Глава 31

Два года спустя. 111 год от З.Э.

***

Принцесса Рейнира стояла на носу корабля. Прохладный и солёный ветер залива трепал её серебристые волосы, выбившиеся из причёски, и хлестал по лицу, но не мог смыть застывшую на нём маску усталого отвращения. Её пальцы, длинные и изящные, впились в прохладную, отполированную морскими ветрами и руками матросов деревянную планширу так, что казалось, под ногтями вот-вот выступит кровь. Позади, растворяясь в утренней дымке, остались чужие берега, чужие замки, чужие ожидающие лица. Впереди, вырастая из пелены, как неумолимое напоминание о долге, вырисовывались зубчатые стены, высокие башни и знакомые до боли очертания Красного замка на холме Эйгона. Из её груди вырвался прерывистый, хрипловатый вздох. Он не нёс облегчения от возвращения в место, которое когда-то считала домом. В нём была горечь долгой, унизительной дороги и тяжёлое предчувствие грядущих объяснений. Три месяца. Целых девяносто дней, растянувшихся в бесконечную, изматывающую процессию. Её отец с благими, как ему, наверное, казалось, намерениями, устроил этот грандиозный тур. Кортежи, пиры, охоты, торжественные приёмы в каждом великом замке от Простора до Долины. Официальная цель — позволить наследнице ознакомиться с землями и вассалами, которых ей предстоит однажды править. Неофициальная, всем понятная — выставить принцессу на смотр, как породистую кобылу на ярмарке, дать ей самой «выбрать» достойного жениха из цветущей мужской знати Семи Королевств. И каким жалким оказался этот спектакль. Она видела их всех. Седых лордов, чей взгляд скользил по её фигуре с холодным расчётом, честолюбивых молодых рыцарей, в чьих глазах горел не огонь страсти, а плохо скрываемая жажда власти, застенчивых, пухлощёких мальчиков, которых к ней приводили за руку их амбициозные отцы, и от одного вида которых становилось неловко и горько. Но кульминация этого спектакля стал Штормовой Предел. На приёме в мрачноватых залах Баратеонов двое её «претендентов», горячий наследник Бракенов и юный, вспыльчивый лорд Блэквуд, перешли от словесных перепалок к стали. Ссора тут же растеклась, как алое вино, тёмная густая кровь. Блэквуд зарезал Бракена прямо в зале. Смерть одного наследника и позор для другого, хотя в семье Блэквудов явно отпразднуют такое, скандал на весь Предел — вот и весь итог её «смотрин». «Как повезло», — думала она, — «Младшему брату погибшего, в одно мгновение ставшему будущим лордом Бракенов благодаря драке». Именно в тот момент она приняла решение. Хватит. Хватит этого позорища, на котором торгуют её будущим и её свободой. Не дожидаясь конца визита, игнорируя протесты сопровождавших её лордов и придворных дам, она отдала приказ: готовить корабли. Немедленно. Назад. В Королевскую Гавань. Она прекрасно понимала, какое разочарование, какое недовольство, а быть может, и настоящий гнев вызовет у отца её самоуправство. Он так старался, так хотел для неё счастья. Но её чаша терпения переполнилась. Если это и был выбор, то её выбор заключался в том, чтобы отказаться выбирать из этой жалкой, алчной и жестокой толпы. Она возвращалась не с решением, а с открытым вызовом. И стены Красного замка, эти и знакомые, и чужие стены её дома, ждали её, готовые в очередной раз стать ареной для тихой, но беспощадной войны. Солёный ветер продолжал свой однообразный свист, а мирное биение волн о борт корабля было похож на отсчёт последних секунд перед бурей. Рейнира не услышала шагов: Кристон Коль двигался с присущей ему лёгкостью даже на качающейся палубе. Его голос прозвучал рядом, тихий, но чёткий, перекрывая шум ветра: «Скоро достигнем берега, принцесса». Рейнира медленно обернула голову. Её взгляд скользнул по его лицу. Он стоял в своей белой плаще накидке поверх доспехов, его тёмные волосы были слегка растрёпаны ветром, а лицо выражало обычную для него смесь преданности и готовности. Она не ответила на его сообщение. Вместо этого её глаза снова устремились к надвигающемуся на них каменному силуэту. — Как он это воспримет? — вопрос, который мучил её всю дорогу, вырвался наружу тихим шёпотом, который был отлично слышен. Кристон Коль слегка изогнул одну тёмную бровь. На его губах появилась лёгкая, почти что ироничная усмешка. Он позволил себе эту крошечную вольность, возможно, чувствуя себя чуть ближе к ней после месяцев сопровождения в этом нелепом турне. — То, что вы отвергли всех женихов, предложенных на рассмотрение Его милостью, — начал он с оттенком задумчивости, — Или то, что закончили путешествие на два месяца раньше срока? Но он тут же одернулся, словно вспомнив о дистанции. Его усмешка исчезла, а лицо вновь стало бесстрастным. Рейнира резко обернулась к нему полностью. Её фиолетовые глаза, широко открытые, уже не смотрели вдаль. Они были прикованы к его лицу, и в них читался не гнев на его дерзость, а что-то иное — внезапная, острая вина. Не за то, что он усмехнулся, а за то, что он, человек, призванный защищать её, оказался втянут во всё это, стал свидетелем её унижений и её бессильного бунта. Она смотрела на него виноватым, почти растерянным взглядом, будто впервые видя в нём не просто стражника, а человека, который тоже вынужден пожинать плоды её решений. Этот взгляд длился всего мгновение, но в нём было больше искренности, чем во всех её улыбках за последние три месяца. Потом она снова отвернулась, сжав губы, её плечи под плащом напряглись. Рейнира открыла рот, чтобы сказать что-то, но слова застряли в горле, когда снизу, с главной палубы, прозвучал резкий окрик стражника: «Всем укрыться!». Инстинкт заставил их обоих мгновенно поднять головы, вглядываясь в безоблачное голубое небо, ожидая увидеть тень или силуэт. Но вместо визуальной угрозы их накрыл звук — оглушительный, низкий рык, от которого задрожали мачты. Это был рев дракона. И в следующий миг корабль содрогнулся. Не от удара волны, а от мощного, стремительного касания. Что-то огромное, алое и чешуйчатое, словно раскалённая кожа, пронеслось над самой кормой. Это был хвост. Огромный, мускулистый хвост алого дракона, который, пролетая так низко, почти шутя, зацепил кормовые надстройки. Корабль, словно игрушку, качнуло с такой силой, что палуба ушла из-под ног. Рейнира, не ожидавшая такого, потеряла равновесие. Её ноги подкосились, и она с силой полетела на грубые доски палубы. Инстинктивно она выбросила руки, цепляясь за ближайшие перила, но удар о дерево был жёстким, пока Кристон Коль, сам едва устоявший, отброшенный в сторону, уже через секунду был рядом. Он опустился на колено, его сильные руки обхватили её под локти, помогая подняться. — Принцесса! — его голос, обычно такой ровный, звучал сдавленно от тревоги. Он быстро осматривал её, его взгляд метался по её лицу, рукам, ища следы крови или переломов, — Ушиблись? Голова? — его пальцы осторожно коснулись её виска, — Да? Позвать мейстера? Рейнира, всё ещё пытаясь отдышаться от неожиданности и удара, покачала головой. Её лицо было бледным, а в глазах, широко раскрытых, плескалась смесь растерянности и внезапного осознания того, что произошло. Она подняла руку и самой кончиками пальцев осторожно коснулась того места, где её голова стукнулась о палубу. Ни крови, ни острой боли — лишь нарастающая тупая пульсация. — Нет… Нет, — выдохнула она, — Я в порядке. Отстранившись от поддержки Белого плаща и отряхнувшись, Рейнира перевела взгляд к той точке, куда умчался нарушитель спокойствия. Её глаза, ещё секунду назад полные растерянности и испуга, теперь сузились. Они следили за удаляющимся силуэтом, который теперь был не более чем кроваво-красным штрихом на фоне сравнительно бледного камня и ярких крыш Королевской Гавани. Дракон не снижался к городу, но направлялся к Драконьему логову. И тогда, совершенно непроизвольно, уголки её губ, до этого плотно сжатые от боли и напряжения, дрогнули. Не в широкую улыбку, не в радостную гримасу. Это было едва уловимое, почти призрачное движение — лёгкий, кривой изгиб вверх с одной стороны. В нём не было ни капли веселья. Было что-то другое: узнавание странное понимание. «Деймон», — пронеслось у неё в голове беззвучно. Только он мог позволить себе такое. Только её дядя, Порочный принц, мог пронестись на своём Караксесе так низко над королевской гаванью, задеть королевский корабль просто чтобы позлить, чтобы напомнить о себе, чтобы послать сообщение, которое было понятно без слов. Это было его приветствие. Нежное, как удар тараном. Возвращение блудного брата, всегда вовремя, чтобы встряхнуть застоявшиеся воды, чтобы бросить вызов, чтобы напомнить всем, включая её, что существуют силы, которые не вписываются в аккуратные рамки королевских туров и брачных договоров. Возвращение домой обещало быть жарким. И не только из-за гнева отца. С появлением Деймона в игре сразу становилось на одного непредсказуемого игрока больше.

***

Воздух в тронном зале был прохладным и неподвижным, будто и сам камень затаил дыхание в ожидании. Король Визерис Таргариен стоял на возвышении перед Железным троном, но не сидел на нём. Его спина была прямой, плечи отведены назад — поза, которую он принимал, когда нужно было выглядеть непоколебимым. В его руках, обычно украшенных лишь перстнями, сейчас покоилась тяжёлая золотая корона его деда, короля Джейхейриса, с вырезанными по золоту гербами великих домов. Паж, привыкший, только что передал её, доставая из мягкой коробки. Визерис молча принял корону. Его пальцы, уже не такие ловкие, как раньше, скользнули по прохладному, искусно выкованному металлу, ощущая знакомые грани драконьих голов по центру. Он неспешно возложил её на свои серебряные волосы, поправил, чтобы она сидела ровно, с достоинством. Затем его руки опустились, и почти бессознательным, ставшим уже привычным жестом, он натянул выше мягкие, тончайшие чёрные перчатки из лайковой кожи, которые теперь почти никогда не снимал при людях. Они скрывали не просто кожу, возможные возрастные пятна. Под ними таился недуг — гниющая плоть, медленно, но неумолимо отнимавшая у него пальцы, один за другим. Боль была постоянным, глухим спутником, но сегодня он чувствовал её острее — может, от напряжения, а может, от дурного предчувствия. Он стоял, а за его спиной вздымалась груда расплавленных мечей — Железный трон, символ его власти и его бремени. По бокам, заполняя пространство зала, толпились придворные. Их было больше, чем в обычный день слушаний. Новость о возвращении принца Деймона разнеслась по Красному замку быстрее лесного пожара. Они пришли не по долгу, а из жадного любопытства, в надежде стать свидетелями сцены: воссоединения или конфликта сыновей Бейлона Храброго, не видевшиеся годами из-за войны, обид и злости. Визерис чувствовал их взгляды на себе, слышал сдержанный шёпот, похожий на шелест сухих листьев. Он сам не знал, что чувствовать. Глубоко в душе теплилась искра облегчения — брат жив. Он вернулся с проклятых Ступеней, не сгинул в море или в пламени. Но эта искра тут же гасилась холодными волнами тревоги. Деймон. Какие вести он принёс? Какие требования? Какие новые проблемы? Обиды прошлого хоть и притупились за годы разлуки, но не исчезли. Они лежали на дне, как старые, не до конца зажившие раны, готовые воспалиться от одного неловкого прикосновения. Король поднял голову. Его взгляд устремился вперёд, к огромным, резным дубовым дверям в конце длинного зала. Они были распахнуты настежь, впуская полосы дневного света, в которых кружились пылинки. Он ждал. Стоял неподвижно, сжав в перчатках кулаки так, что боль в изувеченных пальцах стала острой и ясной. Он ждал, когда в этом световом проёме появится силуэт, знакомый до боли, и младший братец, такой же непредсказуемый, как дракон, на котором он прилетел, переступит порог. Тишина в зале стала звенящей, когда в проёме дверей наконец появилась фигура. Это был не стремительный, яростный вход, а медленная и нарочно неспешная прогулка, полная презрительного высокомерия. Деймон Таргариен вошёл, и его появление тут же нарушило все ожидания торжественной встречи. Вместо парадных доспехов или богатых одеяний на нём был простой, серый дублет из жёсткой, вощёной кожи, подбитый для защиты — одежда воина, вернувшегося с поля боя, пропитанная пылью дальних дорог и, казалось, ещё хранящая запах дыма и морской соли. Его серебряные волосы, обычно ниспадавшие длинными прядями, были подстрижены коротко и зачёсаны назад, открывая высокий лоб и резкие черты лица. Но больше всего поражало то, что красовалось у него на голове. Это была не корона Таргариенов, хотя и та была ему не позволена. На его темени покоился жутковатый, несуразный венец, будто сплетённый из мелких, желтоватых костей — фаланг пальцев, возможно, человеческих. Трофей с Ступеней. Но самым раздражающим был звук. Он волочил за собой по каменному полу что-то тяжёлое и металлическое, не прикладывая особой силы, а именно позволяя этому предмету скрежетать и визжать о плиты. Это был массивный, нелепой формы боевой молот, явно триархийской работы, с грубой, шипастой головой и слишком длинной рукоятью. Скрип железа по камню резал слух, заполняя собой торжественную тишину, явно рассчитанно раздражая всех собравшихся. Он прошёл весь длинный зал под пристальными взглядами, не ускоряя шага, его лицо было непроницаемо, лишь в уголках гут играла та самая знакомая усмешка. Он остановился у самого подножия возвышения, на расстоянии почтительного, но вызывающего поклона. Затем, не глядя на Визериса, он поднял тяжёлый молот одной рукой, и с глухим стулом швырнул его на каменные ступени перед королём. Металл звякнул, отскочил и замер. — Можете добавить к трону, — произнёс Деймон. Визерис даже не пошевелился. Движение брата было столь внезапным и дерзким, что стража у трона, до этого замершая в нерешительности, инстинктивно бросилась вперёд, положив руки на рукояти мечей. Но Деймон лишь бросил на них быстрый, полный безразличия взгляд и отступил на шаг, словно говоря: «Забирайте, если боитесь». Белые плащи окружили брошенный молот, и несколько стражников, не спуская с принца глаз, осторожно убрали оружие с глаз долой. И только тогда Деймон поднял глаза и наконец встретился взглядом с братом. Его фиолетовые глаза, такие же, как у Визериса, только темнее, но наполненные совсем другим огнём — не усталостью и болью, а холодным, насмешливым вызовом, — уставились на короля. Он смотрел, оценивая, помня, и в этом взгляде было всё: годы разлуки, старые обиды, язвительное любопытство и вопрос, ещё не заданный вслух: «Ну что, брат? Соскучился?». Визерис стоял, как каменное изваяние. Его лицо, обычно склонное к мягким, усталым выражениям, сейчас было обращено в маску неподвижного неодобрения. Хмурясь, он не сводил глаз с того, что красовалось на голове брата. Не серебряная голова или воинственный вид вызывали его первую реакцию, а именно этот предмет. Его губы, бледные и тонкие под бородой, разомкнулись. — На тебе корона. Фраза прозвучала не как констатация, а как обвинительный акт. Он выдержал мучительную паузу, в течение которой, казалось, весь воздух в зале сгустился, насыщенный ожиданием. — И королём себя величаешь? Вопрос повис, острый как лезвие. Взгляд Деймона, до этого насмешливо-вызывающий, на миг дрогнул. Он медленно, почти лениво, перевёл глаза в сторону, туда, где у подножия громоздкой груды мечей, в глубокой тени самого Железного трона, стояла неприметная, но всем знакомая фигура. Лорд Отто Хайтауэр. Десница. Тот самый старый змей из Староместа, как мысленно, с отвращением, окрестил его Деймон. Тот стоял совершенно неподвижно, руки сложены за спиной, лицо — идеальная маска придворной учтивости. Но его глаза были двумя щелями холодного, оценивающего света, впивающимися в Деймона. Принц не сомневался ни на секунду: ещё до того, как пыль от его дракона осела на землю, ядовитый ум Отто уже начал работать, плести невидимые сети, чтобы вновь отдалить, опорочить, изгнать его, этого вечного смутьяна, подальше от трона и ушей короля. Увидев его, на губах Деймона расплылась ещё более кривая, ядовитая усмешка. Затем он медленно вернул взгляд на брата. Усмешка не исчезла, но её характер изменился. — Когда мы сокрушали Триархии, — заговорил он, повышая голос, чтобы его слова долетели до самых дальних уголков зала, до каждого жадно внимающего уха. Он растягивал слова, наслаждаясь моментом, — Меня нарекли Королём Узкого Моря. И тут его голос изменился. Он стал тише, но приобрёл металлическую чёткость. Вся театральность куда-то испарилась, осталась лишь голая, обнажённая интонация, адресованная лично Визерису, поверх голов придворных и поверх ненавистной тени Отто: «Но я знаю что есть только один истинный король», — его фиолетовые глаза, полные сложной смеси насмешки, усталости и чего-то ещё, возможно, давно забытой братской связи, впились в лицо короля. Он выдержал последнюю, самую тяжёлую паузу, давая этим словам осесть, врезаться в сознание. — Моя корона, — он указал пальцем на костяной венец на своей голове, — И Ступени — твои. Он говорил так, будто вручал Визерису драгоценный, но слегка запачканный кровью подарок, демонстрируя свою щедрость и, одновременно, своё право дарить такие «подарки». Визерис не отреагировал на этот жест. Его хмурый взгляд не смягчился. Вместо того чтобы принять дар или поблагодарить, он задал прямой вопрос, обходя все жесты: «Где лорд Корлис?» — его голос был ровным, но в нём слышалось нетерпение. Морской Змей был главным союзником Деймон в той войне, его адмиралом и родственником. Его отсутствие было тревожным знаком. Деймон усмехнулся. — Отплыл домой, — ответил он небрежно, — В Дрифтмарк. Этот ответ, видимо, не удовлетворил Визериса. Его брови сдвинулись ещё сильнее. — Кто удерживает Ступени? — спросил он уже резче. Острова, только что отбитые с таким трудом, не могли остаться без гарнизона, без управления. Деймон в ответ лишь медленно пожал плечами. Жест был нарочито беспечным, почти оскорбительным в своей простоте. Он смотрел на брата, и в его глазах читалось: «Разве это важно?». — Приливы, — начал он, — Крабы. — он сделал паузу, и его голос приобрёл ледяную, отточенную злость, — И две тысячи мертвых корсаров Триархии в песке. Приколотые жердями, — принц выдержал паузу, позволяя воображению придворных дорисовать эту жуткую картину: поле, усеянное телами пиратов, насаженными на колья, как уродливые человеческие посевы, — В назидание тем, кто последует за ними. Его ответ не был отчётом о гарнизонах или назначенных наместниках. Это было заявление о методе. О терроре как инструменте удержания власти. Он говорил, что Ступени удерживает не гарнизон, а страх. Страх, посеянный им самим. И этим своим ответом он бросал вызов не только остаткам Триархии, но и самому духу правления Визериса, который предпочитал дипломатию, умиротворение и закон. Деймон принёс не порядок, а кровавый урок. И теперь он с вызовом смотрел на брата, ожидая, как тот отреагирует на этот дар. Взгляд Деймона, скользивший по залу с безразличием, внезапно наткнулся на тишину в море лиц. Он выцепил её. Рейнира. Она стояла не в первых рядах, а чуть в глубине, закутанная в плащ цвета старой, запёкшейся крови с золотой вышивкой. Её лицо, бледное и закрытое, было обрамлено серебристыми прядями, выбившимися из-под капюшона. Но глаза смотрели на него не так, как все остальные. В них не было ни страха, ни осуждения, ни даже простого любопытства. Был ясный и оценивающий взгляд, который он помнил и который, казалось, видел сквозь всю его браваду прямо в суть. Визерис тут же заметил, куда упёрся его взгляд. Его собственное лицо, и без того омрачённое хмурой складкой между бровей, потемнело ещё больше. Губы плотно сжались, скулы напряглись. Это было не просто раздражение — это была вспышка чего-то более острого: Рейнира здесь, здесь, а не там где должна быть — среди лордов в своём турне по королевству. Деймон, опустившись на одно колено и поймав и этот взгляд брата, и пристальное внимание племянницы, словно принял решение. Он медленно, с преувеличенной почтительностью, снял с головы костяной венец. Он держал его в обеих руках и протянул Визерису. Жест был одновременно подчинённым и вызывающим. Визерис на секунду замер, глядя на это жуткое подношение в руках брата. Потом, с видимым нежеланием, он протянул свою руку в чёрной перчатке. Его пальцы сомкнулись на костях. Поднял венец, повертел перед глазами, изучая грубую работу, ощущая под тканью перчаток холод и гладкость отполированных фаланг. На его лице не было ни восхищения, ни благодарности. Лишь глубокая, безрадостная гримаса отвращения. Со стоном, больше похожим на усталый выдох, он опустил руку с короной и, не глядя, передал её стоявшему рядом пажу. — Встань, — произнёс Визерис, и его голос звучал устало, но с непреклонной властностью. Это был приказ, а не просьба. Затем, глядя уже на вставшего брата, он добавил: — Корона перед тобой в большом долгу, брат. Деймон медленно поднялся с колена. Он выпрямился во весь рост, и на его лице исчезла язвительная усмешка. Вместо неё появилось нечто иное — не улыбка радости, а скорее некое подобие облегчённой ухмылки, признающей эту маленькую победу, это признание его заслуг, пусть и вымученное. Визерис, видя его подъём, сделал шаг вперёд с возвышения. На его усталом лице, вопреки всему, дрогнули губы, и он улыбнулся. Улыбка была небольшой, усталой, но искренней. — Идём, — произнёс король тихо, так, чтобы слышал только Деймон. И затем, к удивлению многих присутствующих, он протянул руку и похлопал брата по плечу. Жест был крепким, а затем перешёл в краткое, почти неловкое объятие — больше похлопывание по спине, чем настоящие объятия, но тем не менее. Это был жест примирения, попытка сгладить остроту только что происходившего, вернуть всё в рамки семейного, а не публичного противостояния. Деймон на мгновение замер под этим прикосновением, его тело слегка напряглось от неожиданности. Но потом он тоже коротко улыбнулся в ответ, его плечи расслабились. Он позволил брату повернуть его и, слегка обняв за плечи, направить к выходу из зала, прочь от Железного трона и пристальных взглядов двора.

