Часть 89

Пульсующий свет рвёт пространство. Музыка сотрясает воздух так, будто клуб держится на басах. Воздух душный, пахнет алкоголем, потом и обрывками чужих намерений. Джош сидит у барной стойки, уже не пьёт — вливает в себя. Не считает — какой по счёту. Пятый? Седьмой? Бурбон уже не обжигает, только теплит горло. Мир плывёт, но ясно одно — он ищет дно. Не эмоциональное. Настоящее. Грязное, липкое. "Он не ломает меня." Эта фраза снова и снова разбивает внутреннюю тишину. Он стискивает стакан. Смеётся беззвучно. Глухо. «Сукин сын» бормочет он себе под нос. Глаза налиты злостью, упрямством. И болью — старой, затвердевшей, как корка. Рядом появляется она. Девушка — смелая, хищная. Короткий топ, алые губы. Она почти впивается взглядом. — Ты выглядишь так, будто хочешь разрушить что-нибудь. — мурлычет, приближаясь. Он поворачивается к ней. Глаза мутные, но в них — острые края. — Начнём с тебя? Допивает остаток. Стук стекла о стойку. Её рука уже на его плече. Его — на её талии. Он не отталкивает. Наоборот. Вдруг, резко, с силой вжимает её в себя. Целует. Глубоко. Голодно. Без смысла. Это не страсть. Это злость. Они почти не идут — падают сквозь толпу, пробираясь к чёрной двери с надписью «служебное помещение». За спиной — музыка, свет, чужие глаза. Здесь — полумрак, лампа мигает. Стены из бетона. Пахнет картоном и пылью. Джош вжимает её в стену. Слишком резко. Она только стонет в ответ, цепляется за его рубашку. Он не целует — впивается. Губами, зубами. Её руки шарят по его груди, он рвёт с неё топ, просто рвёт, ткань трещит в пальцах. Она смеётся, выдыхает: — Да, чёрт возьми… Он почти не слышит. Прижимает её к бетону, жадно целует шею, руки жмут бёдра, он с силой поднимает её юбку, резким, грубым движением, словно хочет стереть её кожу своими пальцами. Она горячая, податливая, стонет, хватается за его волосы. Но внутри — пусто. Не её запах. Не её кожа. Не её шёпот. Он давит на неё сильнее, вжимается всем телом, будто хочет проникнуть сквозь кость. «Где твой голос, когда ты смеялась, запрокинув голову? Где твоя дрожь?» Он продолжает целовать. Словно стирает с себя память. Словно вырывает Майю из себя — зубами, руками, дыханием. Она выдыхает сквозь стон: — Ты такой… дикий… — Заткнись. — рычит он. Она смеётся. Считает это частью игры. Он целует снова. Жёстко. Слишком. Она сжимает его бедра ногами. Он рвёт лямку лифчика. Она тянется к ремню его брюк. «Она поддаётся. Как легко. Как будто я — никто. Как будто это — всё, на что я теперь способен.» И вот в этот момент, реальность бьёт. Не в лоб. В живот.  Это не она. Не её запах. Не её дыхание, что стягивало мир в точку. Он замирает. Жёстко отстраняется. Стоит, тяжело дыша. Она тянется снова: — Эй, ты чего? Он резко отталкивает её от себя. Не бьёт, нет, но делает это так, будто его от неё тошнит. Она чуть врезается в стену, запинается, поправляет юбку, злая и ошарашенная. — Ты псих? Он смотрит на свои руки. На её сорванную одежду. На себя, на зверя. — Чёрт. — выдыхает. — Чёрт, чёрт, чёрт… Громко. Ярко. Бьёт кулаком в бетонную стену. Боль — реальна. Это хорошо. Она подбирает остатки топа, натягивает юбку, сплёвывает: — Найди себе терапевта, ублюдок. — Исчезни, — бросил он. Не повышая голоса, но в этих двух словах была вся отточенная мерзость, на какую он был способен в этот момент. Не потому что она заслуживала — потому что он сам не мог вынести своего отражения рядом с ней. Возвращается к барной стойке. Рубашка расстёгнута. Шея в следах. Губы опухшие. В глаза тьма. Бармен смотрит на него с сомнением, но