Часть 94

Тихие шаги по лестнице. Майя спускается медленно. Как будто ноги чужие. Как будто воздух здесь — гуще. В руках коробка с пирогом, которую Сэм оставил. Она на автомате подхватила её, как будто нужно было что-то делать руками, лишь бы не думать. В гостиной полутемно. Эвелин посапывает у Кэти на плече, укрытая тёплым пледом. Телевизор включён, но звук почти на нуле. Шон сидит в кресле, взгляд — пустой, стеклянный. Его правая рука сжимает подлокотник. Щека подрагивает. — Ты всё-таки пришла, — тихо говорит он. Майя кивает. Садится на край дивана, кладёт пирог на стол, медленно снимает тапки. Слишком медленно. Шон долго молчит. Потом спрашивает: — Он уехал? — хрипло, почти не глядя на неё. — Уехал, — спокойно сказала она.  Присела рядом, обхватила ладонями кружку, не делая глотка. Кэти повернулась к ней чуть боком. — Он не понял, что ты была у Джоша? Майя покачала головой. — Нет. Не догадался. Несколько секунд никто не говорил.  Шон резко выдохнул через нос. Сдерживаясь. Посмотрел на неё — в упор, без украшений. — Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? — голос у него не громкий. Он опасно ровный. Майя опускает глаза. — Понимаю. — Правда? — Шон встаёт. — Потому что со стороны выглядит, как будто ты просто ходишь по кругу. Сначала один. Потом сразу другой. И обратно. — Он стиснул челюсть. — Это... это не похоже на тебя, Майя. — Шон... — Кэти тихо, предупреждающе. Но он уже не слушает. Гнев копился слишком долго. — Я не фанат Сэма, если ты не заметила. Но, чёрт возьми! Ты... играешь с ними обоими. Словами, тишиной, полуобещаниями. Майя сжала губы. — Я не играю. — А что ты делаешь? — почти рык. — Ты уже не ребёнок. Ты не можешь всё списывать на "я устала", "я боюсь". Мы все боимся. Но мы не рушим других из-за своих страхов. Кэти встаёт, качает Эвелин на руках, но не вмешивается. Смотрит на Майю с болью — и пониманием. Майя выдыхает. Медленно. Глубоко. Глаза не поднимает. — Я не хотела никого рушить. — Но разрушила. — Шон хватает куртку с вешалки. — И себя, и Сэма, и … - он не договаривает, только выдыхает - Три в одном. Поздравляю. — Шон, — Кэти снова, тише. — Не так... Он застёгивает куртку, быстрыми, нервными движениями. — Нет, Кэти. Я не могу больше на это смотреть. — Куда ты? — Майя поднимает глаза впервые за всё время. Усталая, но тревожная нотка проскальзывает. — Пойду пройдусь — жёстко выбрасывает он, и выходит, хлопнув дверью. Просто уходит — быстро, точно, решительно. В комнате остаётся только тишина. И сбившийся ритм дыхания Майи. Кэти кладёт спящую Эвелин в люльку и возвращается к дочери. Садится рядом. Накрывает её пледом, словно возвращает в реальность. — Не злись на него, — мягко. — Он говорит так, потому что просто переживает. Майя смотрит вперёд. Сухо. Не плачет. Просто тихо: — Я устала. Кэти берёт её за руку. Тихо: — Я знаю. Майя опускает голову на мамино плечо. Молча. Долго. Как в детстве. Впервые за долгое время — без сопротивления. Просто потому, что сейчас — можно не держаться. Дорога домой заняла семнадцать минут. Он не помнил поворотов, светофоров, прохожих. Только свои руки на руле — и её молчание, которое теперь звучало громче всего в его жизни. Подъехал. Остановился. Посидел. Потом вышел. Ключи звякнули в пальцах. Дверь квартиры открылась, как всегда — с лёгким скрипом. Он даже подумал, что надо бы смазать петли. Потом вспомнил, что думать об этом — значит избегать настоящего. Квартира встретила его так, как встречают только стены: без осуждения, но и без утешения. День был светлый, но в квартире — серо. Как будто солнце договорилось с его настроением. Он не включил свет. Даже не снял обувь сразу. Просто прошёл вглубь — туда, где было меньше её. Сел на стул, положил руки на колени. Никаких вспышек. Никакого гнева. Только чувство, будто тебя вывернули и оставили сохнуть. Достал сигареты. Зажигалка щёлкнула — резкий звук среди этой абсолютной, сухой тишины. Первая сигарета — медленная. Он вдыхал, как будто