***

Под высоким куполом Драконьего логова царил свой мир. Воздух был густым и тёплым, насыщенным запахами серы, вулканического пепла и сухого камня. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь узкие, похожие на бойницы окна в верхней части купола, падали на каменный пол косыми, пыльными столбами, в которых танцевали мельчайших частиц пепла. Земля под ногами была не ровным камнем, а покрыта толстым слоем серого вулканического песка, смешанного с обгоревшими костями, осколками яичной скорлупы и следами когтей всех размеров. В отдалении, в полумраке гигантских ниш и на высоких каменных уступах, покоились или неспешно двигались исполинские силуэты взрослых драконов. Время от времени оттуда доносился тяжёлый вздох, шелест чешуи о камень или глухое урчание, от которого мелкий песок на полу слегка подрагивал. И на этом фоне дремлющего могущества звучал дерзкий, но молодой рык. Да, это был не рёв, а скорее яростный рык, полный задора и непокорной энергии. Его источником была Мегеракс — драконица, чьи размеры пока не превышали крупного волка, казавшаяся игрушкой на фоне своих старших сородичей. Но в этой миниатюрности таилась стремительная сила. Её чешуя была не матово-чёрной, а отливала глубоким синевато-стальным блеском, как крыло ворона на солнце. Каждая пластинка была идеальной формы, чистой и гладкой. На её изящной, вытянутой голове уже начали пробиваться первые острые, как шипы, рожки. Но главное — её глаза. Они горели ярко-синим, почти электрическим пламенем, в котором читался не просто звериный ум, а какая-то любопытствующая личность. Она прислушивалась, замерши в грациозной позе, её тонкая шея была вытянута, а синие глаза-самоцветы пристально смотрели на маленькую фигурку перед ней. Принц Джейхейрис стоял, чуть выставив вперёд ногу, словно принимая вызов. Ему было всего четыре года, но в его осанке, в том, как он держал голову, уже угадывалась не детская неуверенность, а врождённое достоинство. Его серебристые волосы, мягкие и вьющиеся мелкими упругими колечками, были растрёпаны лёгким сквозняком, гулявшим под куполом. На его круглом, нежном личике с ямочками на щеках не было и тени страха. Была лишь сосредоточенная серьёзность, которая сейчас сменилась сияющей улыбкой восторга. Его губы, розовые и пухлые, сложились, чтобы произнести слово. Он сделал это чётко, уверенно, хоть и с лёгким детским присвистом: — Дракарис. Слово прозвучало из его уст с непривычной твёрдостью. Мегеракс вздрогнула всем своим небольшим телом. Она не раздумывала. Её голова дёрнулась вперёд, пасть распахнулась, обнажив ряды острых, как иглы клыков. Из глубины глотки вырвался не раскатистый поток, а тонкая, сконцентрированная струйка пламени. Оно было не алым, а сине-белым, почти призрачным, но от этого не менее смертоносным. Огонь с шипящим звуком, похожим на раскалённый металл, опущенный в воду, ударил в бок привязанной неподалёку овцы. На мгновение воздух заполнился резким запахом палёной шерсти и треском жира. Пламя не испепелило тушу, а быстро обуглило её снаружи, оставив мясо внутри сырым. Едва синее пламя погасло, оставив после себя дымок и аппетитный запах жаркого, Мегеракс забыла обо всём на свете. С радостным, похожим на торжествующий визг рычком она бросилась вперёд. Её маленькие, но уже цепкие когти впились в обугленную кожу, острые зубы принялись с хрустом и чавканьем рвать ещё дымящееся, сочное мясо. Она ела с жадностью, присущей всем юным хищникам, время от времени поднимая голову, чтобы оглушительно облизнуть морду, её синие глаза при этом блестели чистейшим удовольствием. Джейхейрис наблюдал, затаив дыхание. Его собственная грудь вздымалась от волнения. Ему безумно нравилась Мегеракс. Она была такой живой. Не такой огромной и пугающей, как дракон матери. Она была его размера, почти. И такая шустрая! Он обожал смотреть, как она внезапно взмывает вверх с шумным хлопаньем своих крыльев, поднимая целые тучи серого пепла, и носится под самым куполом, ловя потоки тёплого воздуха, будто играя в какую-то свою игру. Сейчас же, поглощённая трапезой, она выглядела довольной и умиротворённой. Из тени массивной каменной колонны шагнул драконоблюститель. Это был старый валириец, его лицо напоминало высохшую от времени кожу, натянутую на острые скулы. Его глаза были прищурены, но в них светилось редкое одобрение. Он наблюдал не только за драконом, но и за мальчиком. Он кивнул в сторону Джейхейриса и произнёс на певучем, хрипловатом высоком валирийском: «Очень хорошо, принц. Она слушается. Связь крепчает». Джейхейрис, услышав похвалу, обернулся. Его сияющая улыбка стала ещё ярче, и он почтительно, как его учила матушка, кивнул старому хранителю. Но его внимание тут же вернулось к Мегеракс. Драконица, наконец насытившись, отползла от остатков трапезы и, облизываясь, устроилась поудобнее, свернувшись калачиком. Её чёрный, с синим отливом хвост обвился вокруг её собственных лап, а голова легла на них, синие глаза прикрылись в полудрёме. Мальчик осторожными шажками подошёл к задремавшей Мегеракс. Его маленькая рука с нежностью протянулась и легла на её бок. Чешуя под его ладонью была твёрдой и прохладной, как отполированный камень, но сквозь неё он чувствовал глухое, ровное тепло, исходящее изнутри. Он медленно, круговыми движениями, стал гладить её, шепча что-то успокаивающее на смеси общего и валирийского — бессвязные, ласковые слова, которые понимала, казалось, только она. За его спиной, в нескольких шагах, стояли его братья. Эйгон, второй сын короля, был такого же роста, что и Джейхейрис, его серебристые волосы были прямыми и аккуратно подстриженными. Но на его круглом личике сейчас читалось явное недовольство. Он скрестил ручки на груди и смотрел на сцену с явным пренебрежением. — Вот же, — буркнул он, его голосок звучал обиженно и высокомерно, — То же мне, дракон. Только и делает, что ест да спит. Как свинья какая. Рядом с ним, едва доходя ему плеча, топтался двухлетний Эйгор. Его собственные серебристые волосы были такими же прямыми, как у Эйгона, а в больших фиолетовых глазах плескалось любопытство и непонимание происходящего. Услышав слова старшего брата, он нахмурил свои светлые бровки и, подражая тону, но с детской прямотой, парировал: — У тебя вообще нет дракона. Эйгон резко обернулся к младшему брату, его лицо исказила гримаса. Он фыркнул, презрительно поджав губы. — Будет! — выпалил он с уверенностью, — А вот у тебя — нет. И не будет! Эйгор замер. Его маленькое личико сначала выразило недоумение, а затем на нём появилась тень обиды. Он сжал свои крошечные ручки в кулачки, вцепившись в складки своей маленькой одежды. — Это ещё почему? — спросил он. Эйгон, почувствовав преимущество, наклонился к нему, его шёпот был полон жестокой детской откровенности, услышанной, вероятно, от нянек или придворных: — Потому что твоё яйцо! — прошипел он, — То, что было у тебя в колыбели. Оно остыло. Через неделю! Совсем! Значит, твой дракон не вылупился. И никогда не вылупится. И не оседлаешь. Слова повисли в воздухе, холодные и безжалостные, как удар. Эйгор отшатнулся, его фиолетовые глаза наполнились непониманием, а затем — первой, острой болью от осознания несправедливости и потери, которой он даже не понимал до конца. Его нижняя губа задрожала. Джейхейрис, услышав этот разговор, обернулся от Мегеракс, его собственная радость померкла. Он посмотрел на младшего брата, потом на Эйгона, и на его лице появилось выражение не детской, а почти взрослой озабоченности и неодобрения. Из груди двухлетнего Эйгора вырвался не просто вздох, а сдавленный, хриплый звук, полный недетской ярости. Его маленькое тельце напряглось, кулачки сжались так, что побелели костяшки. Слёзы обиды и гнева застилали его фиолетовые глаза, но он яростно моргал, отказываясь заплакать. Он выпрямился во весь свой крошечный рост и, тыча пальцем в сторону Эйгона, выкрикнул срывающимся голоском: «Твоё яйцо тоже! Только притворялось горячим! Просто камень! Холодный камень!». Эйгон, услышав это, лишь презрительно скривил свои пухлые губы. Он смотрел на младшего единокровного брата свысока, хотя разница в росте была минимальной. — Замолчи, малявка, — бросил он. Но для Эйгора это было последней каплей. — Не называй меня так! — взревел он, и всё его существо выплеснулось наружу в одном порывистом, неконтролируемом движении. Он не просто толкнул Эйгона. Он с низкого старта, собрав всю свою детскую силу, рванулся вперёд и врезался в него плечом и головой, словно маленький баран. Удар пришёлся точно в мягкую часть живота Эйгона, чуть ниже рёбер. Тот, совершенно не ожидавший такой яростной атаки от младшего, издал глухой, захлёбывающийся звук «уф!». Его ноги подкосились, равновесие было потеряно. Он полетел на спину, тяжело шлёпнувшись на слой пепла и мелких камешков, подняв при этом серое облачко пыли. От неожиданности и боли у него на мгновение перехватило дыхание. Джейхейрис, наблюдавший за перепалкой, тут же бросился вперёд. Он не к Эйгону, а к своему младшему родному брату, Эйгору, который теперь стоял, тяжело дыша, его маленькие плечики вздымались от ярости и усилия. — Эйгор, хватит! — сказал Джейхейрис, хватая его за руку и дергая, — Прекрати! Успокойся. Но успокоить бурю было уже не так просто. Эйгор, разгорячённый дракой, почти не слышал его, а Эйгон, отлежавшись на пепле и отдышавшись, поднял голову. Увидев, что Джейхейрис встал на сторону Эйгора, хотя тот лишь пытался остановить драку, его злость вспыхнула с новой силой. Боль в животе и унижение от падения сделали его слова ещё ядовитее. Он не стал вставать, а лишь приподнялся на локте, его лицо было перекошено злобой. — Ой, смотри-ка! — выкрикнул он, его голос звенел злорадством и обидой, — Прибежал защищать эту малявку! Боится, что я его пальцем трону? Или боится, что всем расскажу, как его братик дракона-то и не дождался? Яйцо-то у него мёртвое было! Никогда не вылупится! А у тебя ящерица, а у меня — будет настоящий дракон! Лучше твоего! Он метнул этот вызов обоим: Эйгору — напоминая о его «неудаче», и Джейхейрису — ставя под сомнение ценность его Мегеракс и предрекая собственное превосходство. Джейхейрис нахмурился. Он видел, как ярость пылает в Эйгоре, видел торжество в глазах Эйгона, лежащего в пыли. Он сделал шаг вперед, подняв руки в умиротворяющем жесте, пытаясь загородить собой младшего брата от провокаций и одновременно обращаясь к обоим. — Перестаньте! Оба! — его голос прозвучал громче, чем обычно, пытаясь перекрыть нарастающую вражду, — Прекратите, уходим. Но его слова разбились о стену детской ярости. Эйгор, уже не слышавший ничего, кроме звона обиды в ушах и голоса Эйгона, насмехающегося над его мёртвым яйцом, взвыл от бессилия. Он не стал слушать Джейхейриса. Вместо этого он снова рванулся вперёд, но уже не толкать, а с явным намерением ударить, царапнуть, сделать больно тому, кто причинил ему такую душевную боль. И драка стала неизбежной. Эйгон, увидев, что на него снова летит разъярённый Эйгор, наконец вскочил на ноги. На его лице не было страха — только ответная злоба. Он встретил атаку не отступлением, а собственным выпадом. Два маленьких серебристоволосых мальчика сцепились в центре площадки, среди пепла. Это не были умелые удары — это была детская потасовка: тычки, толчки, царапанье, попытки повалить друг друга. Эйгор вцепился в одежду Эйгона, тот ответил, схватив его за волосы. Джейхейрис, увидев это, не раздумывая, бросился между ними. Его цель была не драться, а разнять. Он попытался обхватить Эйгора, оттянуть его назад, вставив своё тело как барьер. — Эйгор, нет! Отпусти! Но его вмешательство было воспринято как атака. Эйгон, чьё лицо уже было искажено злобой, увидев вблизи Джейхейриса, решил, что тот пришёл на помощь брату, чтобы вдвоём против одного. Со злым визгом он размахнулся и шлёпнул Джейхейриса по лицу ладонью. Удар был не сильным, но неожиданным и унизительным. В этот момент всё перешло грань. Джейхейрис, почувствовав удар, инстинктивно отшатнулся, но его движение потянуло за собой Эйгора. В этой неразберихе Эйгор, вырываясь, махнул рукой. Его маленький кулачок, сжатую в бессильной ярости, нечаянно или не совсем угодил Эйгону прямо в нос. Раздался глухой, мокрый звук. Эйгон ахнул, отпрянув. Из его носа тут же хлынула алая струйка крови, яркая и шокирующая на фоне его бледного лица и серебристых волос. Он замер, широко раскрыв глаза, сначала от неожиданности, а затем от осознания — он истекает кровью. Это был не просто синяк или царапина. Именно в этот момент, когда первая кровь их вражды уже была пролита, в логово ворвались стражники. Их привлёк поднявшийся шум. Двое мужчин в белых плащах бросились к мальчикам, пытаясь растащить их. Но они опоздали на секунду. Эйгон, увидев кровь на своей руке, поднятой к лицу, издал душераздирающий, обиженный рёв, стремясь ответить младшему брату тем же. Эйгор, увидев кровь, на мгновение застыл, его ярость сменилась испугом, а Джейхейрис яростно старался оторвать единокровного брата от младшего, пока последний не вскрикнул получив удар. Стражники, действуя быстро и бережно, но твёрдо, развели принцев в стороны. Но семя было брошено. Первые удары были нанесены. Первая кровь пролилась.

