительных фигур. Они заслонили на мгновение тусклый серый свет непогожего дня снаружи, наполнив пространство своим напряжённым присутствием. Лорд Корлис вошёл первым: на его лице читалась глубокая озабоченность. За ним, почти наступая на пятки, в шаг ворвался Деймон. Его черты, обычно отточенные насмешкой или застывшие в холодной расчётливости, сейчас были искажены неприкрытой, почти животной тревогой, смешанной с чем-то более тёмным и сложным — возможно, с виной, возможно, с яростью от собственного бессилия. Взгляд Валейны тут же, безошибочно, нашёл и зацепился за фигуру дяди. Она смотрела на него сквозь пелену изнеможения, застилавшую сознание, и на её потрескавшихся губах дрогнула та самая, едва уловимая улыбка. Это был безмолвный ответ, сигнал, посланный через пространство шатра: худшее позади. Деймон, не обращая ни малейшего внимания на суетящегося у столика мейстра Харроу с его драгоценной ношей, несколькими быстрыми, отрывистыми шагами преодолел расстояние до её койки. Он остановился рядом, заслонив собой свет, и его фиолетовые глаза, широко раскрытые принялись изучать каждую деталь её лица: влажные пряди волос на висках, тени под глазами, глубину усталости в каждой черте. Воздух вокруг него будто сгустился, стал тяжелее, наполнившись молчаливым, давящим вопросом. — Как быстро, — выдохнул он наконец. В этих двух простых словах, выжатых из самого нутра, читалось всё: оглушительное потрясение от внезапности свершившегося, горькая досада от того, что он не был рядом в самый критический момент, и та самая, гнетущая, всепоглощающая забота, которую он так яростно и тщательно скрывал от всего мира, включая, возможно, и самого себя. Валейна медленно, с видимым, почти физическим усилием, кивнула. Её шея казалась слишком хрупкой для этого движения. Она справилась. Она выстояла. Она прошла через это. Её взгляд медленно оторвался от лица Деймона и переместился туда, где у простого походного столика раздавалось громкое, настойчивое кряхтение. Мейстр Харроу, закончив обмывать крошечное, сморщенное тельце тёплой водой, ловко заворачивал его в мягкие, заранее прокипяченные и выглаженные пелёнки из простой, но безупречно чистой льняной ткани. Завёрнутый, как драгоценный, хрупкий свёрток, младенец постепенно успокаивался, его личико, красное и недовольное, теперь выражало лишь сосредоточенную озадаченность новыми ощущениями. Лорд Корлис, стоявший вполоборота и наблюдавший за процессом, одобрительно произнёс. — Мальчик. Мейстр Харроу, завязывая последний аккуратный узелок на пелёнках, кивнул, не поднимая седой головы. — Здоровый, — добавил он своим привычно хриплым, пропахшим травами голосом, — Так ещё и горластый. Лёгкие, можно сказать, в полном порядке. На губах Валейны расплылась слабая, но самая что ни на есть настоящая улыбка. Она смотрела на завёрнутый свёрток в осторожных руках мейстра. Лорд Корлис медленно обернулся к ней всем телом. — Какое же имя он будет носить, моя королева? — спросил Морской змей. Валейна на мгновение задумалась. Она слегка, почти незаметно, пожала плечами. В шатре воцарилась короткая пауза, нарушаемая лишь тихим, размеренным посапыванием младенца и отдалённым гулом лагеря за пологом. Она мысленно перебирала имена предков, имена сыновей, имена, что звучали силой, отвагой и надеждой, искала то самое, которое ляжет на этого ребёнка, рождённого среди войны. И тогда, сделав лёгкий выдох, она произнесла ровно, но без лишней торжественности: — Эйгор. Лорд Корлис Веларион медленно, с выражением глубокого одобрения, кивнул. В уголках его глаз на мгновение заплясали знакомые, тёплые «дерзкие искорки», смягчая суровость его облика. — Эйгор, — повторил он, будто взвешивая имя на невидимых весах, — Что ж. Значит, так и быть. Отныне нам надлежит объявить войскам и отправить вести в Королевскую Гавань о рождении принца Эйгора Таргариена. Новый отпрыск дома Дракона, — с этими словами он ещё раз, с почтительным кивком в её сторону, бросил прощальный, оценивающий взгляд на завёрнутый свёрток в руках мейстра, словно уже видя в нём будущего воина, развернулся и вышел из шатра. Мейстр Харроу, закончив своё дело и убедившись, что с матерью и ребёнком всё в порядке, осторожно, с привычным почтительным поклоном, подошёл к койке. Он бережно передал свёрток в её ожидающие, ещё слегка дрожащие от пережитого напряжения и слабости руки. — Оставлю вас, Ваше Величество, — его голос был тихим и успокаивающим, — Позовёте, если что потребуется. Дайте знать. И он, слегка шаркая уставшими ногами, тоже скрылся за тяжёлым пологом, оставив их втроём в неожиданно наступившей тишине — мать, ребёнка и молчаливого, всё ещё застывшего в тени, наблюдающего Деймона. Валейна опустила взгляд на крошечное личико, прижимая свёрток к своей ещё ноющей груди. Он был таким невероятно маленьким. Таким хрупким, что казалось, одно неловкое движение может его повредить. На его макушке, влажной и тёплой, уже пробивались тонкие, прямые, как и у неё, серебристые волоски, мягкие, как шёлк. Когда он, недовольно морщась, открыл глаза, она увидела в них тот же самый чистый и завораживающий фиолетовый цвет, что был и у неё, и у её отца, и у дяди — наследие Древней Валирии, пылающее в глубине нового взора. Малыш кряхтел, выказывая своё недовольство внезапным холодом, светом и вообще всем этим странным, новым миром, в который его только что вытолкнули. Её палец медленно протянулся и легонько, едва касаясь, погладил его крошечный вздёрнутый носик. Затем она наклонилась, задержав дыхание, и коснулась губами его макушки, вдыхая ни с чем не сравнимый запах новорождённого — запах новой жизни, надежды и бесконечных возможностей. Младенец вздрогнул всем своим крошечным тельцем от неожиданного прикосновения, от тепла её дыхания. На мгновение его недовольное кряхтение оборвалось, и он замер, прислушиваясь к новому ощущению. А потом его губки, пухлые и розовые, растянулись в первую беззубую улыбку. Деймон медленно опустился на край её походной койки, у её ног. Его движения были осторожными, как будто он боялся потревожить хрупкое равновесие этого момента. Его глаза, ещё недавно пылавшие яростью и тревогой, теперь были прикованы к маленькому лицу, выглядывавшему из пелёнок. Он протянул руку, и его пальцы коснулись края пелёнки, и отодвинул ткань, чтобы лучше разглядеть черты новорождённого. — Из всех имён, что дарила история нашим предкам, — произнёс он тихо, его голос был низким и задумчивым, — Ты выбрала именно Эйгор? — он поднял на неё взгляд, и в его глазах мелькнула знакомая, ядовитая усмешка, — Ты же точно знаешь, что если приставить всего одну букву в начале... получится имя, не самое, скажем так, пользующееся доброй славой в истории нашего дома? Валейна, не отрывая взгляда от сына, усмехнулась. Улыбка была усталой, но в ней читалась тёплая, почти что игривая насмешка. — Мне просто вспомнилось, — сказала она, глядя на то, как его палец осторожно проводит по щеке младенца, — Как тот старый змей из Староместа сравнивал тебя с Мейгором Жестоким. Деймон от души хохотнул. Звук был резким, почти неприличным в тишине шатра, но в нём не было злобы — лишь чистое, безудержное веселье от этой ядовитой и точной аналогии. — Ах, Отто. Отто Хайтауэр, — выдохнул он, качая головой, его палец теперь легонько коснулся серебристых волос на голове мальчика, — Вечно он найдет, к чему придраться. Что ж, — он наклонился чуть ближе к младенцу — Добро пожаловать в этот безумный мир, Эйгор Таргариен. Надеюсь, ты поднимешь в нём не меньше шума, чем твой... потенциальный тёзка. Валейна с нежностью покачала головой, наблюдая за этой сценой. Её собственная рука, лежавшая поверх одеяла, медленно протянулась и накрыла его руку, лежащую на голове сына. Их пальцы переплелись — её, тонкие и бледные, и его, сильные, покрытые мелкими шрамами и мозолями. Это был простой жест, но в нём заключалось больше, чем в тысяче слов. — Ему для начала нужно хотя бы на ноги встать, дядя, — тихо сказала она.