молчит. — Бурбон. Двойной. — хрипло бросает Джош. — Слушай, может, на сегодня… — Я сказал двойной. Бармен тяжело выдыхает, наливает. Он пьёт. Глядит на себя пустыми глазами в зеркало за стойкой. Не узнаёт. Только чужие черты. Он глотает ещё. И ещё. Пытается прожечь внутри пустоту. Он выходит. Дверь хлопает за спиной. Громкая музыка остаётся внутри, теперь — только ночной Нью-Йорк. Начинается дождь. Лёгкий, тёплый. Как насмешка. Он закуривает. Руки дрожат. Сигарета чуть не падает. Подносит к губам, затягивается резко, нервно. Опирается спиной о холодную кирпичную стену. Запрокидывает голову к небу. Дождь стекает по щекам, будто хочет смыть с него всё это. Но не может. Грудь вздымается. Он срывается на выдох. — Это не она… — почти шёпотом. — Это… не ты. Никогда не будет тобой. Сквозь дым шепчет.  "Мы умерли тем утром, когда ты в моей рубашке врала ему в телефон..." воспоминания своих же слов, всплывает в сознании. Он сжимает челюсти. Бросает сигарету в лужу. Она шипит — как он внутри. Тут же закуривает снова. Затягивается так жадно, будто хочет выжечь то, что внутри. Дождь хлещет по нему. Льёт с неба, стекает по волосам, проникает под воротник — а он будто не чувствует. Сквозь шепот дождя слышит только её голос: — "Сэм лучше тебя." — "Он не ломает меня..." — "Он нежнее." Глаза закрываются. Скулы сводит. Зубы сжаты так, что кажется — вот-вот хрустнут.  - Лучше, говоришь?.. - Он выдыхает дым. Словно пепел. Резко распахивает глаза. И идёт. Прямо. Сквозь ночь. Сквозь дождь. Сквозь себя. Мокрые ботинки гремят по тротуару. Люди шарахаются — в нём что-то есть. Слишком тёмное. Слишком дикое. Он не замечает никого. Только шаги. Только гнев. Только цель. Её дом. Дождь всё ещё лупит по улицам. Он стоит у ее дома. Мокрый до костей. Пальцы дрожат. Он закуривает, прикрывая сигарету ладонью. Затягивается. Глубоко. Так, будто хочет выжечь остатки здравого смысла. Окно — её окно — на втором этаже. Света нет. Тихо. Спит. Он смотрит вверх. Пламя сигареты отражается в его глазах. “Ты сказала — он лучше.” Начинает карабкаться вверх — зацепившись за водосток, подоконник, карниз. Почти срывается — срывает ногти, рвёт рубашку, но держится. Дождь хлещет. Он матерится сквозь зубы. Распахивает окно. Резко. С грохотом. Вода сливается с него, как с хищника, вынырнувшего из тьмы. Одна нога уже в комнате. Вторая ещё на подоконнике. Он садится прямо в проём.  Курит. Молчит. Холод. Ветер. Она вздрагивает. Просыпается. Щурится. Одеяло сбито. Комната тёмная, но очертания видно. И — он. — Джош?.. — голос срывается. — Что ты тут делаешь?.. Он докуривает. Медленно. Выбрасывает сигарету в темноту за спиной. Перелезает внутрь. Вода стекает по нему, скапливается на полу. На её ковре. — Джош? — повторяет она. Испуганнее. — Что ты… Он уже рядом. Шатается чуть, но не отступает. Голос — хриплый, пьяный, сдавленный: — Пришёл доказать, что Сэм — ничерта не лучше. Она отпрянула. Пятится назад по кровати. Спиной — к стене. В глаза бьёт свет от молнии. Его лицо в этом свете — неузнаваемое. Ожесточённое. Потерянное. Он усмехается. Медленно. Безрадостно. И начинает ползти к ней. Руки вжимаются в матрас. Капли падают с его волос на подушку, на её ноги, на одеяло. — Джош… ты пьян. — едва слышно. Он будто не слышит. Протягивает руку. Цепляется в край её майки. Впивается в губы. Резко. Жадно. Грубо. Она не отвечает. Обеими ладонями мягко, но твёрдо отталкивает его в грудь. — Ты меня пугаешь… — почти шёпотом. Он замирает на долю секунды. И вдруг — ухмыляется. Пьяно. Злобно. Боль прорывается наружу в самой уродливой форме. — Это же я, — усмехается. — Джош. Рывок. Грязный, но не грубый. Он хватает её за талию — и тянет вниз, под себя. Одеяло срывается. Матрац жалобно скрипит. Он наваливается. Его губы впиваются в её, как будто могут вытеснить боль, заглушить мысли, стереть память. Одна рука хватает её бедро — вжимает в матрац, словно пытается заякориться в реальности, которую уже не чувствует. А она — не отвечает.