***

Под сенью чардрева, чьи белые ветви сплетались между собой, образовывая причудливые узоры, тени которых отбрасывались на лужайку под ним, царила идиллия, столь редкая для Красного замка. Малый сад, скрытый от посторонних глаз высокими стенами, увитыми плющом, сегоднна был островком тишины и запахов — здесь густо пахло влажной землёй после недавнего полива, сладковатым ароматом ночных лилий в тенистых уголках и терпкой пряностью трав, посаженных вдоль дорожек. Сам воздух казался мягче, приглушённым листвой и неспешным, почти сонным жужжанием пчёл, сновавших среди цветов. Здесь, в этом укромном уголке, собрался не весь двор, а лишь избранный круг, наиболее близкий к королевской семье. Под чардревом, в холодной тени, расположились дамы. Это были фрейлины королев — как нынешних, так и родичи покойной — женщины знатных родов, чьи тихие голоса и умелые руки создавали фон повседневной жизни замка. Одни, совсем юные, с лицами, ещё не утратившими девичьей мягкости, перешёптывались, украдкой поглядывая на мужскую половину общества. Другие, постарше, с достоинством и спокойствием, присущим зрелому возрасту, обсуждали между собой последние вести двора. Рядом с ними, на каменных скамьях, восседали несколько женщин в годах, вдов знатных лордов или супруг нынешних советников. Их наряды были богаче, но сдержаннее, а лица хранили отпечаток прожитых лет и знаний о всех тайных течениях при дворе. Они наблюдали за происходящим с ленивым, но ничего не упускающим вниманием, изредка обмениваясь фразами, понятными лишь им. На противоположной стороне от дерева стояли мужчины. Их было меньше — несколько лордов, чьи жёны сидели среди дам и доверенные слуги высокого ранга. Их разговоры были тише, деловитее, касались охоты, соколиной травли, состояния дорог или последних вестей с границ, но без той официальной тяжести, которая обсуждалась на Малом совете. Центром малого круга, собравшегося в тени чардрева, несомненно, был король. Визерис Таргариен стоял, окружённый двумя близкими ему членами семьи. В его руке, скрытой до запястья чёрной кожаной перчаткой, покоился кубок из серебра, наполненный золотистым арборским золотым. Он почти не пил. Чаще просто держал сосуд, слегка поворачивая его так, чтобы густое вино играло на просачивающемся сквозь листву солнце глубокими янтарными и медовыми бликами. Его лицо, обычно отмеченное печатью боли и тягот короны, сейчас казалось размягчённым, почти беззащитным. Взгляд, слегка затуманенный вином и гораздо более сильным опьянением — воспоминаниями, блуждал по саду, но видел, казалось, не яркую зелень и смеющихся детей, а какие-то другие, поблёкшие от времени картины. Губы его временами шевелились беззвучно, а в уголках глаз собирались лучики мелких морщин — не от привычного напряжения, а от чего-то иного, более тёплого и печального. Он смотрел туда, где резвились дети, и в его фиолетовых глазах светилась тихая, глубокая ностальгия. Это меланхолическое погружение в прошлое было хорошо знакомо стоявшему рядом Деймону. Так бывало в те мгновения их перемирий, когда гнев и обиды ненадолго отступали, уступая место призраку старой, почти забытой братской связи. Визерис словно пытался ухватить и удержать тень того времени, когда они с младшим братом были просто мальчишками в Красном замке, а не королём и вечным источником проблем — Порочным принцем. Рядом с Визерисом, образуя почти семейную группу, стояли двое людей. Принц Деймон, облачённый в элегантный, но лишённый вычурности дублет тёмно-серого цвета с алыми рукавами. Его поза была расслабленной, но в фиолетовых глазах, внимательно наблюдавших за братом, не было ни привычной насмешки, ни вызова. Было странное, отрешённое внимание, смешанное с лёгкой досадой и, возможно, отголоском той же тоски по чему-то безвозвратно утраченному. По другую руку от короля стояла королева Алисента. Она была облачена в лёгкое платье из струящихся тканей, сочетавших чёрный и алый цвета дома Таргариенов. Платье было скроено свободно, скрывая, но не отрицая идеальные формы её тела. Её руки были спокойно сложены в замок, а на лице играла привычная, безупречно вежливая улыбка. — Нет, нет. Это наше детство, — произнёс король, — Деймон пускался в авантюры, побеждал в турнирах, покорял женщин, а я был дома... Он похлопал брата по спине, жест был дружеским, но в нём чувствовалась тяжесть давней, затаённой обиды. Деймон в ответ лишь усмехнулся, один уголок его губ криво пополз вверх, но он промолчал, позволяя брату говорить. Визерис покачал головой, его палец снова задвигался, теперь уже предостерегающе маша перед самым лицом Деймона. — Нет, нет, нет. Я не буду к этому возвращаться, — заявил он, но тут же, резким движением, ткнул тем же пальцем прямо в грудь брата, в область сердца, — Ты. Всегда был. Маминым любимчиком, — он выдохнул эти слова с горечью, смешанной с усталым принятием, — Это не великая тайна. Так и было. Затем он развернулся, оторвав взгляд от Деймона и обратившись к Алисенте, стоявшей рядом. Та, почувствовав на себе его внимание, мгновенно преобразила своё отстранённое выражение в тёплую, ободряющую улыбку, направленную прямо на мужа. — Наша мать, — продолжил Визерис, уже глядя на Алисенту, будто обращаясь к ней за подтверждением или пониманием, — Не слишком считалась с порядками и традициями, с правилами, — он сделал паузу, и его собственное лицо на миг омрачилось, — А я, к сожалению, не был великим воином. В его голосе, когда он заговорил о матери, прозвучала не только горечь от сравнения, но и что-то более тёплое, смутное — воспоминание. Он вспоминал принцессу Алиссу, свою мать, умершую так рано, в родах. Он помнил её не как святую или кроткую. Он помнил её бойкой. Непокорной. Такой, какой, возможно, втайне хотел бы видеть и себя, но никогда не мог ей стать. И этот контраст — между живой, дерзкой тенью матери, её явным предпочтением младшего, дерзкого сына, и его собственным, куда более спокойным и «правильным» характером — отзывался в нём старой, никогда не заживающей раной, которую он сейчас, под вином и грузом лет, ненароком обнажил перед братом и женой. Тем временем, от стола с угощениями, где в серебряных блюдах и на многоярусных подносах красовались фрукты, сыры, холодное мясо и сладости, отделилась фигура Рейниры. В её пальцах была зажата засахаренная лимонная долька — крошечный трофей с тарелки её любимых лимонных пирожных. Она медленно, с той самой непринуждённой грацией подошла к группе у чардрева. Она остановилась, сложив руки в свободный замок за спиной. Её взгляд, скользнув по отцу и подруге, надолго задержался на дяде. На её губах играла лёгкая улыбка — не радостная, а скорее заинтересованная, оценивающая. В её фиолетовых глазах читалась мысль: «Ну что ж, теперь точно не будет скучно». — Поздравляю тебя с победой, — произнесла она, обращаясь к Деймону. Визерис, услышав её голос, медленно перевёл взгляд с Алисенты на дочь. Его лицо, только что смягчённое воспоминаниями, снова нахмурилось. Взгляд стал тяжёлым, неодобрительным. Конечно, он был недоволен. Она вернулась, грубо оборвав организованное им турне, бросив вызов его воле и оставив его без желанного результата — имени будущего мужа для наследницы. Это недовольство висело в воздухе между ними густым, невысказанным облаком. Деймон заметил этот немой обмен взглядами между отцом и дочерью. На его губах, уже тронутых усмешкой, расплылась хитрая, понимающая улыбка. Ему явно доставляло удовольствие это новое, острое противостояние, в которое он только что вписался. Но обращаясь к Рейнире, он сделал своё выражение лица официально-почтительным. — Благодарю, принцесса, — ответил он, слегка склонив голову. Рейнира в ответ кивнула. Она не стала кланяться. Вместо этого она наклонила голову набок, её серебристые волосы соскользнули с плеча. Этот жест был одновременно и вежливым, и изучающим. Она смотрела на Деймона, будто пытаясь разгадать, что скрывается за его официальной маской, за этой показной почтительностью. Хрупкое молчание, натянувшееся после слов Рейниры, было внезапно и безжалостно разорвано. Со стороны цветущих кустов и детского смеха взметнулся в воздух звонкий, раскатистый, до краёв наполненный счастьем визг: «Па-а-а-пааа!». Звук пронёсся по саду, ясный и властный, как колокольчик. И вслед за ним, подобно крошечному, стремительному вихрю, закрученному в небесно-голубое облачко платья, к Визерису устремилась девочка. Король, услышав этот зов, мгновенно преобразился. Все тени недовольства и ностальгической грусти сбежали с его лица, уступив место сияющей, беззащитно-радостной улыбке. Он ещё не видел её, но уже знал. Едва маленькая фигурка оказалась в пределах досягаемости, он наклонился и, с привычной ловкостью, подхватил её на руки, подняв высоко, хоть и не смог сдержать тяжёлый вздох при поднятие. Мейлис, годовалая принцесса, была живым воплощением смешения кровей. Её волосы, удивительно длинные и густые для её возраста, ниспадали на крошечные плечики тёмно-русыми, почти ореховыми волнами — несомненный дар дома Арренов. Но природа, будто желая подчеркнуть её уникальность, вплела в эту тёмную шелковистую гриву два ослепительных акцента. Две пряди чистого серебра лежали по бокам от её личика, обрамляя его, как драгоценные нити в оправе из тёмного дерева. Они не прятались, они горделиво блистали на солнце как заявление: «Во мне течёт кровь Дракона». И её глаза большие цвета самого глубокого аметиста, смотрели на мир с детским любопытством. Вцепившись пухлыми пальчиками в бархат камзола отца, она устроилась у него на руке, как на троне. Затем её фиолетовый взгляд, блуждающий по взрослым, нашёл и узнал Рейниру. На её розовых губках дрогнуло подобие улыбки. «Нира!» — просияло в её взгляде, в этой простой детской логике, где старшая сестра была просто ещё одной важной и любимой «Нирой». Тишину, последовавшую за этим буйным появлением, нарушил другой голос — ровный, спокойный: — Мейлис. Терпение. К ним приближалась Валейна. Восемнадцатилетняя королева вышла в сад, и её походка была неспешной. На ней было платье из струящегося алого шёлка. Она подошла вплотную к группе и, не колеблясь ни секунды, заняла пространство между Визерисом, носившим для неё двойной титул отца и супруга, и Алисентой. Её движение было не грубым, а плавным, почти естественным, как течение реки, но оно мягко, не оспаривая, сместило Алисенту в сторону, перехватив фокус. Валейна подняла руку и положила ладонь на спинку дочери, уютно устроившейся в отцовских объятиях. Её прикосновение было тёплым, а голос, обращённый к малышке, звучал с лёгкой материнской укоризной. — Терпения тебе не хватает, Мейлис. Нельзя носиться сломя голову. Валейна медленно перевела свой ясный взгляд с личика дочери на две фигуры, стоявшие чуть поодаль — на Деймона и Рейниру. Её губы, только что смягчённые материнской улыбкой, снова сомкнулись, образуя тонкую, твёрдую линию неодобрения и усталости. В глубине её фиолетовых глаз плескалась смесь раздражения и глубокой утомлённости, которую не могли скрыть даже её хорошие манеры. — Неожиданно было узнать, что вы оба вернулись в один день, — произнесла она. Её голос был ровным, но в нём не было ни капли тепла, лишь лёгкая, почти неуловимая колкость, — И всё же… вы тут. Деймон встретил её взгляд, не моргнув. На его лице не было ни тени смущения. Вместо этого в уголках его глаз заплясали знакомые «дерзкие искорки». Он едва заметно кивнул, как бы принимая этот холодный факт. Потом он пожал плечами, будто только наслаждался этим маленьким напряжением между ними. — И всё же мы тут, — парировал он. Его голос звучал низко, с лёгкой, и в нём слышалась насмешка, будто он говорил: «Да, мы здесь. И что ты с этим сделаешь?». Внутри же он чувствовал знакомый, острый прилив интереса. Рейнира, почувствовав холод со стороны сестры, направленное на них обоих, инстинктивно выпрямилась. Её спина стала прямее, плечи отведены назад. Она встретила взгляд сестры, и её собственные глаза, такие же фиолетовые, но всегда полные более открытого огня, стали чуть холоднее. Её взгляд скользнул по фигуре Валейны, отмечая отсутствие былой округлости. — Ты снова на ногах, — заметила Рейнира, — Быстро. Валейна медленно выгнула одну бровь. — Месяц в постели — это быстро? Затем она прервалась. Из её груди вырвался не просто вздох, а короткий, прерывистый, почти болезненный выдох, в котором сплелись глубокая физическая усталость, досада от постоянной ноши и горькая ирония судьбы. Да, и стоило богам наградить её таким даром, таким проклятием в виде чрева, которое, казалось, никогда не знало покоя. Сперва — жестоко и неожиданно, посреди ада на Ступенях, среди вони крови и палёной плоти, она вынесла Эйгора. Едва дав своему телу передохнуть, едва проведя с отцом несколько коротких месяцев, выяснилось, что она снова в положении. И на свет появилась эта самая Мейлис, теперь вцепляющаяся в отца. А всего месяц назад её тело вытолкнуло ещё одного младенца — крошечную Дейнис, которая, в отличие от сестры, была чистейшим Таргариеном с головы до ног и так не желала покидать свою обитель, что заставила мать провести долгие часы в мучительной