***

На острове витало сдержанное оживление, странным образом сочетавшееся с гнетущей тенью дневного поражения. Приказ, отданный голосом, не терпящим возражений, разнёсся по лагерю: в честь рождения нового принца Таргариена каждому человеку, от рядового солдата до рыцаря, полагается одна полная чашка крепкого тёмного вина с кораблей Веларионов. Но только одна. Никаких излишеств, никаких попоек. Враг мог затаиться в ночи, и бдительность терять было смерти подобно. Таким образом, праздник приобрёл характер тихой, почти меланхоличной церемонии — глоток радости, разбавленный горечью осторожности. У потухающих, шипящих от сырости костров, разбросанных меж тёмных силуэтов палаток, кучками сидели усталые, пропахшие дымом и потом воины. Одни, сгорбившись, молча тянули свой скромный паёк, уставясь в переплетение языков пламени, словно пытаясь разглядеть в нём исход завтрашнего дня. Другие, понизив голоса до почти неслышного шёпота, перебрасывались короткими, обрывистыми фразами, обсуждая сегодняшние потери, ярость дракона и ту невероятную весть, что пронеслась по лагерю — наследник. Третьи, с глиняными чашками в мозолистых руках, просто стояли, прислонившись к шестам палаток или к древкам своих копий, неотрывно поглядывая в сторону беззвёздной пустоты моря. Не было ни громкого смеха, ни застольных песен — лишь утробный гул уставших голосов, навязчивое потрескивание сырых дров и монотонный шум прибоя. В стороне от этих скоплений людей у небольшого, но яростно пылающего костра, разожжённого намеренно близко к входу в королевский шатёр, в полном одиночестве восседал Деймон. Он откинулся на простом походном складном стуле, его длинные ноги в сапогах, покрытых пеплом, были небрежно вытянуты к источнику тепла, а локти, обнажённые там, где рукава рубахи были закатаны, опирались на колени. Чашка с почти нетронутым вином стояла на влажной земле у его ног, будто забытая деталь. Он не наблюдал за солдатами, не прислушивался к обрывкам их разговоров, не делился их скупой радостью. Его взгляд, тяжёлый, неподвижный и абсолютно сосредоточенный, был прикован к самому сердцу костра — к тому месту, где древесина, с треском превращаясь в угли, извергала в ночь клубы искр и багровое пламя. Всё его существо было погружено в пучину глубоких, мрачных и безрадостных дум. Лицо, обычно такое живое — то искажённое язвительной усмешкой, то окаменевшее от холодной ярости, — теперь напоминало совершенно безжизненную маску. Лишь едва уловимое, нервное подрагивание маленькой мышцы в скуле, выдавала ту бурю сомнений, что бушевала за этим каменным фасадом. Воздух у костра казался гуще, тяжелее дневного. Он колыхнулся, разорванный не звуком, а самой тенью, отброшенной массивной фигурой, подошедшей сбоку. Рядом с Деймоном, с лёгким скрипом кожи сапог и звоном едва уловимого соприкосновения доспеха, опустился лорд Корлис. Он избрал себе место на широком, плоском валуне, вросшем в землю, и вздохнул — не просто выдох, а глухой, долгий стон усталости. Глиняная чаша в его мощной руке поднялась, и он отпил медленный, размеренный глоток вина, не спуская глаз с застывшего профиля принца. Отблески багрового пламени танцевали в его пронзительном взоре. — Тёмная ночь выдалась для такого дня, — начал Корлис, — У тебя племянник родился. Подумать только — на острове, что и на половине карт-то не отмечен, а он уже принц крови. Не хочешь пойти, поддержать её? Она там одна. Деймон не пошевелился. Казалось, он не слышал. Его взгляд, неподвижный и остекленевший, был вплавлен в самое сердце костра. Прошло несколько томительных секунд, прежде чем он ответил, и голос его звучал отстранённо, глухо, лишённый всех привычных красок — ни язвительности, ни гнева, лишь плоское, выжженное дно. — Она спит. Ей нужен покой, а не болтовня. Да и это её второй ребёнок, Корлис. Она знает, что делает лучше любого мейстра. Корлис поставил свою чашу на камень между ними. Глухой стук глины о камень прозвучал неожиданно громко в приглушённом гуле лагеря. Он не торопился, позволив тишине снова сомкнуться вокруг них, нарушаемой лишь навязчивым потрескиванием смолистых поленьев и далёким шёпотом моря. — Она-то знает, — согласился он наконец, — А ты? В чём дело, Деймон? Ярость дракона угасла, а пепел ещё дымится. Принц медленно, с видимым усилием, перевёл взгляд с пламени на Морского змея. В его фиолетовых глазах, на миг пойманных и высвеченных огнём, плеснуло что-то тёмное, беспокойное и глубокая личная горечь. Его пальцы, лежавшие на колене, непроизвольно сжались в кулак, сухожилия выступили белыми верёвками, а затем медленно, с трудом разжались. — Дело? — начал он и резко оборвал, — Прошлое, Корлис. Оно как туман — вроде бы рассеялось, а стоит отвернуться, уже душит снова. Не даёт покоя. Как старый, криво сросшийся перелом, что ноет и ломит перед каждой грядущей бурей. Корлис замер. Это была не просто пауза в разговоре, а полная остановка. Казалось, само время замедлило свой бег вокруг его мощной, обветренной фигуры. Он не дышал, не моргал. Его лицо, освещённое снизу багровым отсветом, на миг утратило привычную жёсткую определённость, черты как бы расплылись. Взгляд, обычно такой пронзительный, устремился не на Деймона, а сквозь него. — Ты вспомнил о ней, — слова не были вопросом. Деймон не ответил словами. Лишь резко, почти судорожно, опустил подбородок — короткий, отрывистый кивок, в котором было больше боли, чем в любом крике. Лорд Веларион издал вздох. — Тогда ты не мог ничего сделать, — проговорил он, и каждое слово падало, как камень, в тишину между ними, — Ни один человек в Семи Королевствах, будь он хоть принц на драконе, хоть король на Железном троне, не смог бы что-то изменить. Силы были не те. Время было не то. Губы Деймона задрожали и исказились быстрой, некрасивой гримасой, обнажив на миг сжатые зубы. Этот гнев был направлен не на старого валирийца, сидевшего рядом. Он горел, обращённый внутрь, выжигая душу воспоминаниями об упущенных возможностях, о собственном бессилии, замаскированном под гордыню. — Не мог? — его голос сорвался с места низким. Он шипел, как раскалённое железо, опущенное в воду, — У меня было всё, Корлис! Всё, что только может дать мир! Титул принца крови — не какого-нибудь захудалого лорда, а внука короля! Милость деда, пусть зыбкую, но она была! Уважение, от которого за спиной шептались, но в лицо не смели пикнуть! Власть, перед которой трепетали целые королевства! И… — он сделал паузу, насыщая её всем своим отчаянием, прежде чем выкрикнуть последнее, самое главное, — Дракон! Каракас! Огнедышащее воплощение ужаса и мощи! Я мог вломиться в эти проклятые покои! Мог вцепиться в неё и взлететь! Увести с собой, прочь от всего этого! Корлис покачал головой. Медленно, с утомившей самого себя грустью. Его серебряные пряди, выбившиеся из-под плаща, колыхались. — Украсть, — поправил он, — Не увести. Не спасти. Украсть. Как крадут золотой кубок или породистого жеребца. Как уводят пленницу. И этим одним движением развязать такую войну, такое месиво из огня, крови и предательства, которое сожрало бы всё на своём пути. Её. Тебя. Дракона. Таргариенов. Знаешь ли ты это? Знаешь ли ты это в своём сердце, Деймон? Деймон резко дёрнул головой, словно от физического удара. Серебряные волосы, выбившиеся из-за ушей, метнулись, осыпая на плечи невидимый пепел прошлого. — В пекло, — выдохнул он, — В пекло весь этот расчёт. В пекло долг, приличия и гнилую осторожность. В самое пекло. Деймон говорил, не глядя на Корлиса. Голос его звучал сдавленно, пронизанно не яростью, а давней, ноющей болью. — Я должен был её вытащить. Вырвать. Спасти не от врагов или заговоров, а от… от этих «удушающих объятий» бабушки. Она же просто… — он замолчал, ища слова, и пальцы его вцепились в края складного стула так, что дерево затрещало, — Вцепилась в неё. Такую светлую. Полную надежд, что блестели в её глазах, как звёзды над Драконьим Камнем. Она убивала её, Корлис. Медленно. День за днём. Улыбкой, лаской, бесконечным «я лучше знаю, что для тебя хорошо». Корлис сидел неподвижно, его тень, огромная и неясная, колыхалась на земле за его спиной. Он кивнул, не споря. — Да. Покойная королева Алисанна… потеряв достаточно детей, чтобы сломать любое сердце, отчаялась. Вся её нерастраченная любовь, весь материнский ужас перед пустотой — всё это излилось на младшую дочь. Но, Деймон… — он повернул к нему лицо, и в его глазах светился не упрёк, а тяжёлое понимание, — Было ли это для принцессы Гейль так уж плохо? Быть любимой? Быть оберегаемой? В мире, где девочек, даже королевской крови, часто видят лишь пешками на доске? Деймон резко выпрямился, словно его ударили током. В его глазах вспыхнуло прежнее пламя, но теперь в нём горела не только злоба, но и отчаянная убеждённость. — Любимой? — он фыркнул, и звук вышел горьким и коротким, — Гейль была её пленницей ещё с утробы, Корлис! С той самой минуты, как королева поняла, что это её последний ребёнок. Пленницей в шелках и кружевах, в комнатах с видом на море, которое ей запрещали пересечь. Она не давала ей сделать и шагу самостоятельно. Никогда! Не выбрать платье без одобрения, не прочесть книгу без «не для твоих глаз, дитя», не сказать слова на ужине без кивка матери. А в последние годы… — его голос сорвался, стал тише, но оттого лишь ядовитее, — В последние годы она упорно считала её малолетней девочкой. Держала возле своей юбки, как фамильную реликвию, сколько бы Гейль ни рвалась к жизни, к ветру, к свободе. Бабушка не хотела её отпускать. Никогда. Она привязала бы её к своему креслу золотыми нитями материнства, если бы могла. Она бы оставила её при себе до самой своей смерти, если бы подобное случилось. И что потом? Пустота? Гейль не жила, Корлис. Она существовала в заточении. В самом роскошном, самом любящем заточении, какое только можно вообразить. И это самое удушающее. Корлис пожал плечами. Движение было небрежным, но в нём чувствовалась тяжесть лет. Он не был близким кругом, не был доверенным лицом в тех самых покоях, где плелись самые тонкие нити королевской семьи. Близость его была иной — через брак с Рейнис, через кровь их общих детей, через общие пиры и советы. Он видел фасад: строгую, седовласую королеву Алисанну, всегда с чуть вытянутым от неизбывной печали лицом, и её тень — светловолосую, тихую Гейль, которая, казалось, всегда находилась в трёх шагах позади, в нужной точке, куда падал материнский взгляд при малейшем обороте головы. Один эпизод врезался в память особенно чётко, как резная печать на воске. Семейный обед в Красном замке. Небольшое собрание. Королева, уже к тому времени согбенная годами и потерей, но с глазами, не утратившими ни остроты, ни властности. Разговор тек вяло, пока Алисанна не обернулась к дочери, сидевшей рядом. Голос её не повысился, но в нём прозвучала сталь, от которой все невольно притихли. «Гейль, мне говорили, ты не пришла ко мне вчера вечером. Я ждала. Я просила тебя почитать». Той было лет пятнадцать, не больше. Она не вспыхнула, не запротестовала. Она смутилась — глубоко, до самой глубины своей воспитанной, заточённой души. Её щёки покрылись не румянцем смущения, а мертвенной бледностью. Она опустила взгляд на свою тарелку, её тонкие пальцы сжали край стола. «Простите,матушка. Я… я заснула раньше», — прошептала она, и её голос, всегда такой мелодичный, прозвучал безнадёжно. Извинение было принято кивком, и обед продолжился. Тогда Корлис отмахнулся, подумав, что, должно быть, не так понял тонкости женских отношений, материнскую заботу, принявшую столь резкую форму. Но тень от этого мимолётного унижения, от этой видимой всем, кроткой покорности, засела где-то на задворках памяти. — И всё же, какие бы там чувства ни кипели под грудью, они не привели вас ни к чему, Деймон. В конце концов, ты женился. На леди Рейе Ройс. А она… она всё-таки попробовала вырваться. Смогла. Выскользнула из-под крыла, когда королева-мать наконец закрыла глаза. Но что из того? Она умерла. Умерла молодая, с ребёнком в чреве. От какого-то бродячего певца, который даже не явился с признанием к королю. Сбежал, почуяв беду. Вот и вся её свобода. Вместо золотой клетки — холодная земля и позор, который едва прикрыли шёлком официальных соболезнований. Порочный принц резко поднялся на ноги. Его стул с грохотом опрокинулся назад. Не глядя, почти неосознанно, он наклонился, схватил свою чашу, стоявшую в траве, и с силой, от которой брызги тёмного вина разлетелись багровыми каплями, выплеснул всё содержимое прямо в сердце костра. Пламя на миг взвыло, шипя и потрескивая, озарив его лицо зловещим, танцующим светом. — Не было никакого певца, — прошипел он, — Никакого бродяги с лютней. Никаких сладких речей от чужого человека. Он повернулся к Корлису всем телом. В его позе не было ни гордыни, ни вызова — лишь страшная тяжесть. Он смотрел на кузена не