Не целует в ответ. Не кричит. Просто лежит под ним, почти бездвижно, и плачет. Слёзы сначала текут по её вискам. А потом — доходят до его губ. Солёные. Настоящие. Не дождь. Она. Он замирает. Поднимает взгляд. Медленно, будто сквозь толщу воды. И впервые за всю ночь видит её лицо. Мокрое. Страшно чужое. Не от ненависти — от страха. Он глотает воздух, будто задыхается. — Ты боишься меня?.. — хрипло. Ни обвинения, ни защиты. Только внутренний надлом. Она шмыгает носом. И… кивает. Чуть-чуть. Словно боится ранить ещё сильнее. Он замирает. Сдавленно выдыхает. Сжимает зубы так, что мышцы на челюсти подрагивают. Опускается ниже — и утыкается лбом ей в плечо. Он дрожит. Дышит рвано, неравномерно. Мокрые волосы липнут к коже. Пальцы всё ещё сжаты — не в страсти, а в отчаянии. — …Чёрт. Он отстраняется от неё, медленно, как будто она — нечто хрупкое, что вот-вот разобьётся. Его руки дрожат, словно не уверены, что они должны ещё что-то держать. Плечи напряжены, дыхание — тяжёлое, в груди будто что-то ломается, с каждым выдохом, с каждым движением. — Прости, — его голос хриплый, с каким-то внутренним волнением, как будто он хочет побежать от того, что только что произошло, но не может. Это слово, почти выдохнутое, остаётся в воздухе. Он сползает на пол у кровати, спиной опираясь на её край. Тихо, долго молчит, теребя волосы, как будто пытаясь найти какой-то ответ, но не может. Его взгляд пустой, затуманенный, а потом рука скользит по лицу — будто хочет стереть с себя эту картину, но ничего не выходит. — Я... — он открывает рот, но слова не приходят. Нервное покашливание. Он снова тянет руку, чтобы растрепать волосы, и вот тогда, словно обретая свой голос, начинает. — Мы целовались, — его слова как камни, валящиеся в тишину. — Я срывал её одежду, пытался сжать её так, как если бы это могло выгнать злость, выбить из меня всё, что я носил. Я хотел, чтобы она была такой же, как ты. Но... — он запинается, снова глотает воздух. — Она не ты. Он запнулся, будто слова сами по себе уже слишком болезненны, чтобы их произносить. И это так. Он врал себе.Врал, что сможет забыть. Врал, что всё будет легче, но не получилось. Он опрокидывает голову на кровать. Смотрит в потолок, пустым взглядом, и продолжает. — Я думал, что если буду с ней, хоть немного отвлекусь... что это заставит меня забыть, что ты не со мной. Он задыхает, почти не замечая, как его голос становится всё хрипче, всё уязвимее, с каждым словом. — Но... я не. Мне было тошно. Мне было так, как если бы я пытался забрать у себя что-то, что уже потерял. Он закрывает глаза, но слёзы, которые он так отчаянно пытался скрыть, начинают стекать по щекам. — Я ненавижу себя. Потому что не смог. Я думал, что если я… с ней… то мне будет легче. Но ничего не стало легче. Всё только стало хуже. Ты понимаешь это? Майя сдвигается к изголовью кровати, скользит взглядом по его лицу. Она не отвечает, но её молчание — как удар по ребрам. Слышать о другой — так болезненно, так чертовски тяжело. Она сжала губы до крови, а слёзы не останавливаются, начинают течь уже не от страха, а от боли. Тонкие полоски крови