борьбе. Рейнира, осознав всю глубину неловкости, скрытой за её необдуманным замечанием, слегка опустила голову. Её гордая осанка чуть ссутулилась. Она не извинилась словами, но в этом жесте была тень понимания и, возможно, даже мимолётного сочувствия. А Деймон стоял, словно тень, и впитывал каждую деталь. Внутри него клокотала сложная смесь чувств. Было презрение — к этой бесконечной череде родов и младенцев, к тому, как Визерис плодит потомство с двумя жёнами. Было язвительное любопытство, смешанное с неодобрением, наблюдая, как гордая Валейна превратилась в почти что машину по производству наследников, и как это, должно быть, било по её гордости и силе. И было холодное, расчётливое удовлетворение. На Ступенях он слышал слухи: братец не терял времени. От дочери хайтауэрского червяка родилось ещё двое — новые пешки в игре её отца. А от Валейны, его собственной племянницы и невестки, за каких-то два года на свет появились две дочери. Королевское гнездо кишило новым выводком. Визерис, всё ещё улыбаясь, но с лёгким вздохом, бережно поставил маленькую Мейлис на землю. Девочка тут же ухватилась за складки платья матери, но не заплакала, лишь с любопытством посмотрела снизу вверх на взрослых. Король вновь вернул свой кубок и, отхлебнув из него вина, погрузился в лёгкую задумчивость, наблюдая за старшей дочерью. Неловкое молчание, нависшее после обмена репликами между Валейной, Деймоном и Рейнирой, решила нарушить Алисента. Она сделала шаг вперёд, и на её лице появилась старательная, чуть напряжённая улыбка, предназначенная для сглаживания острых углов. — Возможно, принц Деймон захочет посетить галерею? — спросила рыжеволосая, — Он ведь не видел новые гобелены, что преподнесли в дар вольные города — Норвос и Квохор. Визерис, услышав это, хохотнул — негромко, но искренне. Он отвел кубок от губ и обернулся к брату, его лицо оживилось снисходительным, почти отеческим весельем. — О, брат, хочешь взглянуть на гобелены? — переспросил он, и в его тоне слышалось добродушное подтрунивание. Он прекрасно знал вкусы Деймона. Валейна, стоявшая рядом, не смогла сдержать лёгкую, едва заметную улыбку. Уголки её гут дрогнули, и в её глазах на миг промелькнуло живое, почти озорное веселье. Она представила картину: её неукротимый дядя, обременённый славой и кровью, расхаживающий по длинным коридорам и с серьёзным видом изучающий вышитые сцены охоты или мифологические сюжеты. Разве что самые непристойные могли бы его хоть как-то заинтересовать. Но она тут же замерла, почувствовав на себе взгляд. Деймон уловил эту мгновенную, тёплую вспышку искреннего развлечения на её лице. Его собственные фиолетовые глаза, острые как бритва, встретились с её взглядом, и в них промелькнуло понимание и лёгкая ответная усмешка — он поймал её на мысли. Валейна мгновенно скрыла свою улыбку, сделав лицо абсолютно бесстрастным. Она опустила глаза на дочь, стоявшую у её ног, и положила руку ей на голову, будто ища в этом прикосновении опору и отвлечение. Визерис, тем временем, ответил Алисенте вместо брата, махнув рукой с кубком, отмахиваясь от нелепой идеи: — Ему такое не интересно, — заявил он с уверенностью человека, который знает брата как облупленного. Рейнира, стоявшая всё это время подобно изваянию, лишь слегка дёрнула одним плечом. — А я бы взглянула, — произнесла принцесса. Визерис, оторвавшись от созерцания серебряной глубины своего кубка, медленно перевёл взгляд на старшую дочь. — Так не отказывай себе в таком удовольствии, — сказал он, и в его голосе прозвучала мягкая, почти отеческая снисходительность, как будто он дарил ей разрешение на что-то простое и хорошее. Наследница Железного трона ответила на это лёгким, почти невесомым кивком. Её серебристые пряди колыхнулись. — Полюбуюсь одна, — выдохнула она слова, и они повисли в воздухе не как прощание, а как констатация факта. Не дожидаясь реакции, она плавно развернулась и удалилась. Но её шаги, чёткие и размеренные, направились не к массивным дубовым дверям, ведущим в замок и к парадным галереям. Она свернула на боковую аллею, затенённую высокими кипарисами, и опустилась на отстранённую, грубо отёсанную из серого камня скамью, стоявшую в полном уединении, в стороне от общего веселья. Она сидела, выпрямив спину, её руки покоились на коленях ладонями вверх, будто в молитве или полной капитуляции. Взгляд её, остекленевший и неподвижный, был прикован к узору из солнечных зайчиков и густых теней, плясавших на песчаной дорожке перед ней. И снова, неумолимое, как прилив, знакомое чувство накрыло её с головой. Это было странное, давящее ощущение одиночества, не того, когда тебя окружают враги, а того, когда ты окружена людьми, но остаёшься призраком среди них — видимым, но неосязаемым, присутствующим, но навсегда отделённым невидимой стеной. Оно сжимало горло холодными пальцами. Валейна, не спускавшая с неё своего взора, наблюдала, как силуэт сестры растворяется в зелёных сумерках аллеи, а затем замирает на камне. Ни тени сострадания, ни тревоги не отразилось на её лице. Затем её внимание, столь же неумолимое, опустилось вниз, к дочери: Мейлис, наскучив взрослыми разговорами, заметила вдалеке, у стола, усыпанного яствами и знакомую тарелку. На ней горкой лежали маленькие, воздушные пирожные, увенчанные шапками взбитого кремового цвета слоновой кости. Её фиолетовые глаза, полные детского, ненасытного восторга, загорелись, как два сапфира на солнце. Плавно, но с неоспоримой решимостью, Валейна повернулась к Визерису, прерывая его созерцательное настроение. — Пожалуй, мы тоже прогуляемся по саду перед сном, — заявила она. Это был не вопрос, а сообщение. Мейлис, уловив знакомое слово «прогуляемся» и связав его с желанной целью, тут же встрепенулась. Она потянула мать за руку и выпалила, её голосок звенел нетерпением и надеждой: — Крем, мама! Крем! Визерис, услышав этот детский, чистый восторг, не удержался и тихо хохотнул. Звук был мягким, полным той простой, непритворной нежности, которую вызывали в нём лишь самые младшие дети. Он кивнул Валейне, его жест был усталым, но покорным. — Идите, идите, — пробормотал он, уже наполовину вернувшись к своему кубку и к тем далёким воспоминаниям, что манили его куда сильнее, чем настоящий вечер в саду, — Ещё вина. Говорю же, ты был любимчиком... Да, да, был! Я настаиваю. Валейна медленно наклонилась, и её пальцы, длинные, изящные, обхватили крошечную ручку дочери. Прикосновение было твёрдым и уверенным, но не лишённым тепла, а Мейлис тут же вцепилась в материнскую руку своими пухлыми пальчиками, полная доверия и предвкушения. Мать повела её прочь от группы под чардревом, их шаги отмеряли неторопливый, размеренный ритм по вымощенной дорожке, ведущей к столам с угощениями. Солнце, пробиваясь сквозь листву, рисовало на их спинах пёстрые блики. Подойдя к столу, Валейна остановилась. Её взгляд скользнул по изобилию яств, прежде чем остановился на знакомой серебряной тарелке. На ней, словно маленькие заснеженные холмики, лежали пирожные. Она протянула свободную руку, пальцы её не дрогнули, когда она взяла верхнее пирожное — самое пышное, с высокой, безупречной шапкой. Она не стала класть лакомство на блюдце. Вместо этого она прямо, бережно, но без лишней нежности, передала его в ожидающие ручки Мейлис. Девочка приняла драгоценный груз обеими руками, её фиолетовые глаза расширились от восторга. Не теряя ни секунды, она тут же потянулась к нему лицом и, аккуратно, с сосредоточенным видом, слизнула верхушку кремовой шапочки. На её носике и верхней губе остались белые следы. Валейна наблюдала за этим, и на её губах, обычно столь строгих, дрогнула улыбка. Она была тонкой, почти невидимой постороннему глазу, но настоящей. Как она всегда хотела дочь. Да, она дала ей не то имя, о котором мечтала, не звучное «Дейна» — нет, оно было уготовлено для сребровласой девочки и досталось ей, принцессе Дейнис. Но всё же Мейлис стала каким-то маленьким, тёплым огоньком в холодной каменной громаде Красного замка. И ещё одной, живой и дышащей целью для будущего. Сребровласая королева почти бессознательно, обняла себя за плечи, словно защищаясь от внезапного порыва прохладного вечернего ветерка. Её взгляд, блуждавший по саду, наткнулся на ту самую уединённую скамью в аллее. Рейнира там уже не была одна. Рядом с ней, склонившись в изящном поклоне внимательного слушателя, стояла Алисента. Их силуэты, освещённые косыми лучами, образовывали сокровенную, замкнутую пару. Валейна нахмурилась, едва заметная складка легла между её бровями. Неужели они снова сошлись, снова подружились, после всех этих лет расстояния и молчаливых обид? Она с лёгким раздражением закатила глаза, чувствуя знакомый привкус досады: «Ещё и Деймон приехал». В воздухе витало напряжение, старое и новое, сплетаясь в тугой узел. Она вновь опустила взгляд на дочь, погружённую в наслаждение пирожным, пытаясь найти в этом простом зрелище точку опоры. И не заметила, как к ней почти бесшумно подошла старшая из её служанок, Шарра. Женщина была одета скромно, но безупречно чисто, её лицо хранило спокойную преданность. Она приблизилась настолько, чтобы её шёпот был слышен только королеве, и произнесла тихо, но чётко: — Ваше Величество, вам нужно вернуться в покои. Валейна обернулась на голос Шарры не резко. Шорох шелка замер, и казалось, будто само время на миг замедлило свой бег вокруг неё. Её фиолетовые глаза вмиг преобразились. Они стали подобны двум полированным аметистам, в которые ударил мороз. В них не вспыхнула паника, не мелькнула тревога; вместо этого в них возникла мгновенная, абсолютная готовность. — Что произошло? — её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, — Дейнис плохо себя чувствует? — имя младшей дочери, той, что была ещё так хрупка, вырвалось с лёгким, едва уловимым напряжением. Шарра покачала головой, и это движение было лишено обычной степенной плавности. Её губы, обычно плотно сжатые в выражении молчаливой преданности, слегка разомкнулись, и в её глазах, обычно столь спокойных, отразилась неподдельная тревога, которую она не могла скрыть даже перед своей госпожой. — Принцы, Ваше Величество, — прошептала она, понижая голос ещё больше, — Подрались в Драконьем логове. Валейна замерла. Казалось, само её сердце на мгновение перестало биться, а кровь в жилах обратилась в ледяную воду. Ни один мускул не дрогнул на её безупречном, высокомерном лице. Лишь веки, тяжелые и темные от длинных ресниц, медленно сомкнулись на одно долгое, тягостное мгновение, будто она принимала внутрь себя тяжесть этой вести, эту горькую пилюлю семейных неприятностей. Когда она открыла глаза, в них не было ни искры удивления. Затем из её груди, из самой глубины, вырвался глухой вздох. Это был не звук облегчения. Она перевела свой тяжёлый взгляд на Мейлис. Девочка, всё ещё поглощённая сладким кремом, была островком невинности в этом внезапно мире. Валейна смотрела на её тёмные с серебряными прядями волосы, на личико, перемазанное сладостью, и её собственные губы, обычно горделиво и немного презрительно поджатые, на миг сжались в одну тонкую, жёсткую, бледную линию. Что ж... Похоже, она догадывалась, даже кто был заводилой. В глубине её фиолетовых глаз, словно в тёмной воде, мелькнуло холодное, безошибочное понимание. Она знала характеры своих сыновей — спокойный Джейхейрис, яростный Эйгор и капризный недобрат по имени Эйгон. Она просто кивнула Шарре. — Тогда идём, — произнесла она. Затем она опустила взгляд на дочь. Мейлис, словно почувствовав резкую перемену в воздухе, в материнской неподвижности, оторвалась от пирожного. Она подняла голову, и её большие, доверчивые фиолетовые глаза устремились на Валейну. В них плескалось недоумение, тень тревоги и немой вопрос: «Что случилось, мама?». — Пойдём к твоим братьям, — сказала королева. И её голос приобрёл ту самую интонацию — мягкую внешне, но с железным стержнем внутри, не допускающим ни малейшего возражения. Девочка моргнула, и на её личике, ещё секунду назад сияющем от восторга, застыла лёгкая, детская растерянность. Она не понимала, зачем сейчас, когда так вкусно, нужно куда-то идти. Валейна, видя это замешательство, позволила своим чертам смягчиться на долю секунды, лишь для того, чтобы добавить, уже чуть мягче по тону: — Милая. Идём. Я попрошу принести тебе на обед пирожное. Эти слова, произнесённые не как соблазнительное обещание, а как констатация неотвратимого факта, развеяли последние тени сомнения. Угроза лишиться лакомства была действеннее любых объяснений. Мейлис тут же доверчиво протянула свою свободную, липкую от крема ручку и обхватила материнские пальцы. Валейна не отпрянула, не вытерла дочь салфеткой. Она просто крепче сжала маленькую, липкую ладонь в своей руке. Её осанка выпрямилась, плечи отведены назад. И она повела дочь. Не спеша, но и не медля, её шаги, отмеряемые стуком каблучков туфель, были чёткими. Она вела Мейлис прочь от стола, ломящегося от яств, прочь от праздного смеха и приглушённых разговоров, утопающих в зелени сада. Она вела её к высоким, тёмным аркам каменного перехода, что, подобно пасти, вели вглубь холодных недр Красного замка — к покоям.