сверху вниз, а прямо, почти в упор, и в его фиолетовых глазах бушевала буря из вины, боли и давно скрываемой правды. — Это был я, — выдохнул Деймон, и его голос стал тихим, хриплым, но от этого каждое слово било как молот. Он ткнул себя пальцем в грудь, прямо в кожу, где под рубахой могло биться сердце, которое он когда-то отдал, — Понимаешь? Я. Гейль… Гейль сбежала не к кому-то. Она сбежала, едва осознала, что носит под сердцем. Чудом выбравшись через те самые тайные ходы, о которых я когда-то, глупец, болтал ей в попытке развлечь. Ушла в город. Жила там… жила на те жалкие средства, что успела унести в узелке, прячась по трущобам, как последняя нищенка, в надежде , что я вернусь в столицу из этой проклятой Долины и найду её, — он сделал паузу, его губы плотно сжались в полосу, — Она носила под сердцем моего ребёнка, Корлис. Моего первенца! Моего сына. Он замолчал, замер, как статуя, внезапно лишённая даже силы дышать. Его взгляд, полный немого отчаяния, впился в лицо Морского Змея, ища в нём… не прощения, не осуждения, а просто понимания той бездны, в которую он смотрит. — Я виновен в её смерти, — произнёс Деймон. Вот только не один Морской змей стал его слушателем. В шатре царила тихая, убаюкивающая иномирь. Воздух, густой от запахов сушёных трав, ладана и сладковатой терпкости молока, висел неподвижно. Валейна стояла в центре этого маленького мира, укачивая на руках сына. Её тело, ещё не пришедшее в себя после недавнего штурма, двигалось на само по себе: лёгкое, едва уловимое покачивание из стороны в сторону, ритмичное, как дыхание самого младенца. Она сама была похожа на тень — бледную, утончённую, сотканную из лунного света и усталости. Всё её существо растворялось в этой мгле, в этой тишине, в тепле маленького тельца, прижатого к сердцу. И вдруг — звук. Не просто шум извне, а слова. Чёткие, вырванные из контекста ночи и ярости, они просочились сквозь плотную ткань полога, как холодная вода сквозь камень. «Это был я... Она носила под сердцем моего ребёнка... Я виновен...» Валейна замерла. Это была не просто остановка. Каждое слово вонзалось в тишину её убежища, как гвоздь. Пальцы, лежавшие на спинке Эйгора, вцепились в ткань пелёнок, костяшки побелели. Дыхание застряло в горле, превратившись в тонкую, ледяную иглу. Даже сердце, казалось, пропустило удар, замерло в ожидании следующего удара — не физического, а того, что раскалывал память. Она медленно, с болезненной, почти церемониальной плавностью, повернула голову к источнику звука. Шея её скрипела от напряжения, каждый позвонок отзывался глухим эхом в тишине. В её глазах, ещё минуту назад отражавших только мягкий свет свечей и безмятежность новорождённого, произошло стремительное преображение. Стеклянная пелена послеродовой отрешённости и умиротворения треснула, раскололась на тысячи острых осколков. Из-под неё, как из открытой раны, хлынуло осознание — острое, обжигающее, лишённое всяких иллюзий. Она была у него нп первая. Мысль пронеслась не абстракцией, а полновесным, гнетущим видением. Перед её внутренним взором, словно сквозь туманную дымку, возник другой образ: не она, не королева подле трона, а девушка. Хрупкая, с серебристыми, как и у неё, волосами, но с глазами, полными не огня, а тихой, запертой печали. Гейль. Девочка, которую она почти не помнила, лишь смутный силуэт на семейных портретах и в придворных сплетнях. И он... «Четырнадцать! » А следом за этим образом нахлынуло другое воспоминание, своё, личное, выжженное в плоти души: густой, душный аромат королевского леса. Влажная земля под босыми ногами. Его тяжёлое, прерывистое дыхание у самого уха, смешанное с запахом кожи, пота и чего-то дикого, опасного. Его руки, сжимавшие её плечи — не для поддержки, а для обладания. Его голос, низкий, убедительный, звавший за грань всякого разума и долга. Он чуть не опрокинул её тогда. Чуть не сбросил в бездну позора, неизвестности, бесповоротного падения. Он играл с её судьбой, как с раскалённым угольком, наслаждаясь треском и страхом. И тот же человек, что чуть не погубил её в лесу, годы ранее погубил другую. Наивную Гейль. Он показал ей призрачную щель в её золочёной тюрьме своими рассказами, своим вниманием, своим проклятым пламенем, которое так безжалостно притягивало одинокие, жаждущие света души. И она, бедная дура, поверила. И сломала себя, пытаясь вырваться. «Ты убиваешь всё, чего касаешься, Деймон». И сейчас, стоя в тишине шатра с его сыном на руках, слушая его сдавленное, полное подлинной агонии признание в смерти другой женщины, Валейна почувствовала нечто большее, чем боль или ревность. Она ощутила леденящий ужас перед самой собой. Глубокое, всепоглощающее недоумение, от которого стыла кровь. «Как?» Как она, зная всё это — его натуру, его жестокость, его эгоизм, этот тёмный, только что исповеданный грех, — как она могла простить его? Как она позволила этим опасным рукам касаться себя снова, поддерживая, едва она падала? Как доверила ему свои мысли, свою уязвимость, свои чувства? Как могла сейчас держать ребёнка, которого доверила ему, как и себя? Она не издала ни звука. Ни всхлипа, ни вздоха. Лишь инстинктивно, с силой, от которой дрогнули её ослабевшие мышцы, она прижала к груди тёплый, дышащий свёрток. Эйгор во сне кряхнул, уткнувшись личиком в складки её ночной рубашки. Этот жест был больше, чем материнская нежность. Это был щит. Попытка оградить это новое, чистое существо не просто от ночного холода и тягот войны, а от тяжёлой, ядовитой, удушающей тени прошлого, что только что материализовалась по ту сторону полога и навеки поселилась в самой сердцевине её мира. В её широко открытых, фиолетовых глазах плескался не просто страх, а мучительный, безответный вопрос, обращённый к самой себе, к своему сердцу, которое, вопреки всему, продолжало биться в такт с его. Валейна медленно сделала шаг назад. Потом ещё один. Каждое движение было тяжёлым, неестественным, будто её ноги, ещё не оправившиеся от недавнего испытания, стали ватными и не слушались. Шатёр вдруг потерял все очертания, превратившись в расплывчатый, враждебный мир. Она прошла через него, покачиваясь, её взгляд скользил по полу, цепляясь за узоры грубого ковра, за тень от сундука, за всё, что было проще, реальнее и безопаснее, чем ужасная правда. Она добралась до походной койки и опустилась на её край. Дерево скрипнуло под её весом. Она села с такой осторожностью, будто под ней была не потертая кожаная подстилка, а тончайший лед. Физическая боль внизу живота, ноющая и глухая, была теперь лишь далёким, почти призрачным эхом по сравнению с той острой, раздирающей внутренности агонией, что засела под рёбрами. Она опустила взгляд на личико Эйгора, прижимая его к себе. Он спал, отгороженный от всего мира пеленой младенческого сна. Его щёчка, пухлая и розовая, прижалась к складке её рубашки. Совершенный. И абсолютно беззащитный. И тогда всё внутри неё дрогнула и пошли трещинами. Губы её задрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Она зажмурилась, вжимая голову в подушку, сжимая веки так крепко, что перед глазами заплясали багровые искры, пытаясь сдержать накатившую горячую, солёную волну. Но слёзы нашли путь – они выступили на ресницах, заблестели на щеках влажными дорожками в тусклом свете лампы. Она наклонилась, и её губы, тёплые и дрожащие, прижались к макушке сына, к этим нежным, шелковистым прядям. Поцелуй был долгим, немым, в нём смешалась вся отчаянная нежность. — Пекло, Деймон, — выдохнула она прямо в серебристые волосы младенца, — Прямо в самое пекло. Она оторвалась, медленно открыла глаза. Слёзы уже текли по её щекам, оставляя влажные тропинки на запылённой коже. Она не пыталась их стереть. Её взгляд, мокрый и бездонно печальный, был прикован к сыну. К этому живому существу. И тогда, с тихой, горькой усмешкой, которая была больше похожа на гримасу боли, она прошептала ему, этому спящему ангелу, слова, полные ясности: —Твоя мать… — голос её сорвался, — Боги, твоя мать такая глупая. Слепая, доверчивая, глупая дура. Часы тянулись, сливаясь в одну тягучую, мучительную полосу времени, где каждый вздох Эйгора, каждый скрип усаживающегося на корточки стража за пологом отдавался в её висках глухим гулом. Свеча в шатре догорела до основания, её заменила новая, но желтоватый, неровный свет казался Валейне враждебным и мертвенным, выхватывая из теней лишь уродливые очертания знакомых вещей. Она сидела на краю койки, выпрямив спину в неестественно жёсткой позе, не в силах ни лечь, ни расслабиться. Каждый шорох снаружи заставлял её сердце замирать, а затем биться с удвоенной силой, отдаваясь болью в ещё ноющем теле. И вот, наконец, они донеслись — те самые шаги. Тяжёлые, уверенные, с присущей только ему лёгкой, размашистой походкой, не скрывающей усталости, но и не теряющей властности. Полог дрогнул, откинулся, и в шатер влился поток ночного, солёного воздуха, смешанного с запахом гари, холодной стали странным спокойствием. Деймон вошёл, скинув плащ одним небрежным движением. Он выглядел измотанным — тени под глазами стали глубже, прядь серебряных волос прилипла ко лбу. Но когда его взгляд, быстрый и острый, как всегда, скользнул по ней, Валейна увидела в его фиолетовой глубине не привычную ярость или насмешку, а какое-то странное, почти отрешённое умиротворение. Очищающее облегчение исповедника. Она не выдержала его взгляда. Её глаза сами собой отвели в сторону, уставившись в темноту угла. Она встала. Движения её были резкими, угловатыми, лишёнными всякой природной грации, словно она заново училась управлять своим телом. Не глядя на него, она прошла через шатер к невысокому, потертому дорожному сундучку из тёмной, покрытой шрамами кожи, стоявшему у стенки. Откинула крышку. Глухой стук дерева прозвучал в тишине как выстрел. Она начала укладывать вещи. Не раздумывая, не выбирая. Методично, почти с яростью, она хватала сложенные предметы. Её пальцы, обычно такие ловкие, дрожали. — Что ты делаешь? — его голос прозвучал прямо за её спиной. Она замерла. Всё её существо напряглось, спина выпрямилась, будто готовясь к удару. Воздух в лёгких застыл. Сребровласая медленно выдохнула, пытаясь выдавить из себя голос. — Собираюсь. — пауза, — Нам пора возвращаться. Её взгляд, дикий и испуганный, метнулся к маленькой плетёной колыбели, где мирно посапывал Эйгор. Он был её якорем. Её единственной реальностью в этом рушащемся мире. Смотреть в лицо Деймону, встречать его глаза — она не могла. Не после тех слов. Не после той исповеди у костра. Взгляд его теперь был бы для неё пыткой, обнажающей всю её глупость. — Возвращаться? — он сделал шаг ближе. — Да, — слово вырвалось резко, отрывисто, пока она торопливо прижимала сложенный детский конверт, присланный Рейнис, стараясь уместить всё, — Ему… — она снова, нервно, кивнула в сторону сына, словно он был её щитом и оправданием, — Ему лучше будет дома. В столице. В четырёх стенах. В безопасности. Здесь… — её голос дрогнул, и она резко его оборвала, — Здесь не место для младенца. Тишина, наступившая после её слов, была густой, тяжёлой, наполненной невысказанным. Она слышала, как он замер. Чувствовала, как его взгляд буравит её спину, изучает каждый жест, каждое напряжение мышц. Она ждала. Ждала привычной вспышки, холодного приказа, саркастического вопроса, который поставит её на место. Ждала проявления той самой власти, что держала её возле него столько времени. Но ответ, когда он наконец прозвучал, обжёг её не огнём, а ледяным равнодушием. — Пожалуй, ты права, — произнёс Деймон после недолгого, раздумчивого молчания, — Это лучшее решение. Для ребёнка. Затем она услышала его шаги. Но они раздались не в её сторону. Они направились прочь, к его собственному, более массивному походному сундуку у противоположной стенки шатра. Послышался скрип открывающейся крышки, шорох ткани, лязг пряжки на ремнях. Он принял это. Без спора. Без попытки удержать. Как будто её внезапный отъезд был всего лишь разумной корректировкой планов, тактическим отступлением на более удобные позиции. Как будто она была всего лишь ещё одной переменной в его вечной игре. Валейна замерла на месте, её рука всё ещё лежала на прохладной крышки сундука. Губы её сжались в тонкую, белую от напряжения полоску, мелко подрагивая в такт бешено колотящемуся сердцу. Она резко дёрнула руку, словно обожглась о металл замка. Затем, быстрым, почти незаметным движением, тыльной стороной ладони, ещё пахнущей кожей сундука, она провела по глазам, смахивая предательски навернувшиеся новые, обжигающие слёзы. Она не даст им упасть. Не здесь. Не теперь. Не перед ним. Её пальцы нашли холодную металлическую защёлку сундука. Она с силой щёлкнула ею. Звук оказался чётким и прозвучал в тишине шатра громче любого слова. Как хлопок захлопнувшейся книги, в которой только что была прочитана последняя страница.