под пальцами — она не может остановиться. Но она молчит. Он снова начинает, уже не удерживая никаких барьеров, говорит все, что на сердце, выливая свою душу: — Я слушал, как ты с ним… Как ты говорила, что он лучше в постели, что он нежнее, что… он не ломает, как я. Его голос срывается, губы начинают подёргиваться, в глазах — сумрак боли и гнева. — Я не могу это слышать. Я не могу. Каждый раз, когда я его вижу, моё сердце разрывается на куски. Он сжимает кулаки, и снова опускает голову на кровать, как будто это спасение, но оно не приходит. — Ты с ним, в одной кровати. Он касается тебя. Ты выгибаешься под ним. Стонешь. Это уничтожает меня. Ты не представляешь, что я чувствую, когда я вижу вас вместе. Когда он касается тебя — я чувствую, что готов порвать его. Я хочу, чтобы этого не было. Я не могу это пережить, Майя. Оказывается, что гнев был лишь частью этого страха, этой боли, с которой он не мог справиться. Он вытирает глаза, как будто хочет вымыть из себя всё. Но не получается. — Я терпеть не могу его. Я ненавижу каждого, кто рядом с тобой. Я не могу смотреть, как ты улыбаешься ему. Я не могу смотреть, как ты жила с ним, когда я был без тебя. Это меня убивает. Он поворачивается к ней, всё ещё с огнём в глазах, но голос его, снова хриплый и почти уничтоженный, становится тише. — Я ненавижу, что ты не со мной. Ненавижу, что не могу тебя забыть. И ненавижу себя за то, что отпустил тебя. Он всё ещё сидит у кровати. Спина всё так же прижата к её краю, руки лежат на коленях, напряжённые, как струны. Он договорил… и замолчал. Тишина. Глухая, вязкая, как будто весь мир перестал дышать. Майя чуть шевелится на кровати. Накрывает себя одеялом, будто пытаясь спрятаться от всего, что услышала, но всё равно задаёт вопрос, почти беззвучно, сквозь всхлипы, сдавленным, хриплым голосом: — Ты… ты переспал с ней? Он не смотрит на неё. Только медленно качает головой, один раз, как будто это движение даётся ему с трудом. — Я не смог, Майя. Но мне не легче от этого. Голова падает в ладони. Пальцы сжимаются в волосах. Плечи опускаются. Словно что-то внутри окончательно сгорело. Она снова спрашивает, ещё тише, словно боясь услышать ответ: — Она… красивая? Он поворачивает голову в пол-оборота, не глядя на неё, смотрит в пол. Голос — глухой, надломленный: — Я не помню, как она выглядела. И снова — тишина. Такая, в которой слышно даже, как капли дождя стекают по подоконнику. Он обхватывает себя за плечи, чуть сжимается — будто пытается держать в себе остатки чего-то человеческого. — Я… я и правда слабак. — Голос срывается, он почти шепчет. — Не смог. Не смог даже просто… взять и переспать с кем-то, чтобы стало легче. Не смог выбросить тебя из себя. Чёрт, я даже не помню её лица. Он всхлипывает, вытирает лицо ладонью — резко, судорожно, как будто стирая с себя остатки чужих прикосновений, запах, стыд. Но он всё ещё здесь. Он весь — в этом стыде. — Знаешь, — он чуть усмехается, без радости, — я раньше думал, что могу свернуть горы, изменить весь чёртов мир, если ты будешь ждать меня в конце. Если ты будешь моя. Только ты. Он опускает голову, подбородок дрожит, глаза снова наполняются слезами. — Я позволил тебе уйти. Я… позволил тебе выбрать его. Потому что думал, что это будет правильно. Что так надо. А теперь я не могу жить, зная, что ты делишь с ним кровать, завтраки, разговоры, целуешь его чёртов лоб. Что он прикасается к тебе. Что ты... стонешь для него. — Он почти задыхался от этих слов. — А я лезу в окна, как псих. Как полный идиот. Как мразь. Он поднялся. С