***

Воздух в её личных покоях был прохладен и тяжёл, словно пропитан невидимым свинцом. Он пахнул воском отполированного дерева, слабым, увядающим ароматом лаванды из серебряных чаш и едва уловимым металлическим запахом крови, который не могли перебить никакие благовония. Валейна восседала в одном из высоких стульев, поставленном у массивного круглого стола из тёмного дуба. Её поза была прямой, но в ней не было скованности — скорее, это была хищная расслабленность драконицы, наблюдающей за своими неразумными детёнышами. Кончики её длинных пальцев, украшенных лишь одним золотым кольцом с гербом Арренов, ритмично, почти беззвучно постукивали по гладкой поверхности стола. Звук был приглушённым, но в этоц тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием мальчиков, он отдавался подобно ударам маленького молоточка, отсчитывающего время до следующего взрыва. Но её взгляд не имел ничего общего с этим успокаивающим нервный ритмом рук. Он был прикован к двум фигурам, стоявшим напротив. Два мальчика. Два принца. Её сыновья. Джейхейрис, её первенец, четырёх лет от роду, стоял чуть впереди, пытаясь, видимо, прикрыть младшего. Его серебристые волосы, обычно аккуратные, были растрёпаны, на щеке алел красный след — не сильный, но заметный. В его больших, фиалковых глазах, унаследованных от неё, плескалась буря эмоций: смущение, остатки легкоц злости — на полнейшую ярость он не был способен, упрямая защита и глубокая, детская обида на несправедливость всего происходящего. Прямо позади него стоял Эйгор, её второй сын, двух лет. Он был ввмок даже для своих лет. Его личико было красным от румянца и сбивчевого дыхания, вулканического пепла и крови. Именно его нос стал жертвой катастрофы. Теперь он был украшен двумя нелепыми, торчащими вперёд ватными тампонами, которые мейстер вставил ему в ноздри. Из-под этой жалкой конструкции на его верхнюю губу, подбородок и даже на передник дублета растеклась алая, уже подсохшая корка. Его собственные фиолетовые глаза, огромные и полные ярости, смотрели на неё, пока малыш сжимал кулаки. Вот же странные существа, пронеслось в голове Валейны, пока её взгляд скользил с одного на другого. Её плоть и кровь. Джейхейрис с его преждевременным, трогательным и таким опасным чувством ответственности за младшего. И Эйгор с его кипучей, неконтролируемой яростью, которая обернулась против него же, разбив ему нос. Уже сейчас, в двухлетнем возрасте, в нём бушевал огонь, который мог сжечь и его самого, и всех вокруг. Её взгляд на мгновение оторвался от этой немой пантомимы детского горя и обиды, когда от него отошёл мейстер Меллос. Старик, чьи движения, несмотря на возраст, сохраняли точность, отступил от мальчиков, бережно укладывая пинцеты и бинты в потрёпанную кожаную сумку. — Перелома нет, Ваше Величество, — произнёс мейстер своим сухим, лишённым всяких эмоций голосом, — Синяк, отёк мягких тканей. Кровотечение остановлено. Пройдёт без последствий. Сребровласая кивнула. Ни слова благодарности, ни вопроса. Её фиолетовые глаза проводили старика до самой двери, отмечая его осторожную, почти крадущуюся походку, будто он боялся раздавить тяжёлую тишину, висевшую между матерью и сыновьями. Лишь когда дверь за его согбенной фигурой тихо захлопнулась, из груди Валейны вырвался тихий, глубокий вздох. В нём не было и тени облегчения от того, что травма пустяковая. Это был вздох бесконечной, изматывающей усталости. — И в чём дело на сей раз? — её голос прозвучал тихо. Девушка внимательно, не мигая, смотрела на сыновей, — Мне казалось, я говорила вам, что вы не должны ни в коем случае срываться. Я слушаю. Джейхейрис вздохнул — глубоко, по-взрослому, как будто взваливая на свои детские плечи тяжесть объяснений. Он придвинулся ближе. — Мы просто повздорили с Эйгоном, — начал Джейхейрис, стараясь говорить ровно, — Когда он стал обзывать Эйгора. Это... это было глупо. Но его попытка смягчить удар была прервана. Эйгор, до сих пор сидевший, словно на иголках, на своём высоком стуле и копивший в себе всю кипящую злость и унижение, не сдержался. Он дёрнулся вперёд, и его маленький кулачок, сжатый от бессилия, грохнул по столу. Удар был жалким, но отчаянно громким в тишине. — Он сказал, что у меня никогда не будет дракона! — выкрикнул мальчик. Слёзы навернулись на глаза, смешиваясь с корочкой крови под носом. Джейхейрис, сидевший на соседнем стуле, потянулся к нему, пытаясь взять за руку, успокоить. — Эйгор, тише... Но младшего было не остановить. Обида, тлеющая с того самого дня, когда он осознал, что яйцо в его колыбели остаётся холодным, прорвалась наружу бурным потоком. — Он говорил, что у него будет дракон, а раз у меня не вылупился, то я не смогу оседлать! — Эйгор почти выл, его тело сотрясали рыдания, — Да у него же самого... — Эйгор! — голос Валейны прозвучал резко, как хлыст. Она не повысила тон, но в нём появилась сталь. Она заметила, как у младшего сына начинает предательски подрагивать опухшая губа, увидела ту самую детскую, незащищённую боль, которую он пытался прикрыть криком. И знала её источник слишком хорошо. Да. Со дня его вторых именин эта тема стала больнее. Он начал ещё более нетерпеливо, почти с болезненной навязчивостью, ждать того, что так и не происходило — шевеления в том самом яйце, что лежало в его колыбели с рождения. Его не грела мысль о том, что Джейхейрис получил свою Мегеракс даже раньше, чем ему исполнилось два года. Наоборот, это лишь оттеняло его собственную неудачу, делало ожидание невыносимым. И ядовитые слова Эйгона, сына Алисенты, попали точно в эту открытую, кровоточащую рану. «Никогда не будет дракона». Для сына Дракона, для принца Таргариена — это было не просто оскорбление. Это было проклятие. Это было лишение самой сути, самого права на рождение. И двухлетний Эйгор, со всей яростью своего пылкого характера, не мог с этим смириться. — Ты не должен был переступать черту, Эйгор, — произнесла она, и каждый слог падал, как холодная капля, — Я же тебе говорила, что ты должен держать себя в руках. Гнев — плохой советчик. Он ослепляет и заставляет совершать ошибки, за которые потом приходится платить. Видишь? — её кивок был едва заметен, но направлен на его нос. Затем, не дав ему опомниться, она повернула голову к старшему сыну. Её фиолетовые глаза впились в его лицо. — А тебе я что говорила? Следить за братом. Не допускать, чтобы его ярость взяла верх, — Валейна сделала паузу, — И если уж он завязал драку, то не надо лезть и добавлять в неё, превращая потасовку в побоище. Надо было позволить страже их разнять. Твоя задача была — оттащить его, а не ввязываться самому. Джейхейрис слушал, не поднимая глаз. Он поджал свои пухлые, детские губы, сглотнул и согласно кивнул. В этом кивке не было упрямства, лишь горькое понимание и досада на себя. Он знал. Знал, что глупо повёл себя, пытаясь силой остановить силу, и что из-за этого всё стало только хуже — было неприятным, но справедливым уроком. Он принял его молча, с тем достоинством, которое уже начало формироваться в нём. Но Эйгор был сделан из другого теста. Услышав материнский упрёк, он почувствовал, как внутри него снова закипает тот самый ослепляющий гнев, смешанный с чувством чудовищной несправедливости. Почему ему нельзя? Почему его винят, когда обзывали и дразнили его? Его маленькая грудь вздымалась от прерывистых вдохов, а кулачки снова сжались. Он не собирался так просто сдаваться. Обида перевесила страх. — Но он... он первый начал! — выпалил Эйгор, его голосок дрожал, но в нём звенел вызов. Он даже привстал с краешка стула, упираясь руками в сиденье, — Он сказал плохое! Про дракона! А ты говоришь мне! Это нечестно! В его крике была вся нелогичность и вся правота детского мира, где нападение на самое святое — честь и будущее — оправдывало любую месть. Он смотрел на мать не с пониманием, а с горящим, влажным от слёз обвинением: почему ты не на моей стороне? Валейна, слушая его полный детской логики протест, не перебивала. Она позволила ему выговориться, выплеснуть этот пар обиды. Когда он закончил, тяжело дыша и смотря на неё пылающим взглядом, из её груди вырвался долгий, усталый вздох. В нём не было гнева, а лишь глубокая утомлённость от необходимости объяснять то, что казалось ей очевидным, но для его пылкого ума было тёмным лесом. — Эйгор, — начала она, и её голос стал чуть тише, но не мягче, — Я не говорю, что ты должен был терпеть оскорбления молча. Никто не имеет права говорить тебе такое. Но ты не должен был ни за что переходить на кулаки. Есть иные способы ответить. Слова. Обращение ко взрослым. Кулаки — это последний аргумент глупцов и последняя надежда тех, у кого больше нет слов. У тебя же слова есть. Или их не стало, когда тебя обозвали? Эйгор, всё ещё кипящий обидой, слушал, нахмурив свои светлые бровки. Материнская логика натыкалась на стену его двухлетнего восприятия, где оскорбление требовало немедленного физического ответа. Он наклонил голову набок, его взгляд стал не столько понимающим, сколько изучающим, ищущим лазейку в её словах. — Мне нужно было взять твой меч? — спросил он после недолгого раздумья. В его голосе не было насмешки, лишь искреннее, пугающее своей простотой любопытство. В его детском мире, если кулаки — плохо, а слова — не помогают против таких слов, как у Эйгона, то логичным следующим шагом казалось оружие. Ведь меч — это сила, но уже не кулаки. Разве не так? — Эйгор! — воскликнул Джейхейрис. Эйгор, получив резкую реакцию брата, насупился ещё сильнее. — А что? — буркнул он, своенравно поджав губы и бросив на старшего брата обиженный взгляд, — Меч — это тоже плохо? Ты же сам говорил, что настоящие рыцари с мечами! В его детской логике не было противоречия. Если драка кулаками — глупо и запрещено, а слова не помогают против злых слов, то оружие рыцаря, о котором столько славных песен, должно быть правильным ответом. Он загнал мать в угол своим простым вопросом, выявив всю условность и сложность «взрослых» правил, которые она пыталась ему навязать. Валейна наблюдала за этим молча. Её фиолетовые глаза, обычно такие ясные и всевидящие, на миг стали задумчивыми, даже отстранёнными. Да, её двухлетний сын, с его разбитым носом и кипящей обидой, поставил её перед сложной дилеммой. Как объяснить, что месть мечом в тысячу раз страшнее мести кулаком, когда для него разница лишь в размере и блеске предмета? Как вложить в его пылкую голову понятие о цене ответа, о цене крови, которая не смывается, как синяк? И как вообще успокоить его нрав? Джейхейрис, видя замешательство матери и продолжающееся упрямство брата, почувствовал ответственность снова упавшую на его плечи. — Меч — это не для драк из-за обид, Эйгор, — сказал он серьёзно, глядя младшему прямо в глаза, — Меч берут, чтобы защищать. Защищать короля, королевство, семью. Или на войне, против настоящих врагов. А не... не из-за того, что кто-то сказал плохое слово. Тот, кто использует меч из-за слов, — он на секунду задумался, подбирая нужное выражение, — Не рыцарь. Он просто... — Дурак? — вставил Эйгор, подняв на брата взгляд. Валейна, до этого момента наблюдавшая за их диалогом, медленно покачала головой. Ни одна прядь её серебряных волос не дрогнула. Её фиолетовые глаза сузились до двух аметистовых щелей. Это было не выражение внезапного гнева, а скорее пробуждение интереса, смешанного с лёгкой, но острой досадой. — Эйгор, — произнесла Таргариен. Оба мальчика инстинктивно затихли, — Что за слова? «Дурак». Откуда ты его услышал? Эйгор пожал своими маленькими, хрупкими плечиками, слегка ёрзнув на высоком стуле, отчего его ноги в мягких туфельках беспомощно повисли в воздухе. Он не видел в этом ничего предосудительного, его искренне удивлял материнский интерес к столь обыденному слову. — В коридорах, — пробормотал он, — Ещё в саду, от стражников, когда они смеялись... и ты ещё говорила... — он запнулся, роясь в памяти. — Я поняла, — резко отрезала Валейна, не дав ему закончить и увязнуть в бесплодных воспоминаниях. Её губы сжались в одну бледную, твёрдую линию. Она не стала отрицать, оправдываться или читать нотацию о бранных словах. Дети были как губки, впитывающие не только свет, но и всю грязь вокруг. Она выпрямилась в своём кресле. — Чтобы подобное, — она сделала небольшую, но выразительную паузу, — Произошло в первый и последний раз. Более никаких драк. Ни с Эйгоном, ни с кем бы то ни было ещё, — каждое слово отчеканивалось с холодной чёткостью, — Вы — принцы крови Дракона. Ваше оружие — ум, слова и достоинство, а не кулаки и не перепалки в пыли. Понятно? Она не ждала громких ответов «да, мама». Это просто был приговор и закон, спущенные свыше. Затем она махнула рукой — небрежным, но точным жестом, направленным в сторону двери, что вела в коридор. — А теперь идите к себе. Умойтесь как следует. Приведите себя в порядок, — её взгляд скользнул по их запачканной одежде, — И переоденьтесь перед обедом. Я не хочу видеть за королевским столом ни следов крови, ни пепла с Драконьего логова. Мальчики молча слезли со своих высоких стульев. Джейхейрис сделал это с привычной уже осторожностью, поправил свой испачканный дублет и жестом, полным старшинства, взял за руку Эйгора. Младший сын сполз неуклюже, его ноги в мягких туфлях ступили на ковёр. Он ещё раз обернулся, его фиолетовый взгляд, полный невыплаканных слёз и немой обиды, скользнул по лицу матери, но, встретив её непроницаемую маску, тут же опустился вниз. Они пошли к двери. Джейхейрис осторожно толкнул тяжёлую дубовую дверь, пропустив брата вперёд, и скрылся за ней следом, не оглядываясь. Валейна смотрела им вслед, пока дверь не закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Из глубины покоев, из-за полуоткрытой двери спальной зоны, вышла Шарра. Она двигалась бесшумно, её простое платье не шелестело. — Дейнис проснулась? — спросила Валейна. — Да, — кивнула Шарра, подходя ближе. Улыбка её стала чуть шире, — И уже вовсю мучает кормилицу. Требует своего, не в духе. Валейна в ответ тоже позволила себе улыбнуться. Это была не та широкая, сияющая улыбка, что бывает у некоторых матерей, а почти незаметное движение губ. Она поднялась со своего места и сделала несколько шагов навстречу служанке. — Пусть мучает, — тихо сказала она, и в голосе её прозвучала лёгкая ласка, — Ей это по праву рождения положено. Подойдя вплотную, Валейна подняла руку и кончиками пальцев, легче прикосновения бабочки, коснулась тыльной стороны руки Шарры. Жест был мгновенным, почти инстинктивным, знаком глубокого доверия и той странной близости, что сохранялась между ними не первый год. Шарра не отстранилась. Она лишь многозначительно глянула на Валейну. В этом взгляде, быстром и глубоком, как колодец, не было слов, но было всё: понимание тяжести только что произошедшего с мальчиками, молчаливая поддержка и обещание, возможно, чего-то на ночь. Тем временем, в уголке покоев, за резной ширмой, где на мягкой шёлковой подушке был устроен её маленький игровой мирок, годовалая Мейлис поднялась. Её движение было неуверенным, но решительным. Она отложила в сторону тряпичную куклу с вышитыми глазами-бусинами, которая до этого занимала всё её внимание. Её большие фиолетовые глаза, любопытные и цепкие, уловили уход братьев. Приоткрытая дверь манила её, как обещание приключения. Она перевалилась на пухлые ножки, ещё не слишком твёрдо державшие её, и сделала первый осторожный шажок от подушки, намереваясь последовать за Джейхейрисом и Эйгором — тихо, незаметно, как это часто удавалось ей в её крошечных, стремительных вылазках. Но едва она оторвалась от безопасного островка подушки, в тишине комнаты прозвучал голос. Не громкий, не резкий, но настолько чёткий. — Мейлис. Девочка замерла, потом медленно, с некоторой неохотой, обернула свою головку. Её тёмные с серебряными прядями волосы колыхнулись. Она посмотрела на мать большими, вопрошающими глазами. В них читалось: «Но почему? Я же тихо». Валейна, уже стоявшая посреди комнаты после разговора с Шаррой, смотрела на неё. Её лицо было спокойным, но непреклонным. — Нет, — сказала девушка, прекрасно зная чего желает дочь. Мейлис тихонько вздохнула. Этот вздох был полон всей горечи, на какую способен годовалый ребёнок, чьи планы рухнули. Её розовые губки надулись, а затем, чтобы подчеркнуть своё недовольство, она с силой топнула одной пухлой ножкой. Удар о ковёр был практически беззвучным, но жест говорил сам за себя. Валейна не рассердилась. На её губах дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Она плавно подошла к дочери, опустилась на корточки перед ней, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Она протянула руку и положила ладонь на тёплую головку Мейлис, нежно поглаживая её. — Не нужно приставать к мальчишкам, — произнесла Таргариен тихо, но так, чтобы дочь поняла каждое слово, — У них свои дела. Они должны умыться и успокоиться. А ты пойдёшь со мной. Пойдём проведаем Дейнис, она проснулась. Её голос, хотя и оставался твёрдым, приобрёл ту особую, тёплую интонацию, которую она использовала только с самыми младшими детьми, предлагая им нечто лучшее, чем то, от чего только что отказала.