***

Несколько дней спустя.

***

В одном из малых залов Твердыни Мейгора, где солнечный свет, просачиваясь сквозь высокие стрельчатые окна, выхватывал из полумрака золото канделябров и тяжёлое гобеленовое шитьё, собралось избранное общество. Воздух был тёплым, наполненный благовониями и запахом дорогих тканей, и гудел от приглушённых, почтительных голосов. Это был не большой придворный приём, а нечто более камерное — собрание лордов и леди, особо приближённых к королевской семье, тех, чьи улыбки были чуть шире, а поклоны — чуть менее глубокими, ибо они считали себя почти что роднёй, раз удостоились такой чести. В центре внимания, у одного из окон, купаясь в солнечных лучах, стоял король Визерис. Он выглядел бледнее, чем обычно, тень болезни или усталости легла на его черты, но глаза его светились мягкой, умиротворённой радостью. Рядом с ним, скромно отступив на полшага, стояла полная, розовощекая женщина в простых, но чистых одеждах кормилицы или служанки. На её мощных, привыкших к труду руках покоился сребровласый мальчик, которому ещё не было и двух лет. Малыш, принц Эйгон, с серьёзным, изучающим видом разглядывал блестящую пряжку на поясе какого-то лорда, его крошечные пальцы сжимали и разжимали воздух. Визерис наклонился, и его большая, украшенная перстнями рука нежно потрепала светлые, пушистые волосы сына. Жест был исполнен такой простой, непритворной нежности, что даже самые чёрствые придворные смягчили выражения лиц. Прямо напротив стояла королева Алисента. Её осанка, как всегда, была безупречной, а лицо обрамляли тщательно уложенные рыжие волосы. На её губах играла лёгкая, едва уловимая улыбка, лишь слегка тронувшая уголки рта. Её собственная рука лежала на явно округлившемся, большом животе, под тяжёлыми складками алого платья, где уже шевелилась новая жизнь — очередной наследник или наследница. Она наблюдала за сценой спокойно, с тем отстранённым, одобрительным видом, с каким смотрят на милую, но не слишком значительную семейную идиллию. Один из лордов, седовласый и дородный, с лицом, помнившим ещё правление Джейехариса, сделал шаг вперёд, его голос прозвучал громко и благожелательно: — У него ваши глаза, Ваше Величество. Его слова подхватил другой, помоложе, торопясь вставить своё слово: — И ваши волосы. Рядом стоящие молодые леди, в шелестящих шелках, умильно улыбнулись, перешёптываясь и бросая на малыша восхищённые взгляды. Атмосфера была пропитана сладким, почти приторным восторгом. Визерис, отвлечённый от своего занятия, выпрямился. На его широком, добродушном лице расцвела улыбка, сглаживающая морщины боли. Он снова наклонился к сыну и, игриво щёлкнув его по крошечному, вздёрнутому носику, произнёс с оттенком шутливой гордости: «И нос мой, не иначе!». Малыш, удивлённый щелчком, сморщил личико, готовясь заплакать, но вместо этого чихнул, вызвав сдержанный, одобрительный смешок у собравшихся. Алисента в ответ на вопрос короля лишь чуть шире расплылась в своей загадочной, вежливой улыбке, не произнеся ни слова, её взгляд на мгновение скользнул по светловолосой головке принца, а затем вернулся к лицу мужа. Тем временем, в стороне от общего потока умиления и лести, в тени массивной каменной колонны, поддерживавшей свод зала, тихо переговаривались два человека. Их фигуры были облачённы в дорогие, но строгие одежды, — братья Хайтауэры, лорд Хоберт, глава дома и хозяин Староместа, и его младший брат, лорд-десница Отто. Их взгляды не были прикованы к королю или общему веселью. Они с холодной, почти хищной сосредоточенностью наблюдали за кормилицей и ребёнком у неё на руках. За их внуком от дочери, что сидела сейчас подле Железного трона. Лорд Староместа, Хоберт, тяжёлый, с лицом, напоминающим добродушного человека, слегка склонил голову к брату. Его губы, скрытые в седой, аккуратной бороде, едва шевельнулись, слова прозвучали тихо, но весомо, как падающая монета: — Ему ещё нет и двух лет, а он уже так… выразительно похож на короля. Отто Хайтауэр не повернул головы. Его лицо, высеченное из холодного, бледного камня учтивости и расчёта, сохраняло безупречно нейтральное выражение. Лишь уголок его тонкого рта дрогнул в лёгкой, снисходительной усмешке, адресованной скорее наивности брата, чем ребёнку. — Сейчас он похож, братец, — ответил он, — Но сегодня утром он возмущался, конда ему не позволили есть овсянку руками. Хоберт хрипло рассмеялся, обнажив ровные зубы. — Он вырастет, — махнул он рукой, словно отмахиваясь от детских капризов как от назойливой мухи, — А пока… — его взгляд, тяжёлый и удовлетворённый, обвёл собравшийся зал, выхватывая знатные гербы, богатые наряды, почтительные позы, — …Сколько людей собралось. В его честь. К концу охоты, уверяю тебя, у нас будет ещё один повод поднять кубки. Отто медленно, с едва уловимой театральностью, изогнул одну, идеально подстриженную бровь. Его глаза, холодные и проницательные, всё ещё были прикованы к сцене у камина, но видели они явно нечто большее, чем умилительную картину. — Ты столь уверен? — прошептал он, и в его шёпоте прозвучала лёгкая, ядовитая нотка, — Ведь и принц Джейхейрис вскоре празднует свои именины. Даже первее. Весь Красный замрк, несомненно, будет ликовать. И все лорды тоже, — он сделал крошечную паузу, давая брату ощутить вес этого соперничества, — Так что же за новый повод ты предвидишь, брат? Хоберт Хайтауэр медленно покачал своей головой. Его добродушная маска на миг сползла, обнажив твёрдую, несгибаемую сталь амбиций, ковавшуюся в кузнице Староместа веками. — Так или иначе, братец, — проговорил он, понизив голос ещё на полтона, — Но мальчикам вскоре исполнится по два года. Младенчество позади. Королю пора сделать назначить официального наследника. А там… — его глаза, маленькие и проницательные, — Там первого принца, можно будет подвергнуть… сомнению. Из-за столь… деликатного характера брака его родителей. Отто устало, почти болезненно, покачал головой. Этот жест был полной противоположностью уверенным движениям брата — в нём читалась глубокая утомлённость от этой игры, от необходимости постоянно рассчитывать каждый шаг на шаткой доске. — Намерения короля не ясны, — отозвался он, и в его голосе зазвучала редкая нота искренней досады. — Они его сыновья, — прошипел Хоберт, нажимая на слово, словно вбивая гвоздь. — Не думаю, что он осознает это. Хоберт сделал шаг ближе, сократив расстояние между ними до минимума. — Значит, — выдохнул он, и в этом выдохе было больше приказа, чем просьбы, — Помоги ему это осознать, Отто. Их уединённый разговор был прерван. К королю, всё ещё умилённо наблюдавшему за младшим сыном, решительно, почти навязчиво, подошёл лорд Тиланд Ланнистер, мастер над кораблями. Его лицо было лишено всякого веселья. Лоб прорезала глубокая складка озабоченности, а в изящной, привыкшей держать корабельный бинокль руке он сжимал свернутый в тугую трубку пергамент, чьи края были запачканы въевшейся пылью дальних дорог. — Ваше Величество, — начал он, стараясь перекрыть гул приглушённых разговоров почтительным, но отчётливо настойчивым тоном, — Пришли гонцы со Ступеней. Дела требуют вашего немедленного внимания, ситуация… Но Визерис лишь отмахнулся широким, небрежным жестом, даже не повернув к нему головы. Вся его осанка, всё внимание было поглощено маленьким сыном. Его взгляд, тёплый и немного влажный от умиления, следил за тем, как Эйгор, надув пухлые губки, пытался поймать пылинку, танцующую в луче солнца. — Позже, Тиланд, позже, — пробормотал король рассеянно, — Сейчас не время для дел. Посмотри на него. С этими словами он мягко, почти с неохотой, отстранился от кормилицы, чьё лицо застыло в маске почтительного ожидания. Его стопы, обутые в мягкие бархатные туфли, направили его к длинному, грубо сколоченному из тёмного дуба столу, который, вопреки скромности зала, ломился от роскоши: окорока, залитые мёдом, пироги с дичью, дымящиеся миски с рагу, груды фруктов и мягких сыров, золотые кубки с тёмным вином. Визерис взял в руки серебряную тарелку. Он начал накладывать себе еду — неторопливо, словно сам ритуал выбора куска груши или ломтя хлеба был частью этого уютного, защищённого от мира момента. Лорд Тиланд, не отступая последовал за ним. Он понизил голос до напряжённого шёпота, который резал воздух острее крика. —Государь, положение войск на островах требует вашего решения. Триархи укрепились на восточных склонах, их лучники контролируют проходы. Флот Велариона нуждается в подкреплении или приказе на отход, иначе… Визерис поднял глаза от своей тарелки. Но взгляд его, внезапно потерявший всю свою мечтательную мягкость, не устремился на Ланнистера. Он с тревожной, почти лихорадочной остротой принялся обводить весь зал. Его глаза, широко раскрытые, скользили по самодовольным, улыбающимся лицам лордов, по придворным дамам, перешёптывающимся за веерами, по неподвижной, как изваяние, фигуре королевы в её тёмно-алом платье. Он искал. Искал кого-то, кого не находил. — Где Рейнира? — вырвалось у него вдруг, резко и громко, перебивая Тиланда на самой сути доклада. Лорд Ланнистер на мгновение опешил, сбитый с толку этим неожиданным поворотом. Его подготовленная речь о снабжении и манёврах застряла в горле. — Ваше Величество, дело действительно важное..! — Оставим! — резко, почти вспыльчиво, оборвал его Визерис, — Сейчас, — он повысил голос, обращаясь уже ко всему залу, в котором воцарилась гробовая тишина, — Сейчас у нас семейный праздник! День моих сыновей! Он снова обвёл зал взглядом, но это уже был не ласковый, умиротворённый взгляд отца, а тревожный, лихорадочно ищущий взгляд патриарха, обнаружившего пропажу одного из своих. Его брови грозно нахмурились. — А где… — он начал и замолчал, будто не решаясь произнести вслух следующее. Но раздражение взяло верх, — Где, в пекло дери, Рейнира?