трудом. Его шатнуло — он даже опёрся рукой на край кровати, будто ноги подводили. Пьяный, мокрый, надломленный. — Прости, — выдохнул. — Прости ещё раз. Он сделал несколько шагов к окну. Взялся за раму. Начал карабкаться обратно в ночь. В мир без неё. Но прежде, чем нога успела коснуться подоконника, он почувствовал: её руки. Тонкие, почти невесомые — сомкнулись на его животе. Её лицо прижалось к спине, к мокрой куртке, к лопаткам. Словно она пыталась удержать его не руками — сердцем. Он застыл. Замер, не двигаясь, дыша резко, неровно. — Нет… — прошептала она. — Ты не должен мне ничего доказывать. Ты всегда был… лучшим. Он не шелохнулся. Только пальцы на раме дрогнули. До боли. — Я не за жалостью пришёл, Майя… — голос был почти не слышен. — Не за утешением. Я просто… не знал, куда себя деть. Она сжала его крепче. Щека уткнулась в его спину, слёзы впитывались в ткань. Он развернулся. Осторожно. Как будто боялся напугать снова. Её руки остались на нём — крепкие, трепещущие. Он поднял её лицо — не резко, нежно. Подушечками пальцев стёр слёзы с её щёк. — Ты заслуживаешь лучшего. А я только и делаю, что заставляю тебя плакать. Голос — почти убаюкивающий. Тихий. Измотанный. Она качнула головой, вжимаясь лбом в его грудь. — Останься… — едва слышно, как будто сама боялась этих слов. Он провёл рукой по её спине. Закрыл глаза. Его губы дрожали. — Если я останусь… — выдохнул, — это убьёт меня окончательно. Потому что утро наступит. Оно всегда наступает. Он отстранил её. Не резко — медленно, с внутренней агонией. Словно вырывая себя из чего-то, во что хотел провалиться. Повернулся. Вновь шагнул к окну. Вцепился в раму. Начал вылезать. Руки скользили, почти сорвался. Соскочил вниз — неловко, тяжело. Ноги подогнулись, но он удержался. Она подбежала к окну. Распахнула створку. Закусила губу, будто хотела закричать — но не смогла. Он не оглянулся. Просто достал сигарету. Закурил. Шатаясь, пошёл прочь — под дождём, который не прекращался ни на минуту. Она стояла, сжимая край подоконника. Смотрела ему вслед. Но даже с этой высоты было видно: спина у него будто согнута под тяжестью того, что он не сказал. Или сказал слишком поздно. Утро было серым. Не пасмурным — выцветшим. Как и она. Сон превратился в слабое подобие забытья, а не отдых. Майя смотрела на своё отражение в зеркале — запухшие глаза, в уголке губ всё ещё будто дрожит отпечаток чужих слов. Его слов. Сквозь гул в голове она добралась до университета. Всё было как обычно. Но не так. Аудитория шумела, пока преподаватель не вошёл. Она села рядом с Райли, даже не взглянув толком. Из всех знакомых лиц только Лукас, сидящий чуть поодаль, заметил, как Майя сжалась, будто держала себя в кулаке. — Ты в порядке? — тихо спросила Райли, склонив голову набок. Майя выдавила улыбку. Такой фальшивой, что её должно было быть слышно. — Конечно. Просто… плохо спала. Лукас смотрел на неё. Не пристально, без вопросов. Просто с пониманием. Он знал. Без подробностей. Но знал. В какой-то момент она поймала его взгляд. Он не улыбнулся — просто чуть кивнул. И этого оказалось достаточно. Молчая поддержка от человека, который был слишком добрым, чтобы надавить, и слишком умным, чтобы не чувствовать. Когда пара закончилась, она почти убежала. Райли окликнула её, но Майя только бросила на ходу: — Мне надо подготовиться к вечеру. Увидимся позже. Майя вышла из здания университета с блокнотом и планшетом, прижатым к груди. Шаги её были лёгкими, почти беззвучными, но глаза уставшими. Сэм ждал у машины, прислонившись к дверце, с видом