***

Воздух в покоях Алисенты был не просто теплым, а парным, словно в оранжерее, насыщенным тяжёлыми ароматами: сладковатым запахом миры и ладана, что тлели в маленькой серебряной кадильнице возле свечей, терпким букетом сушёных лечебных трав в вазах и тонкой, но въедливой нотой розовой воды, которой пропитались ткани и сама кожа хозяйки. Множество свечей в изящных подсвечниках отбрасывали мягкий, дрожащий свет, но не могли рассеять сгущавшуюся тень беспокойства. Стены, обитые шелком цвета морской волны, украшали не батальные сцены или драконьи силуэты, а благочестивые вышивки: Дева с единорогом, Отец, вершащий суд, склонившая голову Мать. Это был мир, тщательно сконструированный для умиротворения и благочестия, но сейчас он трещал по швам. Сама Алисента двигалась по комнате, как маятник тревоги. Её шаги по ковру были размеренными, но в них не было покоя, только лишь зажатая энергия загнанной в угол птицы. Она была облачена в домашнее платье из самого тонкого шелка, цвета дома её мужа, но складки ткани казались тяжёлыми. Её знаменитые рыжие волосы были спутаны и собраны в простую, небрежную косу, переброшенную через плечо. Несколько прядей выбились и прилипли к её влажному от напряжения виску. В её руках прижатый к плечу и груди капризничал её младший сын, Эймонд. Годовалый мальчик был воплощением несчастья: его личико, обычно спокойное, сейчас было искажено гримасой плача, красно и блестело от слёз и соплей. Он судорожно всхлипывал, его крошечные кулачки цеплялись за материнский шелк. Алисента пыталась укачать его, покачиваясь, и тихо напевала что-то — не колыбельную, а скорее обрывки молитвы или забытой песни своего детства в Староместе. Но её движения были лишены нежности, они были отчаянны. А её глаза, которые она поднимала от рыдающей крошки, были полны не материнской жалости, а глубокой, измотанной тревоги и раздражения, которое она едва сдерживала. И её взгляд, как магнит, снова и снова притягивался к источнику её нынешних бед, стоявшему в центре этой бури. Эйгон, её первенец, её надежда и её постоянная головная боль, стоял посреди покоев, на почтительном расстоянии. Его поза была неестественно прямой, но в ней читалась вся скованность вины и непокорности. Его лицо теперь было расписано знаками поражения: размазанная пыль Драконьего логова, следы высохших слёз, а главное — начинающий цвести у глазного яблока синевато-багровый отёк, солидный трофей, добытый кулачком двухлетнего Эйгора. Его нос, несмотря на все старания мейстера Меллоса, выглядел распухшим и нелепым. Он переминался с ноги на ногу, этот жест выдавал его внутреннее беспокойство, но в его сжатых до побеления губах. Мальчик чувствовал себя оскорблённым, избитым, преданным и теперь ещё и поставленным к позорному столбу материнского неодобрения. Он был жертвой, а не зачинщиком. В этом он был абсолютно убеждён. Алисента, глядя на него, почувствовала, как знакомое напряжение сжимает её горло тугой петлёй. Она тяжёло вздохнула. Она, Алисента Хайтауэр, воспитанная быть идеальным образом, дочь самого десницы, королева, чья роль требовала безупречности… и вот её сыновья, выходили из-под контроля. Эймонд, чьи неумолчные рыды нарушали любой покой и расшатывали её самообладание. И Эйгон, с его вспыльчивой непредсказуемостью с его неумением или нежеланием мыслить на два шага вперёд, с его талантом создавать себе врагов там, где можно было бы завоевать если не друзей, то нейтралитет. — Эйгон, — начала она. Рыжеволосая остановилась прямо перед ним, продолжая покачивать Эймонда, который на мгновение затих, — Пойми, так нельзя. Ты — принц. Ты — сын короля. Твои слова… — девушка сделала паузу, заставляя его поднять на неё взгляд, — Они имеют вес. И возвращаются бумерангом. Посмотри на себя. Она смотрела на его побитое лицо. — Что ты хотел доказать, дразня Эйгора его яйцом? Ты думал, что оскорбишь его и останешься в стороне? Ты сам направил его ярость на себя. И вот результат. И что ты выиграл? Ничего. Она снова вздохнула, и в этом вздохе была уже не просто усталость, а отчаяние. Она видела, как её слова разбиваются о каменную стену его детского самолюбия. Она чувствовала, как тот хрупкий, мнимый контроль, который она так отчаянно пыталась удержать трещит, осыпается и утекает сквозь пальцы, как песок. И её охватила острая, почти физическая досада. Алисента, выдержав паузу и видя, что её слова пока не находят отклика в упрямом взгляде сына, снова почувствовала волну изнеможения. Эймонд в её руках снова начал хныкать, и это была последняя капля, переполнявший чашу. Она повернулась и медленными, усталыми шагами подошла к резной дубовой колыбели, стоявшей в самом тихом, затенённом углу покоев. Бережно, но без лишней нежности, она опустила младшего сына на мягкие подушки, поправила складки его рубашки и легонько покачала колыбельку, надеясь, что движение успокоит его. Эймонд, казалось, на мгновение утих, убаюканный привычным ритмом. Облегчённо выдохнув, Алисента отошла от колыбели и направилась обратно к старшему. Вместо того чтобы возвышаться над ним, она, к удивлению мальчика, медленно опустилась на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Её красное шелковое платье мягко легло на ковёр. Она протянула руку и положила её на его плечо. Прикосновение было тёплым, но в нём не было расслабления — пальцы её слегка сжали ткань его дублета. — Эйгон, — сказала Алисента, — Пожалуйста. Больше не поступай так. Пожалуйста, не ссорься с братьями. Эйгор, ощутив эту перемену, насупился ещё сильнее. Его маленькое личико выражало глубочайшее непонимание и протест. — Они глупые, — буркнул мальчик, отводя взгляд, — Джейхейрис занудный, вечно всё знает лучше. А Эйгор... — он выдохнул, — Он дурак. И крикун. Алисента мягко, но настойчиво покачала головой. Её рука на его плече слегка потянула его к себе, заставляя снова встретиться взглядом. — Нельзя так говорить про братьев. Они твои братья. Твоя кровь, хоть и не полностью, — она тщательно подбирала слова, пытаясь донести до него сложную истину о семье, — Ты должен их... уважать. Или хотя бы делать вид, что уважаешь. И тогда и они будут тебя уважать. Вместе вы — сильнее. А когда вы ссоритесь... вы слабы. Эйгон хмурился, переваривая её слова. Для его четырёхлетнего ума концепция «слабости из-за ссоры» была абстрактной, но тон матери, её серьёзность доходили до него. Он молчал. Тогда Алисента взяла его руку в свои. — Пообещай мне. Пообещай, что не будешь так больше поступать. Что будешь умнее. Для меня. Пожалуйста. Эйгон посмотрел на их соединённые руки, потом поднял глаза на её лицо. Он увидел там не гнев, а что-то другое — усталость, которая пугала его больше любой ярости. Его собственное упрямство начало таять, уступая место смутному чувству вины и желанию сделать так, чтобы этот странный, тяжёлый свет в её глазах погас. Он тихо, по-детски вздохнул, и его плечики обмякли. Он опустил свои фиолетовые глазки, уставившись на узор ковра, и прошептал так тихо, что это было едва слышно: — Обещаю. Мама. В этом шёпоте не было раскаяния. Не было понимания всей глубины её слов. Была лишь простая, детская потребность утешить, прекратить эту мучительную сцену, вернуть матери её обычную спокойную маску. И для Алисенты этого было достаточно. Маленькая, хрупкая победа над хаосом. Она не улыбнулась. Но напряжение в её чертах слегка смягчилось. Она наклонилась вперёд и обняла его. Не сильно, не продолжительно, но крепко. Её руки обхватили его маленькое тело, её щека на мгновение коснулась его волос, пахнущих пылью и пеплом. В этом объятии была не столько нежность, сколько молчаливая благодарность за эту крошечную уступку. И, быть может, в нём была и её собственная потребность в какой-то точке опоры в этом шатком мире. Именно в этот момент, когда она ещё не отпустила сына, дверь в её покои без стука тихо открылась. Алисента подняла взгляд, и её поза мгновенно выпрямилась, хотя она и не отстранилась от Эйгона полностью. В проёме стоял её отец, лорд Отто Хайтауэр, десница короля. Он вошёл бесшумно, как тень, его лицо, обычно являющее собой образец невозмутимой учтивости, было омрачено привычной для него хмурой сосредоточенностью. Он был одет в тёмные, строгие одежды, лишённые вычурности, но безупречно сшитые. — Отец, — произнесла Алисента. Эйгон, услышав её обращение и увидев знакомую фигуру, встрепенулся. В его глазах, только что полных смущённой покорности, вспыхнула радость. Дедушка был для него фигурой внушающей трепет, но и восхищение — он был тем, кто говорил с королём наравне, чьи слова имели вес в самом деле. — Дедушка! — воскликнул мальчик, вырываясь из материнского объятия и делая шаг вперёд. На его лице, несмотря на синяк и общий жалкий вид, расцвела улыбка, смешанная с надеждой на то, что старший точно поймёт его правоту. Но лорд Отто не улыбнулся в ответ. Его пронзительный взгляд, быстрый и оценивающий скользнул по фигуре внука. Он заметил всё: растрёпанные волосы, испачканную одежду, главное — тот самый цветущий синяк и распухший нос. Его тонкие губы сжались ещё сильнее, а между бровей залегла глубокая складка. Он явно уже знал о происшествии в Драконьем логове. Вести в Красном замке распространялись быстрее чумы. И выражение его лица говорило не о сочувствии к «жертве», а о безжалостном анализе ущерба, о досаде на глупость и непредусмотрительность. Он смотрел на Эйгона не как на обиженного внука, а как на неудачно сыгранную карту, потребовавшую неожиданных и ненужных затрат. Лорд Отто, задержав на внуке свой неодобрительный взгляд, сделал несколько неторопливых шагов вперёд. Он остановился перед Эйгоном и, не наклоняясь, положил свою сухую руку ему на плечо. Похлопывание было не нежным, а скорее формальным, отстранённым. — Иди умойся, — произнёс он ровным голосом. Ни вопроса, ни упрёка, ни ободрения. Простой приказ, — И приведи себя в порядок. Принцу не пристало выглядеть как уличный мальчишка. Эйгон, ещё секунду назад сиявший от радости, снова насупился. Радость сменилась смущением и обидой. Он кивнул, не глядя на деда, и, бросив быстрый взгляд на мать, потопал к двери, ведущей в коридор, его маленькие плечики снова ссутулились под грузом очередного неодобрения. Лишь когда дверь за мальчиком закрылась, Отто медленно повернулся к дочери. Воздух в комнате, казалось, стал ещё гуще и холоднее. — Это позор. Алисента, всё ещё стоявшая на том же месте, прикрыла глаза. Длинные рыжие ресницы легли на её бледные щёки. — Он ещё ребёнок, отец, — выдохнула рыжеволосая, открыв глаза. В её голосе звучала не столько защита сына, сколько отчаянная попытка найти хоть какое-то оправдание, смягчающее обстоятельство. — Он принц, — безжалостно парировал Отто, — И должен вести себя достойно. Каждая его выходка, каждый его синяк — не просто детская шалость. Это пятно на репутации. Его. Твоей. Моей. Дома Хайтауэр в целом. Он неспешно подошёл к небольшому столику у стены, на котором стояли серебряный кувшин с вином и несколько изящных бокалов. Он налил себе вина — не для утоления жажды, а скорее как ритуал, дающий время на обдумывание. — В замке уже все в курсе этой потасовки, — продолжил он, отхлебнув глоток и глядя на рубиновую жидкость в бокале. Его голос был ровным, но каждый слог был отягощён горечью и раздражением, — И всё обсуждают. Не просто как драку мальчишек. А как стычку между «настоящими» Таргариенами,— он сделал крошечную, выразительную паузу, — Между сыновьями короля. Они видят в этом отголосок больших раздоров. И Эйгон, с его глупой болтовнёй о драконах, дал им для этого пищу. Он не просто подрался. Он публично оспорил право сына Валейны на наследие дома Дракона. И получил по лицу. Что, по их мнению, это доказывает? Он поставил бокал на стол с тихим, но твёрдым стуком. — Ты должна была предотвратить это, Алисента. Не просто читать ему нотации после случившегося. А воспитывать в нём понимание. Сдержанность. Умение бить не кулаками, а здесь, — он слегка коснулся пальцем своего виска, — Иначе из него вырастет не король, не достойный соперник, а просто… вспыльчивый дурак, которого будут использовать в чужих играх как таран, а потом отбросят в сторону. Он остановился прямо перед ней, его взгляд заставил её поднять глаза. Его лицо было серьёзным, почти суровым. — Помни, Алисента, — он понизил голос до едва слышного, но оттого ещё более весомого шёпота, полного непоколебимой уверенности, — Именно Эйгон должен сесть на трон после Визериса. Как самый достойный наследник. Мужчина. Сын короля от законной жены. Его права чище и прочнее, чем у сына от дочери-жены, которую многие до сих пор считают... ошибочным решением. Наша задача — не просто вырастить принца. Наша задача — выковать короля. Короля, которого примут. И каждый такой инцидент, — он кивнул в сторону двери, за которой скрылся Эйгон, — Отдаляет нас от этой цели. Он должен быть безупречен. Или, по крайней мере, казаться таковым. Понимаешь? Алисента опустила голову, снова кивая. Её плечи были слегка ссутулены, как будто под невидимым грузом. — Я пытаюсь сделать всё для него, отец, — тихо ответила рыжеволосая, и в её голосе прозвучала усталая правда. Внутри же у неё клубились сомнения. Может, всё-таки она что-то делает не так? Хотя… кто знает. Не её же только сын подрался. На Эйгона напал младший сын Валейны, тот самый, который с таким яростным упрямством отстаивал своё мнимое право. Эйгон лишь ответил на нападение. Может, в глазах тех, кто ненавидел Валейну и её «чистокровных» детей, это даже сыграет им на руку? Покажет Эйгона не задирой, а жертвой, вынужденной защищаться от диких отпрысков старшей королевы? Может, всё идёт как надо, и эта драка — лишь ещё один маленький камешек в фундаменте будущего противостояния, которое они должны выиграть? Мысль была утешительной, но зыбкой, как дым. Она не могла заглушить холодный голос отца и его неумолимую логику. А тем временем в освещённом лишь редкими факелами коридоре Твердыни Мейгора, ведущем к покоям короля, стоял Деймон Таргариен. Он прислонился к массивной двери, одной рукой опираясь о холодное древо, скрестив на груди руки. Его серебристые волосы, коротко остриженные, отливали в полумраке. Он не двигался, лишь его фиолетовые глаза, острые и насмешливые, были прикованы к щели под дверью, откуда доносились приглушённые, но для чуткого слуха вполне различимые голоса — ровный, холодный баритон Отто и тихий голосок его дочери. Он слушал. Слушал этот урок о безупречности, о выкованном короле, о правах и репутации. И когда Отто произнёс свою финальную фразу о том, что Эйгон должен сесть на трон, на губах Деймона появилась кривая, ядовитая усмешка. Принц тихо хмыкнул, оторвавшись от двери, и проговорил в пустоту коридора: — Вот же змей. Уже внукам своим короны шьёт. Деймон шёл по коридорам Красного замка, но его мысли были далеко от этих каменных сводов. Внутри него клокотала знакомая смесь ярости и холодного расчёта. Он помнил. Помнил слишком хорошо. Именно этот змей, этот старый хитрый гад из Староместа — Отто Хайтауэр — сделал всё, чтобы клин раздора вошёл между ним и братом. Деймон не сомневался ни на секунду: подлые намёки, искусно подброшенные слухи, преувеличенные доклады о его «безрассудстве» на Ступенях — ко всему этому приложил руку Хайтауэр. Именно он, под маской верного десницы, убедил Визериса, что его родной брат — угроза, тиран, которого нужно удалить от трона, лишить титула наследника. И Визерис, его доверчивый братец, повелся на эту удочку. А потом, стоило ему, Деймону, отвернуться, стоило ему уйти, как тот же самый змей начал свою работу здесь. Он помнил, как быстро, с каким лицемерным беспокойством Отто «растрепал» Визерису о каком-то нелепом происшествии в лесу, едва не выставив его собственную племянницу, Валейну, в самом грязном свете, нашептывая о возможной измене, о блуде, пытаясь очернить её, лишить доверия короля. И теперь, стоило ему вернуться, что он слышит? Те же самые ядовитые речи, но уже нацеленные на следующее поколение. Тот же самый шёпот, те же самые уроки о «законности» и «правах», которые он вбивает в голову своей дочери, а та, в свою очередь, в голову её сына. «Что это за слова про законность?» — мысленно шипел Деймон, — «Трон завоевали огнём и кровью. Его удерживают силой и волей. А не какими-то пергаментными выдумками септонов и хайтауэрских законников. Права чище? Чище чего? Чище крови Дракона, что течёт в жилах Рейниры? В жилах моих племянников от Валейны?» Губы Деймона искривились в беззвучном оскале. Он чувствовал, как привычная, сладковатая горечь ненависти поднимается к горлу. Но вместе с ней поднималось и другое — холодное осознание. Игра не закончилась. Она только усложнилась. Появились новые фигуры на доске — маленькие, но от этого не менее важные. И старый змей уже делал свои первые ходы, расставляя их, как пешки. «Нет, милый Отто», — пронеслось в его голове с усмешкой, — «Не на этот раз. Ты выгнал меня однажды. Но я вернулся. И теперь у меня есть что терять. И что защищать.» Проходя по тихому коридору, Деймон замедлил шаг. Его внимание привлекла приоткрытая дверь, из-под которой струилась полоса тёплого света и доносились сдержанные, но весёлые звуки — быстрый топот маленьких ног, сдавленный смех и радостный визг. Он остановился напротив, в тени арочного проёма, и заглянул внутрь. В просторной, уютно обставленной детской комнате, где на стенах висели не гобелены с драконами, а безобидные изображения зверей и птиц, разворачивалось беззаботное действо: по мягким и пёстрым коврам, поглощавшим шум, носились трое детей. Джейхейрис, старший, пытался догнать младшего, но больше следил, чтобы тот не ударился, пока Мейлис, годовалая малышка с тёмными волосами и двумя серебряными прядями, смешно переваливаясь на пухлых ножках, с восторженным визгом пыталась угнаться за братьями, её маленькие ручки тянулись к ним. А между ними, как сердцевина этого вихря, кружил Эйгор. Двухлетний мальчик, с чистой ватой носом, забыл, казалось, и про боль, и про обиду. Он носился с такой неудержимой энергией, что казалось, комната для него мала. Его смех был самым громким, движения — самыми резкими и порывистыми. Он был живым воплощением неукротимой силы. Деймон, прислонившись к холодному камню косяка, наблюдал. И на миг стены Красного замка, тяжёлые от интриг, растворились. Перед его внутренним взором, поверх бегущих детей, возникло другое воспоминание, старое и выцветшее, но вдруг проступившее с поразительной ясностью: он сам, мальчишка с длинными серебряными волосами, носится по похожим залам, а за ним, красный от напряжения и смеха, пытается поспеть Визерис. Он, Деймон, всегда был впереди, всегда заводилой, бросающим вызов скуке и правилам. А Визерис — его тень, верный, но вечно отстающий спутник. Уголки губ Деймона дрогнули в призрачной, непроизвольной усмешке. Ностальгия, горькая и сладкая одновременно, сжала ему горло. Именно в этот момент Эйгор, запыхавшись от бега, отвлёкся. Он отбежал к краю ковра, к самой двери, чтобы перевести дух. Его маленькая грудь вздымалась, а фиолетовые глаза, ещё полные азарта, поднялись и уставились прямо в полумрак коридора. И встретились с другим взглядом. Мальчик замер. Он не испугался. Он увидел. Увидел серебристые волосы, коротко остриженные, но такие же, как у него и у отца. Увидел резкие черты лица, которые он, возможно, видел на старых портретах. Увидел фиолетовые глаза, смотревшие на него с таким интересом, с каким на него не смотрел почти никто. В его детском, но уже восприимчивом уме что-то щёлкнуло. Обрывки разговоров, оброненное кем-то из взрослых слово «дядя», который был «как буря» и «улетел на драконе». И этот мужчина в дверяж он был похож. Похож на него самого. Как будто его собственное будущее отражение смотрело на него из тени. Эйгор нахмурил свои светлые бровки. Он не отвёл взгляд, не спрятался. Напротив, его поза изменилась. Он выпрямил спинку, немного откинул голову назад и выдвинул вперёд подбородок — жест одновременно детский и невероятно дерзкий. Он смотрел на незнакомца, изучая его, пытаясь понять, кто это и что ему здесь нужно. Деймон, со своей стороны, не сводил глаз с мальчика. Он поджал губы, его собственное лицо было непроницаемой маской, но в глубине фиолетовых глаз, таких же, как у ребёнка, плескалось что-то сложное. Он видел не просто племянника, сына брата и племянницы, которая… Он видел в этом двухлетнем мальчишке с разбитым носом и вызывающим взглядом нечто, что отзывалось в нём эхом. Ту же неукротимую энергию, что рвалась наружу. Тот же огонь, что горел за взглядом, готовый вспыхнуть яростью или восторгом. Тот же дух бунта против любых рамок. В Джейхейрисе он видел осторожность Визериса. В Эйгоре же бушевало дикое пламя, которое Деймон знал как свои пять пальцев, ибо оно горело в нём самом. Ему, определённо, захотелось подойти ближе. Не как родственнику, не как гостю. Просто, чтобы разглядеть это пламя вблизи. Чтобы почувствовать, действительно ли это то же самое, что пылает в его собственной груди. Чтобы увидеть в этих детских, но уже таких знакомых глазах отражение своей собственной души. Эйгор сделал шаг вперёд. Его маленькая ножка уже приподнялась над ковром, готовая ступить на холодный камень коридора. В его фиолетовых глазах, устремлённых на фигуру в тени, горело чистое, детское любопытство, смешанное с тем особым вызовом, который, казалось, был обращённым к его природу. Он хотел подойти. Хотел рассмотреть этого странного, похожего на него мужчину поближе, спросить, кто он, почему стоит и смотрит, но Деймон не дал ему этого шанса. Быстро, почти резко, он отвернулся. Движение было настолько неожиданным и стремительным, что мальчик не успел даже моргнуть. Силуэт, только что застывший в дверях, развернулся и, не оглядываясь, зашагал прочь по тускло освещённому коридору. Его шаги гулко отдавались в тишине, затихая с каждым мгновением. Он уходил быстро, почти убегал, будто испугавшись того, что увидел, того, что почувствовал, стоя напротив этого мальчишки с разбитым носом и дерзкими глазами. Эйгор замер. Его ножка так и осталась висеть в воздухе, не сделав шага. Он смотрел в пустой проём двери, туда, где только что стоял незнакомец, и на его лице отразилось глубочайшее недоумение. Почему он ушёл? Почему не подошёл? Он хотел что-то сказать? Мальчик нахмурил бровки, пытаясь осмыслить эту странную встречу и столь быстрое исчезновение. — Эйгор! Эй, ты чего? Устал? Голос Джейхейриса, раздавшийся прямо за спиной, вырвал его из оцепенения. Эйгор резко обернулся. Его старший брат стоял вплотную, тяжело дыша после беготни, и смотрел на него с беспокойством. — Это ты устал! — выпалил Эйгор, в одно мгновение переключая своё внимание с исчезнувшего родственника на брата. Его детская обида на непонятное поведение незнакомца выплеснулась в привычной, понятной ему форме — в нападении. Не дожидаясь ответа, он с разбегу, со всей своей стремительной энергией, бросился на Джейхейриса. Его небольшое, но плотное тельце врезалось в старшего брата, используя всю массу как таран. Джейхейрис, не ожидавший такой атаки, охнул и, не удержав равновесия, полетел на спину, прямо на мягкий ворс ковра. Эйгор повалился на него сверху, не давая подняться. — Ай! Эйгор! — воскликнул Джейхейрис, но в его голосе не было злости, только удивление и сдерживаемый смех. — Ты устал! — повторил Эйгор, наваливаясь на брата всем телом, его глаза теперь сияли азартом новой игры. Джейхейрис, лёжа на спине, засмеялся. Звонко, по-детски, забыв о своей обычной серьёзности. Он извернулся и запустил пальцы под рёбра младшему брату, начиная щекотать. — Ах ты..! — выдыхал он между приступами смеха, пытаясь стащить с себя Эйгора. Но Эйгор не сдавался. Он вцепился маленькими, но цепкими пальцами в кафтан брата, воротник натянулся до предела. Он тоже смеялся: громко, заливисто, запрокинув голову, но не отпускал свою добычу. Его смех был таким же стремительным и неудержимым, как и всё в нём. Двое мальчиков катались по ковру, сплетясь в один серебристо-светлый клубок визга, хохота и возни, и в этой возне не было ни злости, ни обиды, ни того напряжения, что висело над ними в покоях матери и в Драконьем логове. Была только чистая, бессмысленная и прекрасная детская радость. А в стороне стояла Мейлис. Она наблюдала за братьями своими большими фиолетовыми глазами. Её маленькая грудка вздымалась от быстрого дыхания после беготни. Она смотрела, как они возятся, смеются, и на её пухлом личике застыло выражение сосредоточенного любопытства. Потом, будто решив, что с неё хватит на сегодня, она глубоко вздохнула и со всего размаху плюхнулась на подушку. Её тёмные с серебром волосы разметались по шёлку, а руки и ноги раскинулись в стороны, как у морской звезды. Она переводила дыхание, глядя в потолок, и на её губах блуждала лёгкая, довольная улыбка. Она была маленькой королевой своего уголка, и её подданные — двое её братьев — только что подарили ей лучшее представление на свете.