***

Золотистый свет, пробиваясь сквозь густую листву чардрева, дробился на тысячи бликов, которые плясали по черном одеяния принцессы и поблескивали на медных закладках её книги. Воздух в богороще был густым, влажным и пряным, наполненным ароматом нагретой солнцем хвои, влажной земли и далекого, едва уловимого запаха цветущих ночных лилий. Подошвы её сапог, утопавшие в ковре из прошлогодних листьев и мягкого мха, казалось, вросли в это тихое, забытое место. Сэмвелл, поправив лютню, замер в почтительном поклоне:«Ваша милость». Его тень, длинная и узкая, легла на узорчатый мох у его ног. Резкая тишина, наступившая после мелодии, повисла в воздухе плотной, почти осязаемой пеленой, сквозь которую отчетливо доносилось лишь ровное, слегка напряженное дыхание Рейниры. Алисента стояла неподвижно, словно изваяние, вышедшее из тени более древних дерев. Солнечный луч, прорвавшись сквозь чащу, золотил рыжие пряди у её висков и выхватывал из полумрака тонкие, сведенные в спокойном ожидании пальцы, сложенные перед собой. Её взгляд, нелишенный прежней девичьей непосредственности, но с тенью отягощенным королевским достоинством, скользнул по склоненной голове барда, а затем уперся в профиль Рейниры — в упрямый изгиб брови, в тень длинных ресниц, отбрасываемую на бледную щеку, в плотно сжатые, лишенные привычной живости губы. Ни тени волнения или радости от этой встречи не отразилось на её лице, лишь холодная, выверенная учтивость и вопрос, ещё не озвученный. Рейнира ощутила на себе этот взгляд, словно легкое, но неотвратимое прикосновение. Страница под её пальцами была уже не убежищем, а просто куском пергамента, испещренным чужими, ничего не значащими символами. Она не подняла глаз, но вся её поза выдавала полное осознание присутствия королевы и сознательное, демонстративное игнорирование. Её пальцы, всё ещё в перчатках, снова медленно, с преувеличенной неспешностью, перевернули страницу. Сухой шелест прозвучал в тишине необычайно громко, подобно вызову. Алисента стояла, слегка отклонившись назад, будто тонкая, невидимая стена отделяла её от пространства под чардревом. Её пальцы, украшенные скромным золотым кольцом, не просто лежали на животе – они вцепились в тяжелую, расшитую ткань платья, бессознательно защищая, огораживая новый центр её мира. Тень, пробежавшая по её лицу, была не просто тревогой; это была смесь беспокойства, досады и усталости от постоянного, изматывающего напряжения, которое висело между ними уже не первый месяц. Её губы, подкрашенные в сдержанный розовый цвет, слегка дрогнули, прежде чем произнесли имя: — Рейнира? Голос её не был громким, но в тишине богорощи он прозвучал с болезненной четкостью. Рейнира не шелохнулась. Казалось, даже ресницы её не дрогнули. Вся её фигура, от острых плеч под черной тканью до неподвижных скрещенных ног в сапогах, была воплощением ледяного, совершенного безразличия. Лишь легчайшее движение в горле, едва заметный поворот головы на дюйм, выдавали, что она услышала. Её ответ выплыл из-за невидимой стены её отчуждения, холодный и отполированный, как речной камень: «Да, государыня?». Алисента сделала едва уловимый глоток воздуха. Улыбка, которую она пыталась натянуть, была похожа на трещину на гладкой поверхности – неуверенная, вымученная, лишенная тепла. Уголки её губ тянулись вверх, но глаза оставались настороженными, почти испуганными. Она пыталась говорить как раньше, легким тоном подруги, делящейся планами, но слова выходили деревянными. — Тебя ждут у ворот, — рыжеволосая сделала крошечную остановку, — Скоро отправляемся на охоту. Последние слова повисли в воздухе, немым вопросом, приглашением, которое звучало как формальность. Из груди Рейниры вырвался тяжелый, глубокий вздох, больше похожий на стон усталости, чем на простое дыхание. Он был настолько полон горечи и пресыщения. Она всё ещё не смотрела на Алисенту, её взгляд был прикован к одному и тому же месту на странице, но видны были уже не буквы. — Я решила остаться здесь, — прозвучал голос девушки, — И почитать. Алисента, услышав этот отказ, медленно перевела взгляд с упрямого профиля принцессы на беспокойно ерзавшего на корнях дерева певца. В зелёных глазах, всего мгновение назад пытавшихся излучать тепло, теперь застыла твердая, не терпящая пререканий решимость. — Сэмвелл, — произнесла она четко, и в её голосе зазвучали стальные нотки, которых раньше в нём не было, — Оставь нас. Бард поспешно поднялся, сжимая в руках свою лютню. Но едва он сделал первый шаг, чтобы удалиться, холодный, отточенный голос Рейниры разрезал воздух с новой силой: — Именем принцессы — она наконец-то медленно подняла голову, и её фиолетовые глаза, холодные как лед, встретились с взглядом Алисенты, — Останься. Слова повисли в воздухе как вызов, как скрещенные клинки. Сэмвелл замер в неловком полуповороте, его лицо исказила гримаса настоящей муки — он оказался на линии огня. Алисента резко поджала губы, тонкие белые линии появились у её рта. Её рука на животе сжалась сильнее. Она сделала шаг вперед, и этот шаг уже не был шагом неуверенной девушки — это был властный жест королевы, защищающей свой авторитет. — Королева — она сделала ударение на титуле, отчеканивая каждое слово, — Приказывает покинуть тебе богорощу. Немедленно. Тишина, последовавшая за этим приказом, была оглушительной. Даже листья чардрева, казалось, перестали шелестеть. Сэмвелл метнул последний полный отчаяния взгляд на Рейниру, но в её застывшем, непроницаемом лице не было ни надежды, ни прощения. Медленно, с глубоким, почтительным поклоном, он склонился сначала перед принцессой, чей приказ он был вынужден нарушить, затем, ещё ниже перед королевой, чья воля в этот момент оказалась сильнее. Не поднимая глаз, он скрылся среди деревьев, унося с собой последние звуки музыки и оставляя двух женщин наедине. Воздух под чардревом, и без того прохладный, казалось, стал ещё ледянее после короткого слова Рейниры. Слово «приказ» повисло между ними. Оно разорвало последние тонкие нити, которые могли ещё удерживать видимость простого разговора. Алисента не заговорила сразу. Она отвернулась на мгновение, её взгляд скользнул по узловатым корням дерева, по пятнам света на мху, будто ища там оправдания или хотя бы паузы. Её профиль, освещенный зеленоватым светом, выдавал внутреннюю борьбу: легкое подрагивание века, чуть более глубокий вдох, поднявшиеся и вновь опавшие плечи. Когда она, наконец, повернулась обратно, в её зелёных глазах не осталось и следа от той мягкости, что мелькнула секунду назад. В них был лишь усталый отпор и горькое понимание правил игры, в которую они теперь играли. — Король желает, чтобы ты поехала, — произнесла она. — Королю есть что праздновать. Я ему не нужна, — Рейнира не хотела быть там, где ей не было места. А с сыновьями отца его точно не было. — Он хочет, чтобы мы все были вместе. Может, на охоте будет весело. Она сделала паузу, позволив формальности этого заявления осесть в тишине. Но затем, прежде чем Рейнира успела что-либо сказать или сделать, Алисента сделала неглубокий вдох, и её губы, всё ещё плотно сжатые, слегка дрогнули. — Это приказ? — Да, но... — она начала, и это «но» прозвучало не как уступка, а скорее как горькая констатация факта. Говоря это, Алисента не смотрела принцессе в глаза. Её взгляд был прикован к собственным рукам, скрещенным на выпирающем животе, будто этот жест был её последним щитом не только против Рейниры, но и против собственных сложных чувств — вины, долга, ревности, усталости. Она не предлагала утешения. Она просто констатировала еще одну правду, такую же неудобную, как и все остальные: даже будучи отодвинутой на второй план, Рейнира оставалась болезненной, незаживающей занозой в идеальной картине королевской семьи. Рейнира слушала, не двигаясь, её лицо оставалось непроницаемой маской. Когда последний отзвук голоса королевы затих в листве, принцесса медленно, с преувеличенной, почти церемониальной вежливостью, кивнула. — Тогда тотчас же, ваша милость, — произнесла она. Голос её был низким, абсолютно ровным и холодным. Она не стала дожидаться ответа. Резким, отрывистым движением она захлопнула книгу. Сухой хлопок прозвучал неожиданно громко. Поднявшись с корней чардрева, она отряхнула несуществующую пыль с черного одеяния, её движения были резкими, наполненными сдерживаемой яростью и болью. Не бросив больше ни взгляда на Алисенту, она развернулась и твердыми шагами направилась прочь, к каменной дорожке, ведущей из богорощи. Её прямая спина и отточенные шаги были вызовом, последним актом неповиновения, которое она ещё могла себе позволить. Алисента смотрела ей вслед, и её собственное лицо, мгновение назад пытавшееся быть твердым, дрогнуло. Вся напускная уверенность, весь королевский фасад рухнули, оставив после себя лишь усталую, растерянную и бесконечно виноватую девушку. Из её груди вырвался тяжелый, прерывистый вздох, полный настоящего отчаяния. — Не надо так, — прошептала она, и её голос вдруг снова стал юным, уязвимым. Она сделала шаг вперед, рука невольно потянулась, словно желая остановить уходящую, — Нет нужды в этом... если по правде, Рейнира... Она пыталась извиниться. Слово, настоящее, неформальное, рвалось наружу, пытаясь разрушить стену титулов и обид. В её глазах, широко открытых, плескалась мучительная смесь вины, тоски и беспомощности. Она хотела сказать «прости», объяснить, что всё не так, как кажется, что она застряла в своей собственной ловушке, что она тоже страдает. Но Рейнира не обернулась. Не замедлила шага. Она просто шла, растворяясь в зеленых садах, унося с собой весь груз невысказанных слов и незаживших ран. Её уход был красноречивее любых упреков. Алисента осталась стоять одна под древним деревом, её рука бессильно опустилась, а незаконченное извинение застыло на губах, беззвучное и бесполезное, в звенящей, пустой тишине богорощи.

***

Раннее утро над Королевской Гаванью было прохладным и прозрачным. Первые лучи солнца, ещё робкие и косые, пробивались сквозь пелену ночного тумана, превращая его в сияющую, золотистую дымку, которая медленно струилась над черепичными крышами, башнями и извилистыми улочками. Воздух был свеж, пахнул дымком очагов, солёным дыханием залива и сыростью ночи. В этой хрустальной, зыбкой тишине, нарушаемой лишь далёким криком петуха и начавшимся гудением просыпающегося города, величественно парила Среброкрылая. Её серебряная чешуя в утренних лучах переливалась холодным, чистым блеском, как отполированная сталь, сбрызнутая росой. Каждая пластинка отбрасывала крошечные блики, делая драконицу похожей на летящую груду самоцветов или на ожившую статую, высеченную из бледного льда и хрусталя. Её огромные, перепончатые крылья, пронизанные тончайшими прожилками, словно паруса из кожи и кости, плавно и мощно взмахивали, разрезая прохладный воздух с едва слышным свистом. Она снижалась широкими, неторопливыми кругами, а её острый взгляд был прикован к зубчатым стенам и башням Красного замка, выросшего на холме Эйгона. На её спине, в седле, туго затянутом кожаными ремнями между острыми спинными гребнями, сидела Валейна. Её лицо, обрамлённое ветром, было бледным и усталым, с глубокими тенями под глазами, говорившими о бессонной ночи. Одной рукой, крепкой и уверенной, она с силой сжимала поводья, чувствуя каждое напряжение могучих мышц под чешуёй. Другая рука была занята совершенно иным делом. К её груди, плотно укутанный в тёплые, шерстяные свивальники, прижимался крошечный, беспокойный свёрток — принц Эйгор. Большую часть долгого и утомительного ночного перелёта от Ступеней малыш упорно показывал свой нрав. Путь над узким морем был отмечен не только рёвом ветра и мерным гулом драконьих крыльев, но и постоянным, пронзительным, неумолимым плачем. Этот звук, казалось, вибрировал в её костях, громче любого рёва бури, раздражая нервы и отзываясь эхом в пустой усталости. Теперь, на плавном снижении, когда город открывался внизу как расписной ковёр, младенец вроде бы притих, убаюканный монотонным покачиванием. Но стоило Среброкрылой чуть изменить угол, почувствовать новый поток воздуха и опустить крыло для более точного захода на посадку, как из свёртка раздалось новое, недовольное кряхтение. Оно быстро переросло в требовательное хныканье, а затем — в знакомый, душераздирающий, полный обиды на весь мир рёв, который тут же подхватил ветер. Валейна глубоко, с бесконечной усталостью, вздохнула. Усталость от родов, от битвы, от этого бесконечного напряжения и ответственности, казалось, впилась в неё железными когтями. Она почувствовала, как под ней огромное тело драконихи ответно содрогнулось. Низкое, глубокое ворчание, похожее на отдалённый раскат грома или на предостерегающее урчание раздражённой гигантской кошки, прошло волной по всей чешуйчатой спине. Среброкрылая недовольно повернула свою массивную голову на длинной шее. Её горячее дыхание, пахнущее серой, дымом и чем-то диким, пронеслось мимо, заставляя пряди серебряных волос Валейны развеваться. — Тише, милая, тише, — прошептала она, её голос был почти не слышен в потоке воздуха. Она ослабила хватку на поводьях и перенесла свою свободную, занемевшую от холода руку на шею дракона. Её пальцы, даже сквозь тонкую кожу перчаток, чувствовали твёрдость и прохладу чешуи. Она принялась гладить её, совершая медленные, успокаивающие круги у основания шеи, в том самом чувствительном месте, которое знала как «слабое», где костяные пластины были тоньше, — Он просто маленький. Он ничего не понимает. Всё хорошо. Её прикосновение, привычное и нежное, казалось, возымело действие. Недовольное ворчание дракона стихло, превратившись в более мягкое, похожее на бормотание, бурчание. Среброкрылая выпрямила шею, вновь сосредоточив свой блестящий, умный взор на приближающихся посадочных площадках Драконьего пита. Но Валейна знала — это затишье было лишь передышкой. Раздражение её дракона было точным отражением её собственного измождения и той глубокой, невысказанной тревоги, что гнездилась под рёбрами. А безутешный плач её сына был постоянным напоминанием: битва за Ступени для неё закончилась. Но другая, куда более сложная и беспощадная, только начиналась здесь, в этих стенах, что вырастали перед ней с каждым взмахом серебряных крыльев. Она прижала тёплый, дёргающийся свёрток к себе чуть крепче, готовясь к встрече не только с отцом-мужем и двором, но и с самой собой в старой роли. «Пора возвращаться.» Глаза Валейны на миг опустились на красное, недовольное личико, выглядывавшее из свивальника. Эйгор кривил ротик, готовясь к новому витку протеста, и в его младенческих чертах уже угадывался упрямый, несгибаемый характер. В её уставшем сознании, словно вспышка молнии в сером небе, мелькнуло другое воспоминание. Совсем другое. Джейхейрис. Его первый полёт. Он был таким же крошечным у неё на груди, но как он вёл себя тогда? Она видела его перед собой: не плачущим, а широко раскрывшим свои большие, фиолетовые глаза, полными изумления и восторга. Он не кричал — он смеялся. Тихим, похожим на бульканье смешком, и беспорядочно шевелил маленькими, пухлыми ручками, пытаясь поймать проносящиеся мимо клочки облаков или просто ощутить восторг полёта. Он был спокоен, почти заворожен. Не то, что этот маленький проказник, который, казалось, объявил войну самому понятию покоя с момента своего первого вздоха. «Великие боги...» — пронеслось в её голове, не столько молитва, сколько горькое, измученное восклицание. Один сын — воплощение тихой, удивлённой радости. Другой — буря в пелёнках. Разница была оглушительной, и она отзывалась в ней не просто усталостью, а каким-то глубинным недоумением. Неужели всё настолько различно? Неужели она сама уже настолько изменилась, что и дети её несут в себе отпечаток разных её жизней — одной, более безмятежной, и другой, наполненной войной, горем и сложным выбором? Чтобы заглушить этот навязчивый внутренний голос, Валейна резче, чем планировала, дёрнула поводья и всем телом подала сигнал вниз. Хватит. Пора на землю. Среброкрылая, почувствовав ясный, решительный приказ всадницы, мгновенно отозвалась. Казалось, она сама была рада закончить это неторопливое парение, отягощённое капризами человеческого детёныша. Недовольное ворчание сменилось низким, одобрительным рыком, полным предвкушения. Огромные крылья сложились чуть иначе, изменив угол атаки. Вместо плавных кругов драконица ринулась вниз стремительным, уверенным пике. Воздух засвистел, завыл, резко хлестнув Валейну и Эйгора в лицо. Черепичные крыши, башни и дворы Красного замка стали стремительно увеличиваться, превращаясь из игрушечного макета в грозную, осязаемую реальность. Валейна вжалась в седло, инстинктивно прикрывая сына от нарастающего напора ветра своим телом и плащом, в то время как Среброкрылая, воодушевлённая резким манёвром, с мощным взмахом крыльев вышла из пике и направилась к знакомым очертаниям берега при замке.