человека, который уже третий раз проверил время и дважды пролистал ленту в телефоне просто чтобы занять руки. Он заметил её сразу и выпрямился. Улыбка появилась на его лице — привычная, немного натянутая, но доброжелательная. — Как будто ты сбежала с последнего экзамена, — сказал он, открывая ей дверь. — Или это было настоящее бегство? Майя устало усмехнулась и села в машину, не отвечая сразу. Ветер трепал волосы, и она заправила прядь за ухо, словно это был единственный способ собрать себя в кучу. — Считай, что побег. Только без драмы и погонь, — пробормотала она, глядя в окно. Сэм сел за руль, завёл двигатель, но не сразу поехал. Несколько секунд просто смотрел на неё, будто что-то выискивая в её лице. — Ты будто не здесь, — сказал он мягко. — Всё в порядке? Она кивнула, слишком быстро. — Просто... утро было долгим. И ночь тоже, — добавила она после паузы, не глядя на него. Сэм не знал, насколько буквально стоит воспринимать её слова. Он сжал пальцы на руле, потом выдохнул и поехал. Кафе было уютным, с мягким светом и тонким запахом томатов и базилика. Они сидели у окна, и Майя механически вертела вилку в тарелке с пастой, хотя не сделала ни одного настоящего укуса. Сэм ел, но больше следил за ней, чем за собственным аппетитом. — Знаешь, — сказал он наконец, положив вилку, — я хотел спросить про вечер. Про мероприятие. Майя не сразу отреагировала. Только когда он замолчал, она подняла глаза. — Что с ним? — Ты точно хочешь туда идти? Она сдвинула брови, будто не поняла. — В смысле? — В смысле… это же в фирме Джоша. Его проект, его команда, его речь, я полагаю. — Он говорил спокойно, но в голосе чувствовался подтекст. — Может, ну его? Это не обязательная часть твоей жизни. Галерея — да. Но не это все. Майя смотрела на него. Тонко, чуть прищурившись. Он не знал, что ночью она слушала, как Джош, пьяный, зовёт её "слабостью", и как прятал глаза. Она не знала, что сказать Сэму. Врать? Отмалчиваться? Или снова уйти в туман молчания, где не нужно отвечать ни за чувства, ни за действия? — Я иду не к нему, — ответила она наконец, медленно. — Нас пригласили как партнёров. Это важно. Мне нужно быть. Сэм откинулся на спинку, сдерживая вздох. — Я не пытаюсь отговорить тебя. Просто... ты выглядишь уставшей. Нервной. Я не хочу, чтобы тебе было неуютно. Она опустила взгляд. В его словах было слишком много заботы. Честной. И слишком мало понимания. — Хочешь, я тебя отвезу? — продолжал он. — Или хотя бы заберу. Не надо после этого вечера одна возвращаться через полгорода. Или я подожду тебя у входа, не знаю... просто будь рядом, если что-то... — Сэм, — мягко перебила она. — Я поеду с командой галереи. Они организовали машину. И... пожалуйста, не жди меня. Я не знаю, сколько это продлится. Он кивнул. Один раз. Второй. Губы сжались в прямую линию. — Он будет там, да? — голос Сэма стал тише, но от этого только опаснее. Майя подняла взгляд. — Это его проект, — ответила спокойно, но сдержанно. Она слышала, как сэмовы пальцы чуть скрипнули по стакану. Он кивнул. Медленно. В лице что-то дрогнуло, как будто он боролся с чем-то внутри. С тем, что уже поднималось к поверхности. — Просто будь осторожна, ладно? — Осторожна? Он наклонился чуть ближе, и в его голосе появилась другая интонация — сухая, колючая, сдержанная ярость, спрятанная под вежливостью. — С ним. С собой рядом с ним… — Потому что если я узнаю, что ты... — он осёкся, но продолжил, уже чуть громче. — Если между вами снова будет хоть что-то — я это узнаю. И тогда… Он не договорил. Просто посмотрел на