***

Тишина в этой комнате была иной, чем в каменных коридорах замка. Здесь она была тягучей, пропитанной запахами воска, дешёвых духов и чего-то ещё, более древнего и животного. Тяжёлые шторы из тёмного бархата были задвинуты, скрывая лунный свет и отделяя это пространство от всего мира. Единственная свеча на прикроватном столике отбрасывала дрожащий свет, заставляя тени плясать на стенах и потолке, повторяя ритм того, что происходило на кровати. Деймон лежал на широкой застелённой сбившимися тёмными простынями постели. Его грудь тяжело вздымалась, по разгорячённой коже стекали капли пота, мышцы ещё подрагивали в сладкой истоме после пика наслаждения. Короткие серебристые волосы влажно блестели в полумраке, несколько прядей прилипли к влажному лбу. Один мускул на его скуле ещё подрагивал в такт затихающему пульсу. Его тело, закалённое несколькими годами сражений и лишений, сейчас было расслабленным и удовлетворённым: каждый мускул, каждая линия напряжённого торса, казалось, дышали той особой утомлённостью, что наступает после долгого и страстного соития. Девушка, чьё имя он даже не потрудился запомнить, прижималась к нему всем телом, горячим и влажным. Её тёмные, спутанные волосы разметались по его груди и подушке густой волной, щекоча кожу. Пряди липли к его влажной груди, к его плечам, создавая контраст — тёмное на светлом. Её пальцы чертили бессмысленные узоры на его животе, спускаясь всё ниже, к самой границе, где начиналось его существо, дразня и обещая новое пробуждение. На её полных, припухших от долгих и глубоких поцелуев губах застыла довольная улыбка кошки, напившейся сливок. Она была опытна, гибка, знала своё дело и умела доставить удовольствие, не требуя лишнего. Её тело, ещё подрагивающее от пережитых спазмов, жалось к нему. Деймон резко перекатился на бок, нависая над ней. Его фиолетовые глаза в полумраке горели неутолённым блеском: огонь в них не погас, а лишь затаился, готовый вспыхнуть с новой силой. Он не говорил ни слова. Слова были лишними. Он просто смотрел на неё сверху вниз, изучая, оценивая, выбирая, как хищник выбирает жертву. Девушка под ним замерла, затаив дыхание, ожидая. Её грудь вздымалась чаще, соски, тёмные и напряжённые, коснулись его груди, посылая электрические разряды по обоим телам. Одним стремительным, хищным движением принц припал к её губам. Это не был нежный поцелуй, это было жадное и требовательное вторжение. Его язык властно скользнул внутрь, смешивая их дыхание, их вкус, проникая глубоко, изучая каждый уголок её рта. Она ответила с той же жадностью, впиваясь пальцами в его спину, царапая ногтями влажную кожу, оставляя на ней длинные розовые следы. Их языки сплелись в медленном танце, переплетаясь и скользя друг о друга с тихими звуками, заглушаемыми их собственным тяжёлым дыханием. Деймон оторвался от её губ и переключил внимание на шею, кусая, всасывая нежную кожу у самого уха, от чего по её телу пробегала крупная, неконтролируемая дрожь. Он провёл языком по пульсирующей жилке, чувствуя, как бешено бьётся её сердце. Его рука скользнула по её телу, сжимая грудь, проводя большим пальцем по отвердевшему соску, срывая с её губ тихий стон. Он сжал сосок сильнее, покрутил его между пальцев, наслаждаясь тем, как она выгибается, вжимаясь бёдрами в его бедро, как её тело само ищет продолжения, умоляет о большем. Тогда он, не тратя времени, одним рывком перевернул её на спину, прижимая запястья к подушке над головой. Его хватка была не больной, но неоспоримой. Она не сопротивлялась. Её глаза, расширенные и тёмные от желания, смотрели на него снизу вверх, умоляя, требуя продолжать. Её грудь вздымалась. Она развела бёдра широко, приглашая. Деймон вошёл в неё резко, без предупреждения, одним толчком, от которого она вскрикнула, запрокинув голову, впиваясь зубами в собственную губу, чтобы не закричать слишком громко. Её крик потонул в тишине комнаты, заглушённый тяжёлыми шторами. Он двигался в ней с той же неумолимой ритмичностью, с какой дракон рассекает воздух крыльями. Каждый толчок отдавался в ней дрожью, заставляя выгибаться навстречу, ища большего. Она обвила его ногами, притягивая ближе, впуская в себя всю его страсть, всю его темноту, всю его неутолимую жажду. Её стоны, срывающиеся на всхлипы и прерывистое дыхание, смешивались с его тяжёлым рычанием. Пот стекал по его спине каплями, скатывался по груди, падал на неё, смешиваясь с её собственной влагой на их разгорячённых телах. Комната наполнилась лишь звуками их соития. Деймон ловил каждую её реакцию. Он наблюдал за ней сквозь полуприкрытые веки, наслаждаясь не только физическим ощущением, но и властью, которую имел над ней в этот момент. Он чувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг него всё сильнее, пульсируют, приближая её к краю. И, когда она вскрикнула, выгнувшись дугой так, что только пятки касались кровати, впиваясь ногтями в его плечи до крови, он позволил себе последовать за ней, ускоряя ритм, вколачиваясь в неё с последней силой, пока и его собственное тело не содрогнулось в последнем спазме, заставив его замереть на мгновение, а затем обессиленно рухнуть на неё. Он рухнул на неё, тяжело дыша, всем весом своего тела, уткнувшись лицом в изгиб её шеи, вдыхая пьянящий запах пота, секса и разгорячённой женской кожи, смешанный с ароматом её духов. Она обвила его руками и ногами, прижимая к себе, не желая отпускать ни на мгновение, словно боясь, что он исчезнет. Её пальцы гладили его влажный затылок, перебирая короткие серебристые пряди. Несколько минут они лежали так, сплетённые в единое целое, тяжело дыша, возвращаясь из сладкого небытия обратно в реальность, постепенно приходя в себя. Наконец Деймон перекатился на спину, увлекая её за собой, не разрывая объятий. Она устроилась у него на груди, положив голову ему на плечо, удовлетворённая и уставшая до полусна. Её пальцы лениво перебирали короткие серебристые волосы на его затылке, накручивая пряди на пальцы и тут же отпуская. Несколько минут они лежали в тишине, нарушаемой лишь их выравнивающимся дыханием. Тени на потолке замедлили свой танец, свеча догорала, оплывая воском у самого подсвечника. Деймон чувствовал, как тяжесть удовлетворения медленно отпускает его тело, уступая место привычной, настороженной пустоте. Он лежал, глядя в потолок, ощущая пальцы девушки, лениво перебирающие его волосы, тепло её тела, прижимавшегося к нему. Но покой никогда не был его стихией. Он резко сел на кровати, отодвигая от себя её руки. Движение было быстрым, лишённым той нежности, что только что связывала их тела. Простыни соскользнули с его торса, открывая влажную кожу со следами её ногтей на плечах. Он встал, его босые ноги ступили на прохладный деревянный пол, и он направился к стулу, на котором была небрежно брошена его одежда. Девушка на кровати перевернулась на бок, подперев голову рукой. Её тёмные волосы рассыпались по подушке, глаза, ещё затуманенные недавней страстью, следили за ним с ленивым любопытством. На её губах играла та особенная улыбка, с какой женщины её ремесла провожают клиентов. — Уже уходите, принц? — спросила она. Деймон, натягивавший штаны, лишь хмыкнул в ответ. Короткий звук, не требующий продолжения. Он не обернулся. Его пальцы ловко зашнуровывали кожаные завязки, привычные к этому движению после многих лет военных походов и ночёвок в случайных местах. — Не хочется в первый день в столице, — бросил он через плечо, натягивая рубаху, — Ночевать не в своих покоях. Да и без хорошего вина под боком. Он усмехнулся собственным словам, но в этой усмешке не было иронии, лишь констатация факта: Деймон Таргариен, Порочный принц, вернувшийся с войны героем, не собирался начинать свою жизнь в Королевской Гавани с грязной постели в дешёвом борделе. Это было место для утоления плоти, но не для сна. Сон требовал иных условий — безопасности, тишины и, как он верно заметил, хорошего вина. Хотя бы в эту ночь. Он накинул на плечи плащ и на мгновение замер, проверяя, всё ли при нём. Кошель на поясе, кинжал, меч, прислонённый к стулу. Всё на месте. Он подхватил оружие, привычным движением закрепил его у пояса. Девушка на кровати не двигалась, лишь наблюдала за ним из-под полуприкрытых век. Она знала правила этой игры. Знатные господа не задерживались. Тем более такие, как этот. Деймон бросил на неё последний взор. В этом взгляде не было ни благодарности, ни пренебрежения. Было лишь равнодушие хищника, уже забывшего о своей жертве. Затем он шагнул к двери, отодвинул тяжёлый засов и вышел в узкий, тускло освещённый коридор. За ним тут же сомкнулась тишина, нарушаемая лишь отдалёнными звуками из главного зала — пьяным смехом, бренчанием лютни, женским визгом. Деймон быстро прошёл по скрипучей лестнице вниз, мимо сонного сторожа у двери, и толкнул тяжёлую дверь. Ночной воздух ударил в лицо. Деймон глубоко вдохнул, словно смывая с себя запах дешёвых духов и пота. Он зашагал по узкой, кривой улочке, быстро растворяясь в темноте. Плащ развевался за его спиной, шаги были твёрдыми и уверенными. Он знал этот город, знал эти улицы. И знал, что где-то там, на холме Эйгона, его ждут его покои. Ждут брат, которого он так и не понял, одна племянница, которую он когда-то любил, и вторая — которая, как и он, чувствовала себя пленницей долга и традиций. Но сейчас он думал только о вине. О хорошем, выдержанном вине из личных погребов Красного замка, которое будет ждать его в опочивальне. И о тишине. Настоящей тишине, без женских стонов и скрипа дешёвой кровати. Деймон добрался до замка быстро. Ночные улицы Королевской Гавани были пустынны и опасны для простолюдина, но для него — лишь привычный лабиринт теней и грязных переулков. Он двигался бесшумно, его плащ сливался с темнотой, а шаги тонули в хлюпанье грязи под ногами. Стража у ворот, полусонная и невнимательная, даже не заметила, как он проскользнул мимо, используя маленькую, известную лишь немногим калитку для гонцов и тех, кто хотел попасть в замок без лишних глаз. Он вошёл через один из потайных ходов, скрытых в толще крепостной стены — тех самых, о которых знали только Таргариены и то немногие. Узкий коридор пах сыростью и камнем, но Деймон знал его как свои пять пальцев. Он поднимался по крутой винтовой лестнице, вырезанной в толще скалы, на которой стояла Твердыня Мейгора. Его шаги гулко отдавались от каменных стен, но он не боялся быть услышанным, ведь в этот час все спали, и даже стража редко забредала в эти путанные переходы. Но внезапно он замер. За колонной, всего в нескольких шагах впереди, послышались голоса. Тихие, приглушённые, но отчётливые в ночной тишине. Деймон мгновенно прижался к холодному камню, сливаясь с тенью, его рука инстинктивно легла на рукоять кинжала. Он затаил дыхание и прислушался. Голос был женским, молодым и легким: — Не спишь? Другой голос, такой же женский, но спокойнее и с усталостью ответил: — Да. Дейнис всё капризничает, решила прогуляться. Ей, видимо, лунный свет нужен, а не мои колыбельные. Деймон осторожно выглянул из-за колонны. И замер уже по другой причине. В небольшом углублении коридора, у высокого стрельчатого окна, из которого лился бледный лунный свет, сидела на каменной скамье Рейнира. На ней была тонкая, почти прозрачная ночная сорочка нежно-салатового цвета, струящаяся по её фигуре мягкими складками. Поверх был накинут свободный халат того же зелёного оттенка, не завязанный, лишь прикрывающий плечи. Её серебристые волосы, распущенные, волной спадали по спине и плечам, касаясь каменной стены, к которой она прижималась спиной. Она сидела и смотрела куда-то вдаль, в тёмный проём коридора. А перед ней стояла Валейна. Сребровласая была в длинном белом платье из тончайшего льна, идеально подходящем для ночных бдений. Поверх был наброшен голубой халат, небрежно запахнутый на груди. В её руках, бережно прижатых к плечу, покоился небольшой свёрток — младенец, завёрнутый в светлые пелёнки. Дейнис. Та самая, что родилась всего месяц назад и уже успела стать причиной бессонных ночей для всей детской. Валейна сделала несколько укачивающих шагов, поправляя пелёнки дочери, чтобы та была укутана плотнее. Её лицо в лунном свете казалось высеченным из самого чистого мрамора: бледное, с резкими, благородными чертами, но сейчас смягчённое той особой усталостью, что бывает только у матерей в ночные часы. Её серебристые волосы, такие же длинные, как у сестры, но чуть светлее, были небрежно переброшены через плечо, чтобы не мешать. Затем она прошла к скамье и, бросив быстрый взгляд на сестру, аккуратно присела рядом. Её движения были плавными, чтобы не потревожить задремавшего, казалось, ребёнка. Она прижалась плечом к холодной стене, вытянув ноги, и обе сестры замерли в лунном свете: два серебристых призрака, два воплощения красоты и усталости, два разных мира, замерших в ночной тишине. Деймон застыл за колонной, не в силах отвести взгляд. Его сердце, только что ровно бившееся после быстрой ходьбы, пропустило удар. Валейна. Он видел её мельком в саду, на расстоянии, в окружении придворных, под надзором брата. Но сейчас она была настоящей. Рейнира. Такая свободна, никому не подвластная, но в то же время одинокая. Не фыркающая, не закатывающая глаза, а отдыхающая, не находясь под чьим-либо взором. Прекрасные. Деймон не двигался. Он знал, что должен уйти. Должен подняться по лестнице, добраться до своих покоев, найти то самое обещанное вино и забыться сном без сновидений. Но его ноги словно приросли к каменному полу. — Ты быстро ушла сегодня, — голос Рейниры прозвучал тихо, но отчётливо в ночной тишине. Она не смотрела на сестру, — Из-за мальчиков? Валейна медленно повернула голову. Лунный свет скользнул по её лицу, высветив тонкие черты, тени под глазами. Она кивнула. — Из-за мальчиков, — подтвердила она так же тихо. Королева перевела взгляд на спящую Дейнис у себя на руках, поправила край пелёнки, — Хотя ты, кажется, была занята разговорами. Не думала, что заметишь мой уход. Рейнира пожала плечами. — Ты не особо хотела и говорить, — ответила наследница. В её голосе не было обиды. Только та же усталая констатация, что и у сестры. Валейна покачала головой. Её серебристые волосы мягко скользнули по плечу. — Кажется, я разучилась говорить с тобой, — произнесла девушка, и в этих словах было столько всего, что не выскажешь и за час. Она снова покачала головой, глядя куда-то в сторону, в тень, где танцевали блики лунного света, — Иногда очень хочется, но... не могу. Рейнира поджала губы. — Ты всё ещё обижена, — сказала она. Это не было вопросом. Это было утверждение. Валейна молчала несколько долгих мгновений. Её пальцы машинально гладили край пелёнки, успокаивая не столько спящего ребёнка, сколько себя. Когда девушка заговорила, её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась та глубина, что открывается только в самые тёмные часы ночи, когда маски сброшены и говорить правду легче, чем лгать. — Я на грани прощения и ненависти, — призналась Таргариен, — Мне порой хочется с тобой говорить. Делиться всем, как раньше. Вспоминать, как мы прятались от нянек, как шептались по ночам, как ты завидовала моим волосам, а я — твоей смелости, — сребровласая усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья, — Но с другой стороны... я не желаю тебя видеть. Потому что каждый раз, глядя на тебя, я вспоминаю. И эта память жжёт. Рейнира снова поджала губы, и в этом жесте теперь читалась не просто задумчивость, а боль. Она смотрела на младшую сестру, и в её фиолетовых глазах, таких же, как у Валейны, отражались тени давних обид. Она знала эту грань. Знала, что никакие слова, никакие годы не могут стереть того, что было. И что эта обида не проходит. Сколько бы она ни ждала, сколько бы ни надеялась на примирение, на возвращение тех ночных шепотов и детских секретов, обида только закалялась, превращаясь во что-то твёрдое и холодное, как этот камень, к которому они обе прижимались спинами. Она не нашла слов. Да и были ли они нужны? Тишина между ними была красноречивее любых оправданий. — Я не в том духе, по крайней мере сейчас, чтобы делать шаг навстречу, Рейнира, — тихо произнесла Валейна. Она не смотрела на сестру, её взгляд был прикован к спящей Дейнис, маленькому комочку жизни, который, казалось, был единственным, что удерживало её здесь, в этой реальности. Рейнира просто кивнула. В этом кивке не было ни согласия, ни принятия, лишь понимание того, что слова здесь бессильны. Она перевела взгляд куда-то в сторону, в тёмный проём коридора, залитый лунным светом. И замерла. Из-за массивной колонны, скрывавшей вход в потайной ход, бесшумно, как тень, вышел Деймон. Его тёмный плащ почти сливался с каменной кладкой, а серебристые волосы, казалось, впитали в себя лунный свет, делая его похожим на призрака, явившегося из древних легенд Валирии. Обе девушки замерли. Рейнира с выражением удивления на лице, смешанного с лёгкой настороженностью. Валейна же, бросив на дядю быстрый, острый взгляд, тут же опустила глаза вниз, к дочери. Её пальцы вцепились в край пелёнки, словно это простое действие могло защитить её от этого неожиданного вторжения, от этого присутствия, которое будило в ней слишком много всего. Деймон не спросил разрешения. Он просто подошёл ближе, его шаги были беззвучны на каменном полу, и опустился на скамью с другой стороны от Рейниры. Он сел вальяжно, расслабленно, как человек, привыкший брать то, что хочет, не спрашивая. Одна его рука легла на спинку скамьи, почти касаясь плеча племянницы, создавая иллюзию близости и одновременно обозначая границы, его границы. — Пора ночных откровенностей? — спросил он с ленцой в голосе. Его фиолетовые глаза скользнули по Рейнире, задержались на её распущенных волосах, на тонкой ткани сорочки. Рейнира, в отличие от сестры, не отвела взгляд. Она сморщила свой тонкий носик, и этот жест, такой живой и непосредственный, на миг вернул ей облик той девочки, что когда-то бегала по этим коридорам. Она уловила запах: дешёвые приторные духи, въевшиеся в плащ, смешанные с запахом пота и ещё чем-то, что не оставляло сомнений, где провёл ночь её дядя. — А у тебя пора грешных дел, дядя? — парировала наследница