***

Длинный главный шатёр, разбитый на зелёном лугу, напоминал гигантскую, расписную гусеницу, прилегшую отдохнуть перед погоней за добычей. Его стены из плотнейшей, вощёной ткани были алого цвета. По самому верху, на чёрном фоне пологов, мерцали вышитые золотой нитью трёхглавые драконы. Воздух под пологом был тяжёл и насыщен: запах нагретой на солнце шерсти смешивался с воском горящих свечей в массивных подсвечниках, с терпким ароматом дорогих благовоний, призванных заглушить запах коней и пота, с дымом от жаровен, где повората поворачивали туши кабанов, и со сладковато-кислым дыханием разлитого вина. Этот воздух не просто стоял — он гудел. Низкий, непрерывный гул мужских голосов наполнял пространство. Лорды и рыцари, облачённые в камзолы с вышитыми гербами, стояли тесными, постоянно меняющимися группами. Их разговоры, внешне о погоде, об охоте, о достоинствах собак, были пронизаны невидимыми нитями политики. Каждое слово взвешивалось, каждый смех был расчётлив. Многие, выпив формальную чашу приветствия, незаметно исчезали за пологом, в сторону коней, где можно было сплюнуть, сказать что-то прямо, без придворных ужимок, или просто помолчать. Те, кто оставался, держались за свои кубки, как за якоря, их громкий, искусственный хохот периодически взрезал общий гул, звуча фальшивой нотой. На противоположном конце шатра, около сложенных в пирамиду сундуков с провизией и груды разбросанных на коврах шкур для удобства, образовалось иное, более тихое и яркое скопление. Здесь, «женском уголке», царили шелест шёлка, блеск драгоценностей и тонкий, цветочный аромат духов. Леди двора, жёны и дочери влиятельных домов, образовали почти замкнутый, живой круг вокруг центральной точки притяжения. Королева Алисента покоилась на низком, но широком диване, обитом тёмно-багровым бархатом, оттенявшим бледность её лица и рыжину волос. Её фигура, откинутая назад на груду шёлковых подушек, говорила не о непринуждённости, а о необходимости — огромный, округлый живот, скрытый тяжёлыми складками платья цвета спелой вишни, диктовал свою позу. На её устах играла неизменная, вежливая улыбка. Она кивала в такт словам, вставляла короткие, уместные реплики, но её зелёные глаза, казалось, смотрели сквозь кружащих вокруг неё женщин, устремляясь куда-то вдаль, к тени шатра или в свои собственные мысли. Её собеседницы, одетые в небесные голубые, изумрудные и солнечно-жёлтые наряды, наперебой старались быть очаровательными. Их смех был похож на звон хрустальных колокольчиков — мелодичный, но лишённый тепла; их комплименты струились, как мёд, сладкие и липкие. Вся эта картина — напыщенная важность мужчин, слащавое подобострастие женщин, вся эта тщательно срежиссированная пышность — была так торжественна. И от этого зрелища становилось физически тошно. Рейнира стояла, прислонившись к прохладной, натянутой ткани шатра у самого входа, где тень была гуще. Её светлое платье для поездок с красными вставками, казалось чужеродным пятном среди этого буйства красок и роскоши. Она смотрела, и внутри неё, холодной и тяжёлой волной, поднималось знакомое, гнетущее чувство — чувство полной, абсолютной ненужности. Память тут же услужливо подкинула острый, как нож, образ: прибытие королевского поезда. Король, сияющий простодушной радостью, выходит из крытой кареты, и на его руках, доверчиво прильнув к королевскому плечу, сидит светловолосый принц Джейхейрис. Рядом, опираясь на руку служанки, выходит королева, пока вторая кормилица выносит уже Эйгона. И тогда — не было команды, не было приказа — вся эта пестрая толпа, эти самые лорды в своих гербовых камзолах и леди в шёлках, словно по мановению невидимой палочки, ринулась не к ней. Не к той, чьё имя провозглашали наследницей Железного трона с того дня. Они устремились к ним. К этим маленьким, неосознающим ещё ничего существам. Их приветствовали восторженными возгласами, перед ними преклонялись, ловили каждый их лепет, восхищались каждым неуверенным шагом. Её же, Рейниру, оттеснили, заслонили. Её присутствие стало формальностью. Она стояла не как принцесса крови, а как призрак прежних планов, ненужный атрибут в тщательно выстроенной сцене. И этот шатёр со своим фальшивым весельем, эти люди со своими расчётливыми улыбками лишь подтверждали мучительную истину, от которой сжималось горло: её истинное место было не здесь, в этой удушающей клетке из условностей и лести. Оно было высоко в небе, где ветер выл по-настоящему, а верным другом был не придворный, а дракон. Рейнира, оставаясь невидимым наблюдателем, сделала несколько бесшумных шагов вперёд, скользя вдоль шатра. Она остановилась за рядом полупрозрачных занавесок из тончайшего шафранового шёлка, которые служили номинальной границей, отделявшей «женскую половину». Сквозь эту золотистую дымку фигуры и лица приобретали размытые, призрачные очертания, но голоса доносились чётко. Именно в этот момент в пространство, отведённое для бесед и отдыха дам, медленно, с явным усилием, вошёл лорд Ларис Стронг. Он заметно сгорбился, словно невидимая тяжесть давила ему на плечи. В одной руке он крепко сжимал резную трость из тёмного дерева, с каждым шагом опираясь на неё и слегка похрамывая. Его лицо, некогда, должно быть, выразительное, но выглядело болезненно. Дорогой, но простой камзол сидел на нём мешковато. Не обращая внимания на мимолётные, полные лёгкого пренебрежения или жалости взгляды некоторых присутствующих, он направился к одному из свободных диванов, стоявших чуть в стороне от плотного круга вокруг королевы. Его голос, когда он заговорил, был сухим и немного хриплым, но в нём звучала самоирония, лишённая уничижения. — Боюсь, боги не создали меня пригодным для охоты, — произнёс он, обращаясь, казалось, в пространство, но его взгляд упал на сидевшую неподалёку даму. Это была Линесса Хайтауэр, жена лорда Хоберта, женщина от природы полная. Ларис вежливо указал тростью на свободное место рядом с ней, — Позволите присесть с вами, миледи? Линесса медленно перевела на него свой холодный, оценивающий взгляд. Пауза была достаточно длинной, чтобы быть заметной, но не настолько, чтобы стать откровенным оскорблением. Наконец, она кивнула, едва заметно. — Конечно, присоединяйтесь, сир Ларис, — сказала она, и её голос был ровным, как поверхность замерзшего озера. Ларис, не выражая ни благодарности, ни обиды, с облегчением опустился на диван, тщательно устроив свою трость рядом. Почти сразу же к ним обратилась другая дама — леди Киере, вдова покойного лорда Утеса, женщина в летах, с лицом, потерявшая былую красоту. Она склонила голову в сдержанном, но не недружелюбном приветствии. — Ларис Стронг, — произнесла она, — Младший сын мейстера над законом, лорда Лионеля. Рада видеть, что вы нашли в себе силы присоединиться к обществу, пусть и в стороне от суеты. Воздух в женском уголке, и без того насыщенный сладковатыми ароматами и приглушёнными голосами, на мгновение сгустился от нового, более острого вопроса. Леди Редвин, женщина зрелых лет с властными чертами лица и твёрдым взглядом, обратилась к сидевшему рядом лорду Ларису. Её тон был деловитым, лишённым светской игривости. — Мой супруг говорит, — начала она, отчеканивая слова, — что ни один корол не был способен надолго обуздать Ступени. Что скажете, лорд Ларис? Ларис Стронг, не отрывая взгляда от своих скрюченных пальцев, лежавших на коленях, лишь медленно пожал узкими плечами. — Что тут скажешь, миледи, — прозвучал его хрипловатый голос. — Суровый край для суровых людей. Вернее, для дикарей. Его слова, произнесённые без пафоса, с горькой прямотой калеки, знающего пределы силы, повисли в воздухе. И тогда леди Киере, чей внимательный взгляд ранее скользнул по золотистой дымке занавеса, медленно повернула голову в ту сторону, где стояла невидимая для большинства Рейнира. Глаза вдовы казалось, видели сквозь шёлковую пелену. — Быть может, — произнесла леди Киере своим тихим, но отчётливым голосом, — Нам сможет рассказать принцесса? Слова прозвучали как тихо брошенный камень в стоячую воду. Все дамы, включая леди Редвин и Линессу Хайтауэр, невольно повернули головы к занавескам. Но самым резким было движение королевы. Алисента, до этого полуотстранённо слушавшая болтовню, резко вскинула голову. Её вежливая, застывшая улыбка мгновенно исчезла. Взгляд её, широко раскрытых зелёных глаз, устремился сначала на леди Киере с немым, но явным укором, а затем — с внезапным, острым волнением — на золотистую пелену занавеса, за которой она теперь с тревогой пыталась различить знакомый силуэт. Её пальцы, лежавшие на животе, непроизвольно сжали ткань платья. В её позе читалась не просто неловкость, а настоящая тревога, будто леди Киере не просто упомянула принцессу, а дотронулась до хрупкой, тщательно скрываемой струны. Золотистая дымка занавески дрогнула, а затем раздвинулась. Рейнира, застигнутая врасплох, но не желая показывать смущение, сделала твёрдый шаг вперёд, выходя из своего укрытия в круг света и пристального внимания. Её платье казалось ещё проще на фоне ярких нарядов придворных дам. Лицо её было бледным, но абсолютно спокойным. — Я не думаю, что смогу много рассказать, миледи, — сказала она, — Я никогда не была на Ступенях. Леди Киера, не смутившись, лишь слегка склонила голову, но в её глазах читалось не разочарование, а ожидание. Она словно ожидала именно такого ответа и была готова к следующему ходу. — Понимаю, — её тонкий голос приобрёл лёгкую, почти что хищную заинтересованность, — Но ваш ненаглядный дядя, принц Деймон, стоит за этой войной, не так ли? Его жажда славы и мести подпитывает этот Рейнира почувствовала, как знакомое холодное напряжение пробежало по её спине. Она сделала едва заметную паузу, прежде чем ответить, позволяя своему взгляду скользнуть по лицам присутствующих, застывшим в ожидании. — Я не знаю, что движет Деймоном. Я давно не общалась с ним. Леди Киера не стала настаивать прямо. Вместо этого на её губах, обычно столь сдержанных, появилась тонкая, понимающая усмешка. Она медленно кивнула, и в этом кивке было больше смысла, чем в словах. — Разумеется, — произнесла она мягко, но так, что каждое слово было отчеканено, — С тех пор, как вы стали наследницей Железного трона. Эти слова, произнесённые с видимым сочувствием, но с ядовитым подтекстом, повисли в воздухе. Они не обвиняли, но чётко указывали на разрыв, на политическую пропасть, возникшую между принцессой и её некогда близким родственником. Рейнира ощутила, как холодное, знакомое чувство отчуждения сжимает её горло. Фраза «с тех пор, как вы стали наследницей» звенела в ушах, как похоронный звон по её прежней жизни. Она встретила спокойный, понимающий взгляд леди Киеры и дала ответ, отточенный и пустой, как придворный этикет. — Принц Деймон сделал свой выбор, — в этих словах не было ни осуждения, ни одобрения, лишь констатация факта, от которого она старалась держаться в стороне. Алисента, сидевшая неподвижно, словно почувствовала, как напряжение в воздухе сгущается до опасной степени. Её пальцы нервно заерзали по бархату дивана. Она сделала попытку, слабую и неуверенную, снять остроту, вернуть разговор в более безопасное, личное русло. — Принцесса больше подходит для этой роли, — начала она, и её голос прозвучал чуть выше обычного, пытаясь быть ободряющим. Но едва замолчала Леди Ланнистер, как к диалогу присоединилась Леди Редвин. Её взгляд, острый и неумолимый, скользнул с Рейниры на королеву, а затем снова вернулся к принцессе. Её голос, по-прежнему тихий, приобрёл твёрдость стали. — Он это заварил, — чётко проговорила она, имея в виду Деймона, — Королева Валейна — поддержала, став его союзницей в этом рискованном деле. А король… — она сделала крошечную, но выразительную паузу, — Король должен с этим покончить. Послать корабли. Послать воинов. Вырвать Ступени с корнем и избавиться от этих варваров раз и навсегда. Рейнира, слушая это, невольно покачала головой. — Но корона не ведёт войну, — возразила она тихо, но твёрдо. Леди Редвин усмехнулась. На этот раз её улыбка была лишена всякой светской маскировки. В ней читалась горечь, усталость от придворных игр и холодная, беспощадная ясность. — Корона ведёт войну, принцесса, — поправила она, — Она всегда вела войны. Просто ваш отец, — Ланнистер снова сделала паузу, на этот раз более тяжёлую, будто выбирая выражение, — о Отказывается это признать. Эти слова, произнесённые негромко, прозвучали в притихшем шатре громче любого охотничьего рога. — И нас втянули в неё ваш дядя и Морской змей. Рейнира почувствовала, как волна раздражения и гнева поднимается от самых пяток к горлу. Холодная маска едва держалась. Эти слова о войне, об отце, об её собственном бессилии — всё это било по открытым ранам. Её взгляд, скользнув по самодовольному, спокойному лицу леди Редвин, упал на её собственные руки, сложенные перед собой. На тонкие пальцы, на которых блестели перстни — знаки её положения, которое сейчас казалось таким жалким и бесполезным. Она медленно подняла глаза и перевела их на леди Редвин, ту самую, что начала этот разговор о Ступенях. Женщина сидела с невозмутимым видом, на её коленях, принюхиваясь, устроился маленький, хрюкающий мопс с печальными глазами. В одной руке леди Редвин держала небольшую серебряную тарелку, с которой собака время от времени срывала кусочки глазированного пирожного, явно чувствуя себя полноправным участником беседы. Горькая, ядовитая усмешка сама собой исказила губы Рейниры. — И как вы служите государству, леди Редвин? — спросила она, — Поедая пирожные? Леди Редвин резко вскинула на неё взгляд. Её надменное лицо сначала выразило шок, а затем мгновенно застыло в маске ледяного, оскорблённого высокомерия. Она поджала губы так туго, что они стали тонкой белой линией. Её пальцы, только что нежно чесавшие мопса за ухом, замерли. Собака, почуяв перемену, прекратила жевать и уставилась на свою хозяйку. Рейнира не стала дожидаться ответа. Она уже и так сказала слишком много. С презрительным фырканьем, которое она даже не потрудилась скрыть, она закатила глаза и резко развернулась. Не глядя ни на побледневшую Алисенту, ни на наблюдающего Лариса Стронга, ни на остальных дам она быстрыми шагами направилась к выходу из шатра. Едва тяжёлый полог затворился за ней, как её лёгкие жадно вдохнули полной грудью. Воздух здесь, на лугу, пах травой, конским потом и свободой — всем, чего так не хватало внутри. Она зажмурилась на секунду, пытаясь отогнать дрожь в руках и стук крови в висках. Но покой был недолог. Сзади, с той непринуждённой уверенностью, которую могут позволить себе лишь очень богатые или очень наглые люди, раздался голос. Мужской, бархатистый, полный наигранного любопытства. — Мне любопытно, принцесса, — проговорил он, медленно выговаривая слова, будто смакуя их, — Ваш второй день рождения… праздновали столь же пышно? Рейнира обернулась. К ней, поправляя прядь золотистых, идеально уложенных волос, подходил Джейсон Ланнистер. На его лице играла лёгкая, заинтересованная улыбка, но в зелёных глазах, холодных и оценивающих, читалось не детское любопытство, а что-то более острое. Он ловко подстерёг её в минуту слабости, и теперь его вопрос, казалось безобидный, висел в воздухе, напоминая ей о том самом, от чего она только что сбежала. — Если по правде, — произнесла она ровно, — Я не помню. И, — добавила она, глядя куда-то поверх его плеча, в сторону шатра, — Джейхейрис с Эйгон тоже не запомнят. Она заметила, как при этих словах в глазах Джейсона вспыхнул азарт, а его тело, расслабленное и уверенное, приготовилось сделать шаг ближе, сократив дистанцию. Его губы уже приоткрылись, он поднял руку, собираясь, вероятно, представиться с театральным изяществом или начать какой-нибудь заученный, льстивый комплимент. Но сребровласая опередила его. Не меняя выражения лица, она чётко и бесстрастно произнесла: «Лорд Джейсон Ланнистер». Она позволила короткой паузе повиснуть в воздухе, давая ему понять, что она знает, с кем говорит, без его помощи. — Я поняла это по львам, — взгляд скользнул по вышитому на его богатом дублете золотому льву на алом поле. Затем, прежде чем он успел что-либо сказать, она добавила, и в её тоне прозвучала лёгкая, но недвусмысленная отстранённость: — Не думаю, что нас нужно было представлять. Ваш брат-близнец — в совете моего отца. При упоминании младшего брата-близнеца лицо Джейсона мгновенно изменилось. Лёгкая, игривая улыбка сменилась почти гримасой раздражения и пренебрежения. Он махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Тиланд... — выдохнул он, и в его голосе прозвучала неприкрытая досада, — Ужасающе скучен. Вечно с бумагами, кораблями и этой своей… добросовестностью, — он покачал головой, и в его синих глазах мелькнула зависть, тщательно замаскированная под презрение, — Боги, должно быть, обожают его. Джейсон, видя, что его попытка произвести впечатление через противопоставление брату не сработала, сменил тактику. Его взгляд скользнул по стоявшему неподалёку юному пажу, державшему поднос с серебряными кубками. Ловким, почти небрежным движением он взял два кубка, не спрашивая разрешения, и один из них с изящным полупоклоном протянул Рейнире. В его движениях была самоуверенная грация, граничащая с навязчивостью. — Позвольте предложить, принцесса, — сказал он, и его голос вновь приобрёл бархатистые, заговорщицкие нотки, — Такого вина с мёдом вы не вкушали, — он сделал паузу, давая ей оценить тёмно-рубиновый цвет напитка в кубке, — Из Ланниспорта, конечно. Рейнира, всё ещё стоявшая с отстранённым видом, машинально взяла протянутый кубок. Её пальцы едва коснулись прохладного металла. Она не сделала ни глотка. — Конечно, — повторила она его же слово, и в её голосе не было ни восхищения, ни интереса. Просто констатация. Не смутившись, Джейсон сделал глоток из своего кубка, будто подчёркивая достоинства напитка, и продолжил, размашистым жестом указав в сторону окружающего леса: — Королевский лес, несомненно, прекрасное место для охоты. Но лучшее, — он понизил голос, словно делясь великой тайной, — Лес близ утеса Кастерли. Прямо у моего дома. Бывали там когда-нибудь, принцесса? Рейнира наконец поднесла кубок к губам, но лишь слегка смочила их, не отпивая по-настоящему. Её взгляд был направлен куда-то вдаль, поверх его плеча. — Однажды, — ответила она равнодушно, — В путешествии с матушкой и сестрой, когда я была ещё совсем юна, — сребровласая слегка пожала плечом, — Но я мало что помню. Это признание, которое у другого человека могло бы звучать как сожаление, у неё прозвучало как способ прекратить тему. Но Джейсон ухватился за неё, как за крючок. — Жаль, — в его изумрудныхглазах вспыхнул тот самый огонь хвастовства, который он так тщательно пытался скрыть под видом светской беседы, — Утёс… Он втрое выше Высокой башни, что в Староместе. Выше, чем Стена на Севере, клянусь. Говорят, знаете ли, если стоять на самой верхней башне Кастерли в ясный, безветренный день, можно почти что отчётливо разглядеть… что там, за Закатным морем. Край света, или начало нового. Зависит от того, во что верить. Он произнёс это с видом человека, открывающего великую тайну мироздания, ожидая, что видение неведомых земель поразит воображение принцессы. Но Рейнира лишь медленно опустила свой почти полный кубок, её лицо оставалось бесстрастным. Его слова о высоте, о виде — всё это было просто ещё одним проявлением того же самомнения. Для неё, чей мир простирался куда дальше любого утёса, в бескрайнее небо на спине дракона, эти хвастливые россказни звучали невероятно мелко и утомительно. —Должно быть, красиво. Джейсон воспринял эту фразу как знак одобрения, как слабый, но долгожданный проблеск интереса. Его лицо озарилось самоуверенной улыбкой. «Всё идёт по плану», — подумал он. — У меня нет Драконьего логова, — признал мужчина с лёгкой, игривой ухмылкой, — Но есть средства. И ресурсы. Чтобы построить любое строение. Самое величественное. Достойное только вас. Рейнира медленно перевела на него взгляд. В её фиолетовых глазах, прежде отстранённых, теперь мелькнуло непонимание, смешанное с нарастающим раздражением. — Для чего вам Драконье логово, лорд Джейсон? — спросила принцесса прямо. Вопрос, казалось, лишь раззадорил его. — Для драконов, конечно же. Я сделаю что угодно для моей королевы. Или… для моей леди-супруги. В этот миг всё окончательно встало на свои места. Всё это хвастовство утёсами, вином, ресурсами — это была не просто попытка произвести впечатление. Это была демонстрация. Демонстрация приданого. Он примерял на себя роль претендента на её руку, выставляя напоказ богатства Утёса Кастерли как самый весомый аргумент. Холодная волна отвращения и брезгливости накатила на Рейниру. Всё её тело напряглось. Она больше не смотрела вдаль. Её взгляд, острый и ясный, вонзился в его самодовольное лицо. — Я, — произнесла она чётко, отчеканивая каждое слово, — Предпочитаю золотогривым львам серебряных драконов, лорд Джейсон. Затем, не дожидаясь его ответа, который, судя по внезапно помертвевшему выражению его лица, должен был быть ошеломлённым, она протянула ему обратно свой почти нетронутый кубок. — Спасибо за вино. Рейнира держалась безупречно, не скрылся за поворотом шторой, вне поля зрения ошеломлённого лорда Ланнистера. Но как только она оказалась в палатке, её осанка, до этого прямая и гордая, резко сломалась. Плечи ссутулились, а пальцы, ещё недавно спокойно державшие кубок, впились в ткань платья с такой силой, что костяшки побелели. Холодная, горькая ярость, смешанная с глубоким чувством унизительной выставленности на торг, ударила в голову, затуманивая зрение. Она не пошла, а почти побежала. Она ворвалась, не обращая внимания на взгляды, которые тут же устремились на её бледное, искажённое подавленной бурей лицо. Воздух, густой от запахов и болтовни, казалось, сгустился вокруг неё. Она прошла сквозь толпу, направившись прямо к тому месту, где король Визерис стоял у стола с разложенными картами, беседуя с лордом Бисбери. Увидев дочь, он обернулся, и на его обычно добродушном лице мелькнуло сначала удивление, а затем мгновенная тень беспокойства. Из её груди вырвались не слова, а нечто среднее между криком и стоном, полное обвинения и боли. Она не спрашивала — она констатировала, выплёскивая наружу то, что поняла только что, стоя перед самовлюблённым Ланнистером. Король, уставший, предполагавший, что так все и будет, сделал шаг навстречу, его губы зашевелились, пытаясь что-то сказать, успокоить. Но поток её возмущённого шёпота, резкого и отрывистого, уже лился на него, тихий, но оттого ещё более яростный в своей сдержанности. Она тыкала пальцем в сторону выхода, туда, где остался Джейсон, её слова были о наградах, о трофеях, о том, что её чувствах, её статус свели к разменной монете в политической игре. Визерис слушал, и его лицо постепенно менялось. Сначала попытка понять, затем — усталое раздражение. Он ответил, его голос вначале был спокойным, увещевающим, но по мере того, как она парировала, отказывалась слушать, в нём зазвучали ноты твёрдости, а потом и нарастающего гнева. Он говорил о долге, о традициях, о грузе пергаментов с предложениями, которые лежали у него в кабинете. Он делал широкий жест рукой, будто обводя не только шатёр, но и всё королевство, все те ожидания, что давили на них обоих. Его голос, обычно мягкий, внезапно окреп и прозвучал громче, чем он, вероятно, планировал. Последняя его фраза, резкая и неоспоримая, о том, что даже король не властен над долгом, прорезала гул голосов и повисла в наступившей оглушительной тишине. Весь шатер замер. Все разговоры оборвались. Лорды и леди, рыцари и слуги — все глаза были прикованы к королю и его дочери, застигнутым в самом центре жестокого, личного противостояния. Рейнира замерла, как будто её ударили. Все краски сбежали с её лица, оставив его мраморно-белым. В её широко раскрытых фиолетовых глазах отразилось не просто неповиновение, а шок от публичного унижения, от того, что её самое сокровенное сопротивление выставили на всеобщее обозрение как каприз. Она не издала ни звука. Её губы плотно сжались. Она бросила на отца последний взгляд, в котором смешалась боль, ярость и что-то похожее на предательство, затем резко развернулась на каблуке. Тяжёлый полог шатра взметнулся от её яростного толчка, и она выпорхнула наружу, в ослепительное дневное сияние. Не раздумывая, не глядя по сторонам, она рванулась к ближайшим лошадям. Её взгляд упал на белого, спокойного на вид жеребца, привязанного рядом. Не обращая внимания на оклик конюха, она перерезала взглядом узел повода, схватила его и в мгновение ока, почти не используя стремя, вскочила в седло. Конь вздыбился, испуганный этой яростью и резкостью, но она вонзила каблуки в его бока и рванула поводья на себя, заставляя его повернуть. И затем — они понеслись. Во весь опор, сбивая подковыми комья земли, оставляя за собой шлейф пыли и перешёптываний. — Принцесса! Стойте! — прогремел позади голос. Кристон Коль бросился к своей собственной лошади, торопливо отвязывая её. Но Рейнира уже исчезала в тени зелёной лесной дороги, её чёрная фигура сливалась с тенями деревьев. Она мчалась прочь.