неё — долго, жестко. Не как на Майю, которую он любит. Как на кого-то, кто может снова его унизить. В ней что-то сжалось. Не от страха. От резкого, ледяного понимания: он не просто волнуется. Он готов ломать, если почувствует, что теряет. — Сэм... — тихо сказала она, пытаясь остановить его. Но он уже отвёл взгляд и резко откинулся на спинку сиденья. — Ешь, — бросил он, глядя в сторону. — Твоя паста остынет. Они ехали молча. За окнами проносились улицы, а внутри машины царило натянутое, липкое молчание. Сэм, казалось, что-то обдумывал — взгляд его был устремлён вперёд, но пальцы подрагивали на руле. Майя сидела, поджав под себя ноги, глядя в боковое стекло. Она не пыталась заговорить — в ней будто включился механизм выжидания: не дышать лишний раз, не провоцировать. — Ты вообще знаешь, сколько там будет людей? — вдруг спросил он. Тихо, спокойно, как будто между делом. Она моргнула. — Не знаю точно. Вся команда, инвесторы, партнёры. Может, пресса. Это ведь не камерное событие. — Значит, ты будешь с ним рядом? Она повернулась к нему. — Я буду с командой галереи. — Просто, — повторил он, усмехнувшись. — Просто Джош. Просто твой бывший. Она откинулась назад, вжимаясь в сиденье. Слова ударили, как плеть. Но она промолчала. Сэм тяжело вздохнул, будто сам себя не узнавал. — Что ты собираешься надеть? — Сэм... — Просто спрашиваю. Что? — Он повернулся к ней. — Это же важно, не так ли? Выглядеть хорошо. Особенно когда рядом он. Особенно если... — Хватит. Он снова отвёл взгляд. На светофоре резко затормозил, немного сильнее, чем нужно было. — Ты никогда не говоришь, что тебе на него плевать, — выдохнул он. — Никогда не говоришь, что между вами всё закончено. Только "это его проект", "это важно", "мы партнёры". Майя отвернулась к окну, словно звук уличного шума был важнее. — Сэм, это всего лишь мероприятие. Вечер и всё. Ты же знаешь. Он замолчал. Только его челюсть сжалась, как будто он едва сдерживался. Она не дала ему желаемого. Не оправдалась. Не солгала. Просто ушла в сухой, нейтральный ответ, от которого почему-то стало только хуже. Они подъехали к дому. Он заглушил двигатель, но не вышел. Майя расстегнула ремень и потянулась к ручке двери, но Сэм вдруг наклонился ближе. Его рука легла ей на бедро — не нежно, скорее утверждающе. Взгляд его был тяжёлым, упрямым. — Если я хоть краем узнаю, что ты позволила ему приблизиться, хоть как-то… — голос его понизился, стал почти шепотом, но не потерял ни капли угрозы, — я это остановлю. Поняла? Майя смотрела на него, не отводя глаз. Не со страхом — с холодом. С пониманием, что это не забота. Это страх потерять. Завуалированный контроль. — Увидимся позже, — сказала она, вывернулась из-под его руки и вышла. Он не стал выходить за ней. Только включил радио, громко. И остался сидеть в машине, глядя вперёд, как будто впереди действительно было что-то, что стоило увидеть. Когда Майя открыла дверь, в прихожей уже пахло молоком и детским кремом. В гостиной, на плече у Кэти, сонно посапывала Эвелин, цепляясь крошечными пальчиками за её кофту. На полу стоял раскрытый термос, погремушки и мягкая пелёнка, брошенная в спешке. — Ты рано, — сказала Кэти, не оборачиваясь. — Или я снова потеряла счёт времени. — Мы пообедали. Сэм отвёз меня. - ответила она улыбаясь. Кэти положила Эвелин рядом, укрыла одеялом, и только тогда посмотрела на дочь. Тот взгляд — внимательный, спокойный, материнский — Майя знала с детства. От него было не спрятаться. — Что-то случилось? Майя замерла. Потом прошла дальше, скинула сумку на диван и села