Железного трона. Она не боялась его, не стеснялась, и это было редким даром в мире, где все либо пресмыкались перед ним, либо ненавидели. Валейна, не поднимая глаз, усмехнулась. Короткий звук вырвался из её груди, прежде чем она успела его сдержать. Она махнула свободной рукой, не глядя на сестру и дядю, и её голос прозвучал в ночной тишине: — О чём ты говоришь, Рейнира? Он рождён для них. Рейнира хмыкнула, коротко и согласно. Деймон Таргариен был тем, кем был — Порочным принцем, и никто не ждал от него иного. Деймон усмехнулся в ответ, та самая кривая, хищная усмешка, что делала его одновременно притягательным и опасным. Он не стал оправдываться или отрицать. Вместо этого он наклонился чуть вперёд, сокращая расстояние между собой и Рейнирой. Его лицо оказалось ближе к ней, чем позволяли приличия. — А у вас, — он перевёл взгляд с Рейниры на Валейну и обратно, — Ночью зубки прорезаются? Или просто тайный совет в сорочках? В его голосе не было злобы, лишь то самое ленивое любопытство, с которым он всегда наблюдал за семейными драмами. Он сидел здесь, с двумя девушками, которые когда-то значили для него так много по-разному, и, казалось, наслаждался неловкостью момента, напряжением, повисшим в воздухе. Валейна медленно подняла на него взгляд. Её фиолетовые глаза встретились с его глазами без страха, без вызова, но с той холодной отстранённостью, которую она так хорошо научилась использовать как щит. — Да так, — сказала девушка, поведя плечом, — Обсуждали прелести брака и материнства. Весьма увлекательная тема, скажу я тебе. Особенно когда дети не спят по ночам, а мужья... — она сделала крошечную паузу, — Находятся в своих покоях. Деймон покачал головой, на его губах заиграла знакомая кривая улыбка. — Как занимательно, — протянул он, — Почти моя стихия. Только вместо брака у меня войны, вместо материнства — драконы. Но суть та же: вечные заботы и бессонные ночи. Он отвернулся от племянниц, откинувшись назад и положив голову на холодный камень стены. Его взгляд устремился куда-то в потолок, в тени, пляшущие там от лунного света. Он казался расслабленным, почти безразличным, но каждая линия его тела выдавала ту особую настороженность хищника, который никогда не спит по-настоящему. Рейнира нахмурила брови и резко обернулась к нему. — Зачем ты вернулся? — спросила она прямо, без обиняков, — Наверняка не для того, чтобы уязвить нашего отца. С этим ты справился бы и на Ступенях. Так для чего? Чего ты хочешь на самом деле? Деймон, как ни в чём не бывало, пожал плечами. Движение было ленивым, почти сонным, но в полумраке блеснули его глаза — живые, острые, внимательные. — Только домашнего уюта, — ответил он, и в его голосе не было и тени иронии. Он сказал это так просто, так естественно, что, не знай они его истинную натуру, возможно, даже поверили бы. Он сказал это так, будто не слышавшие этого его родные могли бы поверить. Но они слышали. Слышали слишком много его лжи и слишком много его правды, чтобы теперь различать их. Валейна качнула головой. Медленно, почти печально. Её взгляд снова скользнул по его лицу, задержался на резких чертах, на коротких серебристых волосах, на том, как он сидел — расслабленно, но готовый в любой момент сорваться с места. — Не думаю, что тебе было уютно в этом доме когда-либо, — тихо произнесла сребровласая, — Но, полагаю, ты изменился за время своих похождений. Война меняет людей. Деймон скривился. — Возмужал, пожалуй, — поправил он, выделяя это слово. Затем его взгляд скользнул по ней: по её бледному лицу, по длинным серебристым волосам, рассыпавшимся по плечам, по ребёнку на руках. И в его глазах мелькнуло что-то, не насмешка, а скорее тень той давней близости, что когда-то была между ними, — Хотя сама-то ты... хорошо мечом научилась справляться. Я помню, — Деймон сделал паузу, и его усмешка стала чуть шире, — А теперь ты в пелёнках и с детьми на руках. Жизнь, видать, тоже умеет шутить. Или это я так на неё влияю? Он сказал это легко, почти небрежно, но в этой небрежности чувствовалась старая обида, тщательно замаскированная под цинизм. Он смотрел на неё, на женщину, которую любил, которая теперь держала на руках ребёнка от его брата, и в этом взгляде было всё: и память о прошлом, и горечь настоящего, и та особенная, таргариенская способность чувствовать всё сразу и не показывать ничего. Валейна демонстративно промолчала. Она не собиралась отвечать на его колкость ни сейчас, ни, возможно, когда-либо. Некоторые раны были слишком глубоки, чтобы их бередить в ночной тишине при свидетелях. Деймон, не дождавшись реакции, перевёл взгляд на Рейниру. Его фиолетовые глаза, всё ещё блестящие той особой насмешкой, скользнули по её лицу, по распущенным волосам, по тонкой ткани сорочки. — Ты тоже повзрослела за эти четыре года, принцесса, — произнёс Таргариен. Рейнира нахмурила брови, и этот жест не укрылся от его внимания. — К вниманию привыкнешь, — добавил он, усмехнувшись уголком губ, — От мужчин. От дядей. От всех, кто умеет ценить красоту. Рейнира пожала плечами, но в этом жесте не было той небрежной грации, что обычно. Была скорее усталая защита. — Внимание я могу стерпеть, — ответила принцесса, — А без остального обойдусь. Кажется, отец готов продать меня лорду, у которого замок побольше. Валейна, до этого момента хранившая молчание, закатила глаза. Жест был настолько выразительным, что даже в полумраке не остался незамеченным. — И за худшее продают, — тихо, но отчётливо произнесла она, не поднимая взгляда от дочери. В её голосе не было злорадства, лишь то понимание, что приходит с опытом, который она предпочла бы не иметь. Деймон выгнул бровь, его лицо на миг приняло выражение наигранного удивления. — Это говорит королева-консорт? — спросил Порочный принц, — Та, что вышла замуж за короля? Жалуется на горькую долю? Он не стал дожидаться ответа. Вместо этого он снова повернулся к Рейнире, и его тон стал мягче, доверительнее. — Брак — это лишь политическое соглашение, племянница, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, — Пергамент, подписи, печати. Будучи в браке, можно делать что пожелаешь. Ровно то же, что и до него. Только с титулом и замком в придачу. И никто не посмеет слова сказать, потому что ты — леди, ты — хозяйка, ты выполнила свой долг перед семьёй. А остальное... — он усмехнулся, — Остальное зависит только от тебя. Валейна тихо фыркнула. Звук был едва слышен. Она взглянула на дочь, на её безмятежное личико во сне, и осторожно перехватила младенца поудобнее, чтобы не потревожить. Её движения были аккуратными. Она ничего не сказала. Но в этом молчании, в этом выразительном взгляде на дочь, в том, как она прижала ребёнка к себе чуть крепче, читалось больше, чем в любых словах. Она знала цену этим советам. Знала, что значит быть женщиной в браке, который выбрали за тебя. Знала, что свобода, о которой он говорит, — иллюзия, особенно когда на руках дети, а сердце разрывается между долгом, обидами и тем, что когда-то казалось любовью. Рейнира покачала головой, и в этом жесте было столько горечи, сколько редко увидишь у девятнадцатилетней девушки. Её фиолетовые глаза, устремлённые куда-то в темноту коридора, казались почти чёрными. — Для мужчин, может быть, брак и соглашение, — тихо произнесла девушка, — А для женщин — это смертная казнь. Деймон, услышав это, покачал головой. — Будь так, — протянул принц, — Я бы давно уже избавился от своей Бронзовой Суки. Валейна усмехнулась. — Ну-ну, — сказала королева, не поднимая взгляда от дочери, — Твоя жена — счастливица. Хотя бы потому, что ты не обрюхатил её. Это уже можно считать благословением богов. Деймон изогнул бровь. — Я сомневаюсь, что дитя выжило бы в такой неприязненной утробе. Рейнира перевела взгляд на сестру. Посмотрела на неё долгим изучающим взглядом, а затем опустила глаза на Дейнис — маленький свёрток, мирно посапывающий на руках у матери. В этом взгляде было всё: и любовь к этой крохе, и страх за неё, и тоска по тому, чего у самой, возможно, никогда не будет. Она могла любить детей — это она знала точно. Могла любить племянников, братьев и сестёр, даже дядю, несмотря на всё его порочное великолепие. Но не больше. Не так, как любила их мать, не так, как требовал от неё долг. — Нашу мать, — заговорила Рейнира, и её голос дрогнул, — Вынуждали производить на свет наследников. Раз за разом. Она отдала жизнь за то, чтобы дать жизнь другим. И это убило её, — принцесса сделала паузу, — Я не намерена повторить её судьбу. Не намерена быть просто сосудом для наследников, просто пешкой в чужой игре. Валейна медленно перевела взгляд на сестру. В её фиолетовых глазах не было злости, только горечь, что копилась годами. Она смотрела на Рейниру, и этот взгляд говорил сам за себя без единого слова: «То есть сама не желаешь такой судьбы, но ты же толкнула меня в объятия нашего отца. Ты сделала меня ещё одной матерью его детей. Ты подарила мне эту жизнь — жизнь, от которой сама бежишь». Рейнира встретила этот взгляд. Не отвела глаз, не спряталась. В её лице читалось понимание: глубокое, болезненное, но вместе с тем и принятие. Она знала, что сделала. Знала, что её слова тогда, её решение, её молчаливое согласие на этот брак изменило всё. Она медленно кивнула, и в этом кивке было всё: признание вины, сожаление и та особенная гордость, что не позволяла просить прощения. А затем она снова перевела взгляд на дядю. И мысль, пронзившая её сознание, была острой и горькой: «И зачем она это сказала? Зачем при нём? Снова этот Деймон, вездесущий, всевидящий, вечно появляющийся в самые неподходящие моменты!». Деймон, конечно, уловил эту немую сцену. Его глаза скользнули с одной сестры на другую, впитывая каждую деталь, каждый невысказанный упрёк. Но он не стал углубляться в их женские войны. Вместо этого он заговорил: «То, что случилось с вашей матерью, это прискорбно. Но мир жесток. Он не щадит никого — ни женщин, ни мужчин, ни драконов. Жить в страхе перед тем, что может случиться, это значит лишиться лучших мгновений жизни. А они есть. Даже в самом дерьмовом браке. Даже в самой трудной судьбе». Валейна, слушая его, медленно кивнула. Впервые за этот долгий, тяжёлый разговор на её лице появилось нечто похожее на согласие. — Наконец-то я с тобой согласна, — тихо произнесла девушкв. Она повернулась к сестре, — Рейнира, советую пересмотреть свои взгляды. Жизнь не всегда подчиняется нашим планам. Иногда она даёт нам то, о чём мы даже не мечтали, — и опустила глаза на дочь, — Хотя... большинство твоих страхов забудутся, когда впервые возьмёшь на руки своего ребёнка. Когда почувствуешь это тепло, этот маленький комочек жизни, который зависит только от тебя. В этот момент кроха Дейнис зашевелилась в пелёнках. Её личико сморщилось, и тихое, жалобное хныканье нарушило ночную тишину. Младенец просыпался, недовольный тем, что его потревожили. И Валейна переключила всё внимание на дочь. Губы растянулись в мягкой, почти беззащитной улыбке. — Да, моя звезда? — прошептала она, склоняясь к ребёнку. Она поцеловала дочь в лоб долгим и нежным поцелуем. Дейнис, пробуждаясь, задвигалась активнее. Её маленькие ручки, сжатые в кулачки, начали шарить в воздухе, натыкаясь на материнскую грудь, на край пелёнки. Глаза, ещё мутные ото сна, пытались сфокусироваться на чём-то, а ротик приоткрылся, и оттуда показался крошечный розовый язычок. Валейна, улыбаясь дочери и чувствуя, как тепло разливается по груди от этого маленького, нелепого жеста, вдруг выпрямилась. Она перевела дыхание. — Пожалуй, мне пора, — сообщила сребровласая, обращаясь скорее к себе, чем к Деймону и Рейнире, — Нужно уложить её в постель. И самой лечь. Утром я уже не смогу спать столько, сколько пожелаю, — она горько усмехнулась, глядя на спящую Дейнис. Она поднялась с каменной скамьи, осторожно прижимая к себе Дейнис. Движение было плавным, выверенным — она научилась этому за годы материнства: как вставать, не потревожив спящего ребёнка, как дышать, чтобы не разбудить, как двигаться, чтобы маленькое тельце оставалось в покое. Ребёнок, только что начавший просыпаться и показывать язык всему миру, снова задремал, убаюканный теплом материнских рук, мерным покачиванием и знакомым ритмом её сердца. Маленькие пальчики расслабились, личико разгладилось, дыхание стало ровным и глубоким. Валейна сделала шаг, готовясь уйти в темноту коридора, к своим покоям, к той короткой передышке, что ждала её между ночными капризами и утренними обязанностями королевы. Её ступни коснулись холодного камня, и она поморщилась. Но шаг этот так и не стал полноценным. Она замерла, едва ступив на каменный пол. Сначала это было просто странное ощущение: лёгкая тяжесть внизу живота, которую можно было бы списать на усталость или на то, что съела за ужином. Но через секунду тяжесть превратилась в острую, режущую боль, которая вспыхнула где-то глубоко внутри и начала разрастаться, захватывая всё новые области. Её лицо, только что освещённое мягкой улыбкой, исказилось гримасой внезапной, невыносимой боли. Брови сошлись к переносице, глаза расширились, зрачки сузились до точек. Из груди вырвался хриплый, сдавленный стон: не крик, потому что она не могла позволить себе кричать, не здесь, не сейчас, не при всех. Она попыталась заглушить этот стон, прикусив губу. Свободная рука метнулась к животу, вцепившись в ткань халата с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Ногти, коротко остриженные, чтобы случайно не поцарапать ребёнка, впились в ткань, комкая её, сминая, словно пытаясь удержать, остановить то, что рвалось наружу изнутри. — Валейна! — Рейнира вскочила со скамьи мгновенно, забыв о своей тонкой ночной сорочке, о приличиях, о холодном камне под ногами. Её салатовый халат распахнулся, волосы разметались по спине, но она не замечала ничего, кроме побелевшего лица сестры. Она подбежала, подхватывая её под руку, вцепляясь в плечо с такой силой, словно боялась, что Валейна сейчас растворится в воздухе и исчезнет. Деймон тоже был на ногах. Его лицо, только что насмешливое и расслабленное после ночи в борделе, стало напряжённым как перед боем. Вся его вальяжность исчезла, сменившись той готовностью, что делала его таким опасным противником на поле битвы. Он оказался с другой стороны, его сильная рука обхватила талию Валейны, поддерживая, принимая на себя часть её веса, не давая упасть. Его пальцы, только что лениво лежавшие на спинке скамьи, теперь сжимались с почти болезненной силой. — Что такое? — спросил он с беспокойством. Валейна попыталась ответить, но новый спазм скрутил её тело, заставив согнуться пополам. Дейнис на руках заворочалась, почувствовав неладное: резкое движение матери, напрягшиеся мышцы, изменившийся ритм дыхания. Маленькое тельце дёрнулось, крошечные кулачки сжались, но, к счастью, ребёнок не проснулся. Только тихое, недовольное хныканье вырвалось из её груди да личико сморщилось в гримасе неудовольствия, прежде чем снова разгладиться в глубоком сне. — Живот... — выдохнула Валейна сквозь стиснутые зубы, когда боль чуть отпустила, отступив на несколько секунд, чтобы дать ей возможность говорить, — Как же больно... никогда так не было... Её лицо, и без того бледное в лунном свете, стало почти прозрачным. Губы, которые она кусала до крови, дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Она пыталась дышать ровно, пыталась справиться, но тело не слушалось. Новый спазм, ещё сильнее предыдущего, заставил её вскрикнуть: глухо, сдавленно, но достаточно громко, чтобы эхо прокатилось по пустому коридору, отражаясь от каменных стен и теряясь где-то в темноте. Её ноги подкосились, и только поддержка Рейниры и Деймона удержала её от падения на холодный каменный пол. Рейнира не слишком умело, перехватила племянницу из рук сестры. Движения её были неуклюжими: она мало держала детей, никогда не училась этому искусству, которое для Валейны стало таким же естественным, как дыхание. Но сейчас она действовала на инстинктах. Она прижала спящую Дейнис к себе, чувствуя, как маленькое тёплое тельце доверчиво прижимается к ней, ища тепло и защиту. Ребёнок во сне потянулся к ней, уткнулся носиком в её ключицу и тихо вздохнул, полностью доверяя новым рукам. Рейнира ощутила, как сердце пропустило удар от страха за сестру. — Я донесу её, — быстро сказала Рейнира, хотя руки дрожали от непривычной тяжести и от страха, — Я справлюсь. Иди к ней, я следом. Деймон попытался подхватить Валейну на руки: легко, как пушинку, готовый нести её хоть на край света, хоть через весь этот проклятый замок. Его мышцы напряглись, он уже присел, чтобы подхватить её под колени, но она, даже сквозь боль, даже сквозь застилающую глаза пелену, покачала головой. Движение было слабым, едва заметным, но решительным до отчаяния. — Нет... — выдохнула девушка, вцепившись в его руку с такой силой, что ногти оставили красные следы на его коже, — Не надо... не на руках. Просто... доведи. До моих покоев. Я... я дойду. Только поддержи. Не дай упасть. — Валейна... — Деймон, — перебила она, собрав остатки сил, вложив в это одно слово всю свою гордость, всю свою боль, всю свою мольбу, — Просто доведи. Пожалуйста. Он кивнул. Один короткий, резкий кивок, больше похожий на судорогу. Его рука подхватила её под локоть, другой он обнял её за талию, принимая на себя большую часть веса. Порочный принц чувствовал, как она дрожит, как её тело сотрясает мелкая дрожь, как она опирается на него всем, что у неё осталось. Рейнира шла с другой стороны, прижимая к себе Дейнис и готовая в любой момент поддержать сестру, если та начнёт падать. Она то и дело бросала взгляды на Валейну, на её побелевшее лицо, и в горле у неё стоял комок, который невозможно было проглотить. Так, медленно, прерывисто, останавливаясь каждый раз, когда новый спазм скручивал тело Валейны, заставляя её сгибаться пополам и прижимать свободную руку к животу, они двинулись по тёмным коридорам Твердыни Мейгора. Каждый шаг давался с трудом, каждый метр казался бесконечным. Тени плясали на стенах от редких факелов, создавая причудливые, пугающие узоры. Лунный свет лился в окна бледными полосами, освещая их путь и делая их похожими на процессию призраков.