***

Король Визерис сидел в походном резном кресле, которое служило ему импровизированным троном в центре главного шатра. Массивный, обитый тёмной кожей предмет мебели казался слишком большим для его несколько ссутулившейся фигуры. В его руке, украшенной перстнями, тяжело лежал серебряный кубок, почти полный тёмного, густого вина. Он не пил, а лишь смотрел в его багровую глубину, будто пытался разглядеть в ней ответы на мучившие его вопросы. Глубокая, усталая складка легла между его нахмуренных бровей. Воздух вокруг него был насыщен не только запахом воска, шерсти и еды, но и тяжёлой, гнетущей мыслью, которая, казалось, исходила от самого короля. «Почему?» — беззвучно вопрошало его сознание, — «За что мне достались такие мятежные дочери?». Образы двух женщин, столь непохожих, но одинаково неуправляемых, стояли перед его глазами. Рейнира, его старшая дочь, а теперь и источник постоянной головной боли. Она отказывалась понимать простые, незыблемые истины. Не желала подчиняться правилам игры, на которых держалось королевство. Её долг как наследницы — укрепить династию выгодным браком, её долг как женщины — принять свою судьбу с достоинством. Но нет. Она металась, как дикая лань, попавшая в силки, рвалась в небо на своём драконе, отказываясь видеть земные цепи обязанностей. И Валейна. Да хранят её боги, но она была другой стороной той же медали. Не такая вспыльчивая, быть может, но куда более опасная в своей холодной, непреклонной решимости. Она всегда была за то, чтобы идти наперекор установленному порядку. И теперь — этот безрассудный поход на Ступени! Прямо скача на драконе в самое пекло, рискуя собой, своим нерождённым ребёнком, о котором он узнал из письма, бросая вызов не только пиратам, но и самой осторожности и его, королевской, воле, выраженной в приказе вернуться, которую она проигнорировала с поразительной лёгкостью. Горький осадок поднялся у него в горле. Он отхлебнул вина, но оно не смыло горечь. Оно лишь подчеркнуло её. Внезапно его размышления прервал нарастающий шум со стороны входа в шатёр. Не просто обычный гул голосов, а какое-то движение, приглушённые восклицания, топот быстрых ног. Мужчина медленно, с видимым усилием, оторвал взгляд от кубка и перевёл его к распахнутому пологу. Его брови, уже нахмуренные, сдвинулись ещё сильнее, обозначая новую складку досады и предчувствия. «Что ещё случилось?» — пронеслось у него в голове с раздражением, граничащим с отчаянием. Казалось, этот день был создан для того, чтобы испытывать его терпение. С глухим, решительным стуком он поставил почти непочатый кубок на низкий столик рядом с троном. Вино внутри колыхнулось, чуть не расплескавшись. Этот жест, негромкий, но отчётливый, был сигналом: отдых и самосожаление окончены. Королю снова предстояло разбираться с последствиями чьего-то неповиновения, чьей-то страсти или чьего-то безрассудства. Он тяжело поднялся с кресла, и его лицо, уставшее и помятое, вновь обрело привычную, хоть и утомлённую, маску королевского внимания, готовясь встретить новую волну тревожных вестей. Визерис откинул тяжёлый полог шатра и вышел наружу. Дневной свет заставил его на мгновение зажмуриться. Воздух, свежий и наполненный запахами леса и коней, ударил в лицо, но не принёс облегчения. Его взгляд тут же нашёл знакомую фигуру, стоящую чуть поодаль. Лорд Отто Хайтауэр, его десница, стоял неподвижно: он тоже щурился, но не от солнца, а от напряжённого внимания, его тонкие губы были плотно сжаты, а взгляд был устремлён вперёд, по направлению к главной подъездной дороге в лагерь. На его обычно бесстрастном лице читалась редкая смесь недоумения и настороженности. — В чём дело, Отто? — спросил король, подходя ближе. Его голос звучал устало, но в нём слышалось ожидание новой проблемы. Отто медленно повернул к нему голову, его движения были отточено чёткими, даже в моменты неожиданности. — Я… сам не знаю, Ваше Величество, — ответил он, и в его ровном голосе действительно прозвучала нотка искренней неопределённости. Он не стал строить догадок, что было для него нехарактерно. Вместо этого он поднял руку в указывающем жесте. Его перстень сверкнул на солнце, направляя внимание короля туда же, куда был устремлён его собственный взгляд. По пыльной дороге, медленно, поднимая облако пыли, двигалась карета. Не простая походная повозка, а закрытая, массивная, с высокими колёсами и коваными деталями. Но главное было не в ней. Над кабиной кучера, на тонком древке, развевалось большое знамя. Ткань трепетала на ветру, и на ней отчётливо вырисовывался герб: чёрное поле и алый трёхглавый дракон, дышащий пламенем. Знамя правящего дома. Визерис нахмурился ещё сильнее, прикрыв ладонью глаза от солнца. Он сделал шаг вперёд, покидая тень шатра и выходя на открытое пространство. Его сапоги вдавились в пыль дороги. Он смотрел, как карета, скрипя колёсами и покачиваясь на неровностях, приближалась, а затем, с приказанием невидимого возницы, плавно остановилась в двадцати шагах от него. Пыльное облако медленно настигло её и рассеялось, открывая застывшую в тишине картину: король, его десница и нежданная карета с королевским стягом посреди охотничьего лагеря. Визерис медленно подступил ближе к замершей карете. Пыль, поднятая колёсами, ещё висела в воздухе, оседая на лаковую поверхность и яркое знамя. Из-за кареты выскочил юный паж в ливрее с гербом Таргариенов. Лицо его было взволнованным, движения — отточенно быстрыми. Он ловко подставил складной деревянный помост к дверце, щёлкнул засовом и откинул её настежь. И в следующую секунду на верхней ступеньке помоста появилась девушка. Валейна. Её серебристые волосы, обычно уложенные в сложные придворные причёски, были заплетены в одну тугую, практичную косу, перекинутую через плечо. Вместо платьев или охотничьих костюмов на ней был лётный костюм из плотной, мягко выделанной чёрной кожи, облегающий фигуру и позволявший свободно двигаться. На плечи был накинут тёмно-серый плащ. Её лицо было бледным, с тенями под глазами, выдававшими усталость долгого пути, но в фиолетовых глазах горела привычная ясность и азарт. Увидев собравшихся и застывшее в недоумении лицо отца, а также потрясённые физиономии окружающих лордов и леди, она слегка, одними уголками губ, улыбнулась. Эта улыбка была быстрой, как вспышка молнии, и говорила о том, что она прекрасно осознаёт эффект своего появления. Девушка легко спустилась по ступенькам, её сапоги с глухим стуком встали на землю. И тут же со всех сторон, подобно шороху сухих листьев, поднялся шепот. Он катился волной по рядам зрителей, прорываясь обрывками: «Королева… Королева вернулась…», «Почему не объявляли?Никаких гонцов…», «Она же была на Ступенях…Беременна… Разве нет?» и «Донесения…донесения со Ступеней были ложными? Что происходит?». Валейна не обращала на шёпот никакого внимания. Её взгляд был прикован к Визерису. Она прошла к нему сквозь наступившую полную вопросов тишину, её шаги были уверенными, плащ развевался за спиной. Остановившись перед ним, подняла лицо. В её глазах, при всей их ясности, читалась глубокая, невысказанная усталость и нечто более сложное. — Здравствуй, муж мой, — произнесла Валейна тихо, но отчётливо, так, что слова долетели до самых любопытствующих ушей. И затем, поднявшись на цыпочки, она поцеловала его в щеку. Жест был формальным, супружеским, но в нём в этот миг не было ни страсти, ни нежности. Было что-то иное — признание связи, выполнение ритуала, может, даже лёгкий вызов. А ещё — напоминание. Визерис, застывший под этим прикосновением, был для неё в этот момент и мужем, и королём, и — что, возможно, было самым сложным — отцом её единокровных братьев и сыновей в одном лице, старший из которых сейчас сидевший, вероятно, на руках у кормилицы где-то в шатре. В одном простом приветствии и поцелуе заключалась вся запутанность их отношений, вся тяжесть долга и вся неловкость их нынешнего положения. Визерис замер под её прикосновением, его тело напряглось. Наклонив голову, он приник к её уху, и его шёпот, полный тревоги и раздражения, был слышен только ей: — Что ты здесь делаешь? В таком виде? Без предупреждения? Валейна слегка отклонила голову. Её губы почти коснулись его щеки, когда она ответила тихим, ровным шёпотом, в котором сквозила лёгкая усмешка: — Не ты ли сам желал меня видеть, отец? Твои письма были полны беспокойства. Король отодвинулся на дюйм, чтобы взглянуть ей в лицо. Его глаза, широко раскрытые, выражали недоумение и досаду. — Я желал видеть тебя, когда ты понесла, — прошипел он, — А не сейчас, свалившись с неба. Его взгляд, полный упрёка, скользнул вниз, по её фигуре. Он заметил то, что до этого момента, в пылу удивления, упустил. Её живот, который должен был быть огромным, округлым, тяжело отягощающим её, если верить последним донесениям — его не было. Вернее, он был, но в разы меньше ожидаемого. И что более важно для опытного глаза мужчины, видевшего беременных женщин, — он казался не тугой полусферой, а более мягким, опущенным. У Визериса перехватило дыхание. Холодная тревога, острее и страшнее простого гнева, сжала его сердце. — Валейна... — его голос сорвался на шёпот, полный леденящего ужаса, — Что с ребёнком? Что случилось? Валейна посмотрела на него. И тогда на её усталых, бледных губах расцвела настоящая улыбка. Не язвительная, не холодная, а широкая, почти девичья, полная безудержной радости и гордости, которая на мгновение стёрла с её лица всю усталость и все тяготы. — С ребёнком всё в порядке, — выдохнула она, и её голос дрогнул от сдерживаемых эмоций, — Он в добром здравии, — сребровласая сделала крошечную паузу, глядя прямо в его растерянные глаза, — Он хочет увидеть своего отца. Прямо сейчас. Визерис только хмуро смотрел на неё, пока его мозг отказывался принимать эту информацию. Не дожидаясь, пока он что-то скажет или поймёт, Валейна плавно развернулась, её коса метнулась по спине. Она повернулась лицом к карете, из которой только что вышла, и её взгляд, тёплый и полный ожидания, устремился на всё ещё открытую дверцу. В следующее мгновение в открытом проёме двери кареты появилась другая женщина. Это была кормилица — полнолицая, спокойная девушка в простом, но чистом платье с сосредоточенным выражением лица. Она осторожно, крепко прижимая к себе небольшой, тщательно завёрнутый свёрток, стала спускаться по деревянным ступенькам, ступая медленно и уверенно, оберегая свою драгоценную ношу от опасностей. Валейна наблюдала за этим, скрестив руки на груди в нетерпеливом жесте. Её взгляд на миг скользнул по лицам окружающих, выхватывая нужные детали. Она заметила лорда Отто, всё ещё стоявшего на своём месте у шатра. Его лицо, обычно такое безупречно контролируемое, теперь выражало не просто недоумение, а некое поражённое оцепенение. Он смотрел на кормилицу, на свёрток в её руках, и в его глазах читалась стремительная, почти болезненная переоценка всех расчётов и планов. К нему, нарушая его изоляцию, подошла его дочь — королева Алисента. Она была бледна, её рыжие волосы казались ярче на фоне её лица, а руки инстинктивно лежали на своём собственном всё ещё округлом животе. Валейна отвернулась от них. Она повернулась обратно к Визерису, который всё ещё стоял как вкопанный, его лицо было маской полного смятения. Она взяла его за руку, не сильно, но твёрдо, привлекая его внимание, и затем, подняв голову, произнесла громко и чётко, так, чтобы её слова разнеслись по всему замершему лагерю, перекрывая последние шёпоты: «Визерис. Мой король. Наш сын». Она сделала короткую паузу, позволяя этим словам осесть, врезаться в сознание каждого. — У нас родился ещё один принц. Она не сказала «твой сын», хотя это было бы очевидно. Она сказала «наш сын» и «ещё один принц», подчёркивая его статус, его место в династии, его легитимность и — самое главное — его существование здесь и сейчас, как свершившийся, неоспоримый факт. Эти слова, произнесённые перед всем двором, были не просто объявлением. Они были актом утверждения. Именем короля и королевы, перед лицом всех лордов Семи Королевств, собравшихся на охоту, она провозглашала рождение нового Таргариена, чьё появление на свет только что перечеркнуло все ожидания, все планы и все сроки, сбив с толку всех. Валейна стояла, отступив в сторону, но её присутствие ощущалось как натянутая тетива. Руки, сложенные за спиной в расслабленном, почти небрежном замке, были единственным спокойным элементом её фигуры. Она наблюдала. Видела, как дрожь в руках Визериса сменилась твёрдой, инстинктивной хваткой опытного, хоть и застигнутого врасплох, отца. Видела, как уголки его рта, прежде плотно сжатые от досады, дрогнули, а затем медленно, почти нерешительно, поползли вверх, образуя ту самую, неожиданную улыбку. Она видела, как тень недоумения на его лице рассеялась под лучами этого нового, чистого чувства, смывая усталость и гнев. Её собственный взгляд скользил по толпе, выхватывая знакомые лица, застывшие в немой пантомиме. Там, вдали, лорд Хайтауэр пытался что-то шепнуть соседу, но тот только качал головой, не отрывая глаз от короля. Леди Редвин вцепилась в ошейник своего мопса так сильно, что тот захрипел, тогда как леди Хайтауэр стояла неподвижно, как изваяние, но её пальцы бессознательно терли драгоценный камень на её броши. И повсюду — шепот. Неслышный на расстоянии, но ощутимый, как рой разъярённых ос: «Ранний… но похож… серебряные волосы… но глаза? Глаза пока не видно… а если не его?.. Ступени… драконица на войне… кто знает, что там было…». Эти невысказанные обвинения витали в воздухе, густые, как запах конского пота и пыли. И именно в этот момент, когда подозрение, казалось, готово было материализоваться, к центру событий подошла сама его квинтэссенция. Лорд Отто Хайтауэр двигался к ним. Он остановился на почтительном расстоянии, его тень упала на ноги Визериса. Поклон был безукоризненным, отточенным годами у трона. «Поздравляю Ваше Величество с радостным событием». Слова были правильными, но произнесены они были таким глухим, лишённым тепла тоном, что скорее напоминали формальное оповещение о изменении в расписании, чем поздравление с рождением наследника. Затем он поднял голову, и его взгляд — холодный, аналитический, лишённый всякой сентиментальности — упал на свёрток в руках короля. Он изучал его, как мейстер изучает редкий, возможно, поддельный экземпляр. Не ребёнка, а факт. Факт, который не вписывался в его расчёты. — И как же будут звать нового принца, государь? — спросил он. Отто мог поклясться, но ребёнок был валирийским: те же серебряные волосы, те же фиолетовые глаза, даже нос отца, кажется, пробивается. Визерис, очарованный малышом, поднял взгляд. Его улыбка стала чуть растерянной. Он смотрел на мальчика, ища в нём вдохновение, его губы уже складывались, чтобы произнести первое, инстинктивное имя, которое пришло ему в голову в этот эмоциональный миг — может, «Бейлон» в честь отца или «Эймон» в честь дяди. Но Валейна не позволила. Она не просто сделала шаг вперёд, привлекая к себе внимание. Она не перебила, а заполнила паузу, которую оставил король. — Эйгор. Её голос не был криком, но он прозвучал с такой чёткостью и силой, что заглушил последние шёпоты и заставил вздрогнуть даже Отто. Валейна произнесла имя не как предложение, а как акт королевской воли, отчеканивая каждый звук. Затем повернула голову, и её фиолетовый взгляд, обвёл собравшихся лордов и леди, бросив им вызов. — Принц Эйгор Таргариен. Сребровласая дала ему полное имя и титул, вбивая его в сознание присутствующих, как гвоздь. Эйгор. Валейна не отводила взгляда от Отто Хайтауэра. Она увидела, как его хмурые брови чуть сдвинулись, как в его глазах мелькнула тень — не просто неодобрения, а быстрого расчёта, поиска уязвимости. Он открыл рот, и она почти физически ощутила слово, которое готовилось слететь с его языка. Мейгор. Он хотел провести параллель, бросить тень, напомнить о Мейгоре Жестоком, чьё имя было синонимом безумия и тирании, чьё наследие дом Таргариенов старался забыть. Но она не дала ему шанса. — Так как я одна вынашивала эту ношу, — произнесла она, делая ударение на слове «я», — Одна переносила тяготы пути и риски войны с ним под сердцем, то и право выбрать ему имя остаётся за мной. И к тому же, — добавила она, и в её голосе зазвучала лёгкая, но острая ирония, — Как можно не назвать мальчика, родившегося на войне, среди дыма и стали, таким сильным, таким воинственным именем? Разве не в нём наша сила? Разве не огонь и сталь ковали наше могущество? Её риторические вопросы повисли в воздухе, не требуя ответа, но лишая его возможности что-либо возразить без того, чтобы не показаться слабым или непатриотичным. В этот момент кормилица, почувствовав, что торжественный момент прошёл, а напряжение в воздухе может потревожить младенца, бережно, но настойчиво протянула руки. Эйгор, будто почувствовав смену энергии, начал кряхтеть, его личико сморщилось. Валейна кивнула кормилице, разрешая забрать ребёнка, но её взгляд на мгновение встретился с взглядом Визериса. В её глазах, только что таких твёрдых, промелькнуло что-то неуловимое — может, просьба о понимании. Она слегка, почти незаметно, кивнула ему, а затем развернулась, чтобы следовать за кормилицей, которая уже направлялась к королевскому шатру, держа на руках теперь уже официально объявленного принца. Валейна шла сквозь толпу, и десятки глаз провожали её. Но её взгляд, скользя по лицам, вдруг наткнулся на одно знакомое. Алисента стояла немного в стороне, её лицо было бледным, а руки всё так же лежали на её собственном, явно округлившемся животе. Их взгляды встретились. Валейна не замедлила шага. Она прошла мимо, и её голос, теперь спокойный и ровный, но от этого не менее весомый, прозвучал как формальное, но безошибочное признание присутствия другой королевы: — Здравствуй, Алисента, — два слова. Простое приветствие. Но в нём, в этой короткой фразе, брошенной на ходу, заключалось всё: признание её статуса, холодная вежливость и бездонная пропасть, которая лежала между ними.