рядом. — Он... спрашивал про мероприятие. Сколько людей, будет ли там Джош, что я надену. — Ревнует? — без удивления спросила Кэти, бережно поглаживая Эвелин. — Сильно, — тихо ответила Майя. Кэти вздохнула. — Это логично, — сказала она. — Даже не зная вашей истории, видно, как ты и Джош смотрите друг на друга. Это... трудно не почувствовать. Майя не ответила. Только сжала губы и посмотрела в сторону. Где-то в груди закололо. Потому что правда, когда произносится вслух другим, становится громче. Кэти встала, взяла Эвелин на руки и мягко укачала её, а потом посмотрела на Майю с тёплой, почти заговорщицкой улыбкой. — Ладно. Что ты собиралась надеть? — Понятия не имею, — устало сказала Майя. — Мне кажется, всё не то. Всё слишком скромно. Или наоборот. — Тогда поднимайся. Поищем то, в чём ты сведёшь его с ума. — Мама! — Ну а что? — Она улыбнулась. — Джош будет там. А ты должна выглядеть так, чтобы ему стало жарко в этом его приталенном костюме. Пусть страдает. Майя фыркнула, но встала. Кэти подошла, коснулась её плеча. — Я люблю тебя, — сказала она мягко, глядя на Майю. — Но, честно говоря, всё ещё надеюсь, что однажды он станет нашей официальной семьёй. Майя подняла на неё глаза, прищурилась: — Мам... — А что? — Кэти вскинула брови, делая вид, что говорит самым будничным тоном. — Мы все его очень любим. Да, Эви? Она чуть приподняла малышку, и та издала хрипловатое крохотное «эээ», больше похожее на возмущённый вздох, но в этот момент — словно поддакивание. Майя не сдержалась и фыркнула, прикрыв рот ладонью. Кэти улыбнулась шире, сама не удержалась от смеха. — Вот видишь, — сказала она. — Даже наша младшая участница голосует "за". — Вы сговорились, — качая головой, Майя встала. — Ну всё. Теперь выбора нет. Надо одеваться так, чтобы никто не сомневался, кто в этой истории главный персонаж. — Вот это правильный настрой. Пошли, выбираем твой наряд на вечер. И без нытья. Платье должно быть таким, чтобы у всех мужчин отвисли челюсти, а у одного — особенно. Майя закатила глаза и направилась вверх по лестнице. Комната была завалена платьями. Плечики торчали из шкафа, ткань спадала с кресла и сползала на пол. Майя стояла у зеркала в бежевом шёлке, который слишком сливался с кожей, потом накинула чёрное, потом пепельно-синее, потом опять черное. — Ты уверена, что хочешь идти в этом? — Кэти сидела на кровати, держа на коленях Эвелин, которая сосредоточенно сосала кулачок. — Оно слишком открыто? — Оно прекрасно. Просто... я вспомнила, — Кэти прищурилась. — Что, когда то ты уже была в похожем? И Джош весь вечер пытался вести себя нормально, а потом, когда ты отвернулась, смотрел так, что мне самой стало жарко? Майя бросила в неё подушку. — Мама! — Что? Я только сказала, что у него лицо предателя покоя. Он делал вид, что слушает Кори, а сам умирал от одного взгляда на твои ключицы. Так что — давай, надень что-то с открытыми плечами. Это работает. Майя усмехнулась и закрутилась перед зеркалом. В зеркале — она, хрупкая и напряжённая, но будто в этот момент вновь стала собой. Не чужой девушкой. Не бывшей. Не объектом ревности. А собой. Майей Хантер. — Спасибо, — тихо сказала она. Кэти встала, подошла сзади, легко поправила ей волосы, убрала прядь за ухо. — Не за что. Ты моя девочка. А она, наш маленький советник, — кивнула на Эвелин, которая как раз в этот момент чихнула. Они рассмеялись. Майя подошла к шкафу за туфлями. В голове всё ещё звенел голос Сэма. Но здесь, в комнате, среди шелестящих тканей, запаха молока и улыбки матери — было почти спокойно. Почти.