***

У самой стены из плотной ткани, на полу была расстелена шкура. Не простая оленья или волчья, а огромная, белоснежная, с длинным, мягким ворсом — редкий и дорогой трофей, подарок, напоминающий о власти короля над самыми дальними землями. Она осела на неё, как на снежное поле, и в тот же миг её тело, до этого скованное стальной волей, обмякло. Лёгкий, почти неслышный стон облегчения вырвался из её груди, когда она откинулась на груду шёлковых подушек в алых наволочках, прислонённых к стенке шатра. Именно тогда её взгляд, блуждавший в поисках точки покоя, нашёл его. Мальчика. Он сидел чуть поодаль, на краю шкуры, скрестив ножки. Его крошечные пальцы удерживали небольшой деревянный кораблик. Его волосы, в отличие от волнистых, серебряных прядей его матери, были мягкими, пушистыми, они вились мелкими, упругими колечками чистого лунного света, обрамляя круглое, нежное лицо с ямочками на щеках. Он был погружён в свою игру, его розовые губки были поджаты в сосредоточенной гримасе. Но дети чувствуют взгляды. Особенно взгляд матери. Его большие, широко поставленные глаза, те самые глаза, что он унаследовал от неё, медленно поднялись от игрушки. Они встретились с её взглядом. Сначала в них было лишь детское любопытство, затем — мгновение тихой, изучающей насторожённости. Он смотрел на неё не как на королеву в пыльном лётном костюме, а просто на женщину, чьё лицо было ему знакомо до боли, но чьё присутствие всё ещё было редким и драгоценным даром. И тогда Валейна улыбнулась. Это была не та улыбка, что она демонстрировала Отто Хайтауэру — холодная и победная. Не та, что бросила Алисенте — вежливая и отстранённая. Это была другая улыбка. Она зародилась где-то глубоко в глазах, смягчив их обычный блеск, и лишь потом тронула её губы. Это была улыбка, полная такой невыразимой нежности, такой беззащитной и чистой радости, что она, казалось, на миг смыла с её лица все следы войны, усталости и тяжкого бремени власти. Мальчик замер, его игрушка была забыта. Он увидел эту улыбку. И его собственное лицо, серьёзное и сосредоточенное, начало меняться. Уголки его пухлого рта задрожали, а затем медленно, нерешительно, поползли вверх, обнажая крошечные, ровные молочные зубы. В его огромных глазах вспыхнул ответный свет — свет узнавания и безоговорочной детской любви. Он узнал её. Не просто как ту женщину, что иногда прилетает на большом серебряном звере и приносит странные подарки. Он узнал её как маму. Тот разрыв, та неловкая отчуждённость, что была между ними почти десять месяцев назад, когда она вернулась после долгого отсутствия в Красном замке: тогда он смотрел на неё почти как на чужую, и ему потребовались дни, чтобы снова привыкнуть к её запаху, её голосу, — всё это исчезло. Связь восстановилась мгновенно и полностью. — Мама, — произнёс он. Его голосок был тихим, но ясным, без тени сомнения. Это одно слово, такое простое, ударило Валейну в самое сердце с силой, от которой перехватило дыхание. Она наклонилась вперёд и поцеловала его в макушку, в эти мягкие, пышные кудри, вдыхая ни с чем не сравнимый запах — запах детства, невинности и безусловной любви. — Мой Джейхейрис, — прошептала Валейна, — Мой маленький дракон. И затем она обняла его. Не торопясь, но с такой силой, в которой смешались и нежность, и глубокое, почти болезненное чувство упущенного времени. Она прижала его маленькое тельце к своей груди, к тому месту, где всего несколько часов назад лежал его новорождённый брат, Эйгор. Мальчик не вырывался, не отстранялся. Он обхватил её шею своими пухлыми, цепкими ручками, доверчиво уткнувшись кудрявой головкой в ложбинку между её плечом и шеей. Его дыхание было тёплым и ровным у неё на коже. В этом простом, безмолвном объятии, в уединённом уголке шумного лагеря, подальше от оценивающих взглядов лордов и шепота придворных, заключался целый мир. Мир, который был только их. В нём была вся её невысказанная тоска по дому и семье, вся материнская любовь. Она закрыла глаза, ощущая под ладонью ритмичное биение его маленького сердца, и на миг позволила себе просто быть. Валейна не спешила отпускать его. Сидя на белоснежной шкуре, она чувствовала под собой не просто мех, а целый пласт воспоминаний о дальних охотах, о криках на ветру, о власти, которая позволила заполучить такой трофей. Но всё это растаяло под теплом маленького тела в её объятиях. Она сидела, скрестив ноги. Её летный костюм, грубый и пыльный, резко контрастировал с нежной кожей сына, одетого в мягкую шерсть и шелк. Она не отпускала его, а он и не рвался, сидя у неё на коленях, прислонившись спиной к её груди. Его маленькие ручонки лежали поверх её, обхватывавших его. Она смотрела поверх его кудрявой головы в полутёмное пространство шатра, но не видела ни расшитых стен, ни оружия на стойках. Она видела его. Чувствовала каждое его движение, каждый вздох. — Расскажи мне, что ты делал, пока меня не было? Что видел? Кто тебе нравится из слуг? Она задавала простые, детские вопросы, не ожидая сложных ответов. Ей был важен сам звук его голоса, сам факт этого диалога, этой нити, что снова протягивалась между ними после долгой разлуки. Она ощущала, как он напрягается, собираясь с мыслями, как его маленькое тельце живёт своей, отдельной от неё, но такой желанной жизнью. Тихий лепет Джейхейриса, его смешные, обрывочные рассказы о соколе, которого он видел перед отъездом на охоту, о поваре, что дал ему сладкую лепёшку, и о новой игрушечной лошадке — всё это наполняло Валейну тёплым, живым светом. Она слушала, кивала, иногда задавала наводящий вопрос. Но в один момент неспешно, не прерывая объятий с сыном, она повернула голову. Её взгляд нашёл Визериса. Король сидел на своём походном троне, отгороженный от всеобщего веселья невидимой, но ощутимой стеной отчуждения. В его руке был кубок. Он подносил его ко рту, пил глубоко, почти жадно, затем опускал руку. Пауза. Не взгляд на жен, не улыбки сыновей, не ответ на чей-то тост. Просто пустота в глазах, а потом снова движение руки к виночерпию. И снова. Он пил. Тихо и безостановочно. Не как человек, празднующий рождение наследника, не как отец, радующийся за детей. Он пил как узник, пытающийся затопить камеру, чтобы не видеть её стен. Его плечи, обычно такие гордые и прямые, слегка ссутулились. Всё его существо было погружено в какую-то внутреннюю пропасть, куда не доносились ни смех, ни музыка, ни лепет его сына на коленях у матери. Валейна наблюдала за этим, и её собственные губы, только что растянутые в улыбке для Джейхейриса, сжались в тонкую линию. Она видела, как он поджимает губы после каждого глотка, будто пытаясь удержать внутри не вино, а что-то другое — стон, крик, проклятие. И с каждым опустошённым кубком уверенность в её сердце росла. Нет, это не было радостью. Это было бегством. И цель этого бегства была ей слишком ясна. Она смотрела на его одинокую фигуру, на эту пустоту вокруг него, и видела не короля, а отца, который потерял дочь. Не физически — Рейнира была жива, где-то там. Но он потерял её здесь, в этом шатре, в этой семье, в своём сердце. Её отсутствие висело в воздухе гуще дыма от жаровен, было громче любых тостов. Он пытался утопить в вине горечь её бегства, ярость от собственного бессилия, тупую, ноющую боль от разрыва, который, он чувствовал. Валейна прижала Джейхейриса чуть крепче. В её глазах, смотрящих на мужа, промелькнула сложная смесь чувств: жалость, недоумение, доля презрения к такой слабости и глухое, но личное понимание. Она тоже знала, что такое потеря. Но она не тонула в кубках. Она держала в объятиях будущее. Вскоре вечер мягко окутал охотничий лагерь, поглотив дневную суету и оставив после себя лишь тихий гул приглушённых голосов у костров и далёкий лай собак. В отдельном шатре, отведённом одной из королев, царила особая идиллия. Воздух здесь был теплее, пахнул сушёными травами, разложенными в углу для аромата, воском горящей масляной лампы и сладковатым молочным запахом новорождённого. Валейна сидела на низком, удобном табурете из тёмного дерева перед небольшим, но качественным зеркалом в серебряной оправе. Свет единственного источника, колеблясь, играл на её распущенных волосах и на поверхности стекла. Её движения были медленными, расслабленными. Длинные, усталые пальцы с тонкими, бледными суставами бережно разбирали тугую, сложную косу, которую она носила весь день. Каждый виток тугих серебряных прядей, скреплённых тонкими кожаными шнурками, она распускала с терпением. Прядь за прядью освобождались, мягко падая ей на плечи и спину, мерцая в свете лампы, как жидкий металл. В тусклом отражении она видела контуры своего лица — тени под глазами стали глубже, черты заострились от усталости, но в фиолетовой глубине глаз теперь была лишь умиротворённая, глубокая усталость. За её спиной разворачивалась мирная сцена. Даже лучше той, что она представляла себе. У дальней стены шатра, подальше от сквозняков у входа, стояла простая походная раскладушка. На ней, поверх грубого полотна, были разложены несколько мягких овечьих шкур и чистая шерстяная подстилка. На этом ложе сидела кормилица. Молодая девушка, лицо её в полумраке было спокойным и сосредоточенным на своей задаче. Она держала на руках Эйгора. Малыш, завёрнутый не в дорогие шёлковые свивальники, а в простые, но безупречно чистые льняные пелёнки, прильнул к её груди. Его крошечное личико было скрыто, видны были лишь бархатистая макушка с прозрачными серебристыми волосками и ритмично движущаяся щека. Тихие, удовлетворённые звуки сосания наполняли шатёр убаюкивающей музыкой. Рядом с раскладушкой стоял Джейхейрис. Его ночная рубашка из мягкой шерсти была немного великовата, отчего он казался ещё более хрупким. Его пушистые, вьющиеся серебряные кудри, обрамляли серьёзное личико. Большие, фиолетовые глаза, точь-в-точь как у матери, были широко раскрыты и прикованы к брату. Он наблюдал за процессом кормления с глубоким, почти нахмуренным вниманием. Его собственные губы непроизвольно повторяли движения брата, пухлый подбородок был поднят вверх. Затем это сосредоточенное наблюдение достигло пика. Он медленно, не отрывая взгляда, повернул голову к матери. Его лицо, озарённое мягким золотистым светом лампы, выражало чистую детскую непосредственность и желание немедленно поделиться своим гениальным выводом. Он ткнул пухлым пальчиком в сторону Эйгора. — Он! — его голосок чуть хрипловатый от волнения разрезал тишину, — Как поросёнок. Хрюкает. И всё ест. Всё время. Валейна, в самый момент, когда её пальцы замерли, высвобождая последний виток косы, услышала это. Она застыла на секунду, прядь серебристых волос замерла в её руке. Затем её спина, до этого прямая, слегка содрогнулась. Из её груди вырвался не громкий от души идущий смех. Он прозвучал как всплеск чистой, неподдельной радости после долгого дня, полного стальных улыбок, скрытых угроз и тяжёлых разговоров. В этом смехе не было ни капли её обычной иронии или холодности. Она отпустила волосы и полностью развернулась на табурете, отвернувшись от зеркала, посмотрев на сына. — Ну, он же совсем маленький, мой дракон, — сказала Таргариен, — Ему нужно очень много есть, чтобы вырасти большим и сильным. Чтобы однажды стать таким же храбрым, как ты, — а потом добавила с наигранной серьёзностью, — А ты знаешь, ты тоже, когда был таким же крошкой… очень громко хрюкал. Как самый настоящий поросёнок у корыта. Джейхейрис на мгновение задумался, его брови снова сдвинулись, на этот раз в сомнении. Он явно пытался представить себя в такой роли и, судя по всему, находил эту идею сомнительной. Но его внимание снова притянулось к живому, хрюкающему доказательству у груди кормилицы. Валейна, с лёгкой, счастливой улыбкой, всё ещё играющей на её губах, медленно вернулась к своему отражению. Она взяла в руки простую костяную гребёнку и начала медленно, неторопливо расчёсывать распущенные волосы. Но спокойствие, наведённое тишиной шатра и присутствием детей, вдруг сменилось лёгким, едва уловимым беспокойством — не тревогой, а скорее внутренним зудом, тягой узнать, что происходит за пределами этого уютного уголка. Она тихо встала с табурета, её босые ноги коснулись прохладного полотна палатки. Подойдя к выходу, она остановилась. Рука с костяной гребёнкой опустилась вдоль тела. Другой рукой она отодвинула край тяжёлого полога всего на дюйм, ровно настолько, чтобы увидеть, не выходя наружу и не впуская ночной холод. Прямо перед шатром, невдалеке, пылал огромный центральный костёр. Его языки взмывали высоко в тёмное небо, отбрасывая длинные, пляшущие тени на окружающие палатки и лица людей. И в самом эпицентре этого света и тепла стоял король Визерис. Он держал в руке уже знакомый серебряный кубок, но теперь поза его была иной. Спина была прямой, плечи расправлены. Он говорил, обращаясь к пламени. Голос его, хоть и слегка заплетающийся от выпитого, звучал громко, с нарочитой, почти театральной уверенностью. Он размахивал свободной рукой, будто читая балладу или произнося тост. Валейна не вслушивалась в слова — они доносились обрывками, что-то о «силе дома Таргариенов», о «новой крови», о «будущем, что растёт прямо здесь». Это была бравада. Попытка казаться сильным, радостным, уверенным в себе королём и отцом перед лицом самого себя. И затем случилось то, что заставило её пальцы непроизвольно сжаться на гребёнке. Визерис, закончив свой тост, не отошёл. Он развернулся. И его рука, та самая, что только что жестикулировала в воздухе, опустилась. Не на руку, не на плечо. А на округлившийся, явный под тканью платья живот стоявшей рядом с ним Алисенты. Он положил её туда с жестом, в котором было не столько нежность, сколько демонстративное обладание, утверждение. Валейна замерла. Гребень в её руке мог треснуть от силы хватки. Она видела, как Алисента слегка вздрогнула от неожиданного прикосновения, но не отстранилась. На её лице, освещённом снизу огнём, промелькнуло смущение, но в тоже время добрая улыбка. Опустив полог, Валейна отступила на шаг в темноту шатра. Она стояла неподвижно, её лицо в тени было нечитаемо. Только губы плотно поддались тонкую линию. «Что ж...» — пронеслось в её голове холодной, отточенной мыслью, — «Значит, они не так далеки, как я ожидала». Она медленно разжала пальцы, ощущая, как на ладони отпечатался узор гребня. Затем, не оглядываясь детей, она тихо вернулась к своему табурету и зеркалу. Но теперь её отражение было иным. В глазах, только что светившихся материнской нежностью, снова появился расчётливый блеск. Игра только что усложнилась. И ей нужно было продумать следующий ход.

***

Утро в лагере было в самом разгаре, живое, шумное, пропахшее кровью, потом и дымом. Солнце, поднявшись выше, золотило верхушки шатров и бросало длинные тени от копий, воткнутых в землю. В воздухе висели множество звуков: хриплые возгласы тех, кто свежевал добычу — туши оленей с бархатными рогами и более мелких кабанчиков висели на перекладинах, а их тёмная кровь сочилась в подставленные деревянные корыта; звонкий смех женщин, общавшихся между собой; гул голосов за столами, где лорды и рыцари, ещё не остывшие от азарта, хвастались ударами копий; металлический лязг оружия, точимого осельниками; нетерпеливое ржание лошадей, чувствовавших близкий поход. Лагерь был огромным, беспокойным организмом, поглощённым своими ритуалами. И вдруг, точно кто-то выдернул пробку из бочки с гулом, звук стал меняться. Сначала это был просто сбой в общем шуме — чей-то окрик, оборвавшийся на полуслове, затем приглушённое восклицание, быстро подхваченное другими. Гул не стих, а сменился — стал ниже. Головы поворачивались, словно по невидимой команде. Рыцари застывали с кубками у губ, конюхи бросали вёдра с водой, леди замолкали, прикрывая рты веерами или просто руками. Все взгляды потянулись к тому месту, где главная лесная дорога вливалась в лагерь. И она появилась. Не как участник процессии. Она въехала молча, словно тень, вышедшая из чащи. Принцесса Рейнира сидела в седле своего белого жеребца. Конь шёл усталой, тяжёлой рысью, ноздри раздувались, выдыхая клубы пара. Но не конь приковал внимание. Её фигура, застывшая и прямая в седле, была покрыта с головы до пят следами жестокой схватки. Правая сторона её лица, от виска, через скулу и до самой линии подбородка, была запачкана тёмно-бордовой кровью. Она запеклась в серебристых волосах с той стороны, превратив пряди в жёсткие, склеенные страшным лаком шнуры, её следы мазками спускались по шее, исчезая под воротником бежевого, теперь во многих местах порванного и испачканного бурой грязью и той же кровью, платья для верховой езды. На её левой руке, сжимавшей поводья, были видны глубокие царапины. Но самое поразительное было не в её мелких ранах, а в её взгляде. Глаза, широко открытые и невероятно яркие на фоне окровавленного лица, смотрели прямо перед собой. В них не было боли, не было страха, не было даже обычной для неё ярости. Был лишь ледяной, абсолютный, пронизывающий до костей холод. Она смотрела сквозь расступающихся перед ней людей, сквозь шатры, сквозь сам лагерь, будто видя что-то иное, что-то, что находилось далеко за пределами этого места. Не сказав ни слова конюху, который подбежал к ней, она соскользнула с седла. Рейнира не попросила помощи, не обратила внимания на протянутые руки. Она просто пошла. Медленно, не спотыкаясь, её окровавленные сапоги оставляли на пыльной земле тёмные, влажные отпечатки. Она шла сквозь образовавшийся живой коридор из онемевших людей, и её тишина была громче любого крика. А за ней, завершая эту картину, тащилась простая, грубо сколоченная деревянная телега на двух больших колёсах. Её вела под уздцы усталая, покрытая потом кобыла. И на этой телеге, заполняя её почти целиком, лежал мёртвый кабан. Чёрный, лохматый, с щетиной, торчащей колючими иглами. Его размеры были чудовищны. На его могучих боках и шее зияли несколько ужасных, рваных ран — следы не одного, а многих яростных ударов. Из самых глубоких ещё сочилась алая, свежая кровь, которая капала на землю, оставляя за телегой прерывистый, зловещий след. Тем временем, чуть в стороне от главной тропы, у входа в свой собственный шатёр, стояла Валейна. Она наблюдала за сценой, разворачивающейся в центре лагеря. Её осанка была расслабленной, но не небрежной: одна нога слегка выставлена вперёд, руки скрещены на груди, пальцы одной лежали на предплечье другой. Её лицо, освещённое утренним солнцем, было совершенно бесстрастным. Сребровласая смотрела на свою родную сестру, на эту окровавленную, дикую фигуру, пробивающую себе путь сквозь толпу. Казалось бы, между ними должна была быть связь. Казалось бы, после долгой разлуки, после всего пережитого, что-то должно было шевельнуться — тревога за её раны, смутное желание окликнуть, спросить, что случилось, даже просто мимолётное воспоминание о тех временах, когда они были просто девочками в Красном замке, а не враждующими фракциями в одной семье. Но ничего. В груди Валейны царила пустота. Холодная, ровная, как поверхность замёрзшего озера. Ни единой трещины сожаления, ни искры сестринской любви, ни даже простого человеческого любопытства. Рейнира с её кровью, её яростью, её публичным вызовом была для неё просто временным явлением. Ещё одним фактором, не более. Её раны были её проблемой. Её триумф — её личным делом. Валейна ничего не почувствовала в этот момент. Её взгляд скользнул по окровавленному лицу Рейниры, а затем медленно, без всякого сожаления, опустился вниз. Там, у её ног, прижавшись к складкам её платья, стоял Джейхейрис. Его маленькая рука держалась за ткань, а большие, фиолетовые глаза смотрели не на шумную толпу, а вверх, на мать. Он видел её внимание, отвлечённое на что-то другое, и в его взгляде читалась детская потребность в подтверждении её присутствия. И Валейна улыбнулась. Не той королевской, сдержанной улыбкой, а другой — настоящей и тёплой. Она разомкнула руки, и одна из них опустилась, её пальцы погрузились в мягкие серебряные кудри мальчика. Она нежно провела рукой по его голове, ощущая под ладонью тёплое, живое существо, которое было её кровью, её плотью, её продолжением. Он был только её. — Пойдём к твоему братику, — произнесла Валейна, — И заодно расскажешь нам подробнее о своём драконе, — девушка наклонилась чуть ближе, — Он ведь не так давно появился, да? Лёгким, направляющим движением она положила руку ему на спину, не толкая, а мягко подталкивая в сторону открытого полога их шатра. Её прикосновение было тёплым и уверенным. Мальчик посмотрел на неё, потом кивнул, его серьёзное личико прояснилось от предложения поговорить о самом важном — о его драконе. — Хорошо, мама, — сказал он чётко и послушно, а затем, не оглядываясь на продолжающуюся суматоху, шагнул в прохладную тень шатра. Валейна выпрямилась. На мгновение, прежде чем последовать за ним, она снова обернулась. Её взгляд скользнул по окровавленной фигуре Рейниры, которая уже почти скрылась из виду, уводя за собой свой жуткий трофей, по застывшим лицам зрителей, по общему хаосу, который её сестра только что внесла в лагерь. В её фиолетовых глазах не было ни одобрения, ни осуждения. Затем, не сказав больше ни слова, не выразив никакой дальнейшей реакции, она откинула полог и скрылась внутри шатра, оставив внешний мир. Внутри её ждали её сыновья. Это было её настоящее. Всё остальное могло подождать.