пытался прожечь дыру в себе, чтобы оттуда вытекла боль. Не винил её. Это было хуже. Он понимал её. Понимал, почему она боится. Почему не может сказать «да». Почему молчит. Но это и есть ответ. Если она не может сказать «да», когда он стоит перед ней с ключом от ее свободы — значит, она не готова идти. А он — больше не может стоять на месте. Выпил. Немного. Без надрыва. Просто чтобы заглушить звон в груди. Глоток. Второй. Стакан оставил кольцо на столе. Он не вытирал. Он ведь знал ещё ночью. Когда она свернулась рядом. Когда он смотрел в потолок, а она дышала в его плечо. Он знал: это — не возвращение. Это — прощание, замаскированное под утро. Прошёл в ванную. Заколка осталась на раковине. Он взял её. Положил в ящик. Медленно. Не потому что злился. А потому что она не должна больше быть тут. Больше никаких "почти" и "может быть". Закурил ещё одну сигарету, сидел в кресле в гостиной, смотрел в окно. Город шумел, а внутри — ни звука. Когда он выдохнул, воздух был тяжелее дыма. Он прошептал вслух — и впервые не почувствовал сопротивления в груди: — Я правда её отпускаю. И в этом шепоте не было трагедии. Была только усталость. И пустота. За окном медленно начался затяжной, тёплый дождь. Комната уже полутёмная, только тусклый свет от торшера. В воздухе — сигаретный дым и усталость. В дверь стучат один раз. Не громко, но настойчиво. Джош не спрашивает, кто. Он просто открывает. Шон проходит внутрь, снимая куртку. Он не спрашивает, можно ли. Он пришёл не как гость, а как семья, у которой накипело. Он бросил взгляд на стол: — Нальёшь виски? Джош не отвечает, идёт к бару. Достаёт тяжелый стеклянный бокал, достаёт лёд из морозилки. Кубики глухо падают об стекло. Шумно открывает бутылку, разливает. Шон берёт, делает глоток. Выдыхает. Смотрит в сторону. — Я думал, ты умнее. - говорит он выдерживая небольшую паузу. -  Но, наверное, я должен всё ещё видеть в тебе мальчишку. Потому что взрослый бы так не поступил. Джош облокачивается о край стола, сигарета в пальцах. — Не тяни. Шон делает второй глоток, уже резче. — Ты спишь с девушкой, у которой есть парень. - говорит поворачиваясь к нему. - Ты действительно думаешь, что это нормально? Джош медленно поднимает глаза. Говорит спокойно, но в голосе скрежет. — Я не думаю, что здесь хоть что-то нормально. Шон повышает голос: — Тогда какого чёрта ты это продолжаешь?! Она путается между вами, как между комнатами. Уходит от одного, чтобы залезть к другому в постель, а ты это ешь, глотаешь. Это ненормально, Джош. Для вас обоих. Но особенно — для неё. Джош чуть сжимает челюсти, голос звучит чуть жестче. — Ты хочешь сказать, что я её разрушаю? — Я хочу сказать, что ты позволяешь ей разрушаться. И помогаешь ей в этом, когда снова открываешь дверь. - бросает Шон. Джош выдыхает дым. Смеётся без улыбки. — Ты правда думаешь, что она делает это потому, что не знает, что хочет? — А ты думаешь, она знает? - резко отвечает Шон и отходит к окну. Он тянет штору в сторону. Дождь барабанит по стеклу. Разворачивается обратно, жёстко глядя на Джоша. — Она с другим мужчиной. Это не просто парень, это отношения. Плохие или хорошие, неважно. Но ты — взрослее, Джош. Ты должен был поставить границы. А ты просто... - он замолчал, подбирая слова - ...принял её, когда удобно. Когда ночь, когда страх, когда захотелось утешить свое эго и почувствовать себя нужным. Джош долго молчит. Потом, сдержанно, но с дрожью в голосе: — Она не "приходит, когда удобно". Я не тряпка, Шон. - добавляет он, глядя ему в глаза. - Она не чужая женщина с улицы. Я знал, что однажды это произойдёт. Что я проиграю. Но я не просил, чтобы она возвращалась. Джош убирает сигарету. Подходит ближе к столу, стоит прямо напротив Шона. — Но когда она стоит перед мной и смотрит так, будто у меня в груди её единственное укрытие — я не могу прогнать. Просто... не могу. Шон смотрит в упор, глаза темнеют.  — А если бы это был кто-то другой? Ты бы сказал, что это любовь? Или сказал бы, что это слабость? — Это и есть слабость. Моя. - хрипло отвечает Джош. - Я не оправдываюсь. Но я её не использую. И если ты пришёл с этим, то лучше уходи. — Я пришёл, потому что она моя дочь, чёрт побери. Потому что я был тем, кто впервые объяснил ей, что значит "дом". И сейчас ты размываешь для неё это понятие. Любовь, страсть, верность — у неё всё перемешано. - Шон бросает на него гневный взгляд. - И если ты взрослый, как считаешь, останови этот круг. Джош отворачивается, делает глоток. Потом снова встречается с ним взглядом. В голосе почти спокойствие, но внутри — буря, готовая прорваться. — Хочешь, чтобы я её оставил? Шон смотрит в упор, будто просверливает взглядом. — Я хочу, чтобы она перестала прыгать с койки на койку, как будто у неё нет ничего святого. Слишком долгое молчание.  Воздух в комнате меняется. Джош медленно ставит стакан. Его руки дрожат, но не от страха. От злости. — Повтори. - глухо, но в голосе слышен металл. — Я сказал, хватит уже ей пользоваться мужчинами, как аварийным выходом. Сэм, ты, снова Сэм. Это не любовь. Это бегство. - Шон делает шаг ближе - А ты… Ты только подставляешь руки, чтобы она разбивалась о них снова и снова. Джош резко выдыхает, будто заливает внутри пламя. Его челюсть сжимается. — Ты говоришь так, будто я её толкаю. Будто я стою и жду, когда она свалится, и рад. - он повышает голос - Ты понятия не имеешь, что происходит, когда мы остаёмся одни. - он сжимает кулаки от подступающей злости. - Это не просто «секс». — Значит, ты называешь это любовью? — А ты нет?! - резко спрашивает Джош. Несколько секунд — тяжёлое молчание. Они смотрят друг на друга. Один — с отцовской яростью. Второй — с горечью любимого, которому отказывают в праве быть опорой. — Если не можешь забрать её насовсем, тогда не мешайся у неё под ногами. Будь мужчиной, Джош. Не пыльной подушкой под её падения. - жестко говорит Шон, почти сквозь зубы. Джош резко поднимает взгляд, глаза холодные, как стекло после зимы. На губах кривая полуулыбка. — Ты говоришь, будто всё понимаешь, будто всё видишь… А ты вообще был рядом, когда это начало рушиться? Или только теперь вспомнил, что ты её отец? - спокойно но с угрозой сказал он.  Шон напрягается, но молчит. Джош продолжает — уже жёстче, без прикрас. — Ты стал её отцом, когда она уже знала, каково это быть оставленной. Ты не видел, как она молчит по двое суток, потому что боится сказать хоть слово, чтобы не задеть. Не знаешь, как она плачет, когда думает, что никто не видит. А я знаю. Я это видел. И я тоже ни хрена не святой, но не тебе судить, что между нами было. Шон дышит тяжелее. Джош продолжает уже с нажимом: — Я знаю, что я для неё. Знаю, что она для меня. Ты хочешь, чтобы я исчез? - усмехнулся он. - Но ты опоздал. Я уже решил уйти. И если бы у тебя была хоть капля здравого рассудка, ты бы сначала поговорил, а не приперся с претензиями. Хантер делает шаг вперёд. Лицо напряжённое. — Если ты уже решил уйти, не надо было тащить её в постель. Не превращай это в грязь. - с горечью в голосе говорит он. Джош встречает взгляд. В нём вспыхивает что-то хищное. — Забыл тебя спросить. - коротко отвечает. В ту же секунду кулак Шона врезается в его челюсть, скулу. Быстро, без предупреждения. Глухой удар. Джош дернулся, но не отшатнулся. Он мотает головой, стирает кровь с губ, усмехается. — Ну, теперь всё честно. - тихо, горько говорит он. - Спасибо, Шон. Теперь я точно знаю, что ты обо мне думаешь. Шон стоит, тяжело дыша, сжатые кулаки. Взгляд стеклянный. Он сам не до конца осознаёт, что только что сделал. — Я всегда считал тебя сильнее, чем ты есть. Наверное, это и была моя ошибка. - говорит он, и резко развернувшись уходит.  Дверь хлопает. Комната затихает, как будто кто-то выключил воздух. Джош стоит, всё ещё не шевелясь. Кровь на губе, кулак сжат. Он бьёт по столу — со всей силы. Стакан с виски падает и разбивается вдребезги. Осколки и тишина. — Какого хрена ты пришёл? Чёрт тебя побери… - говорит он хрипло, во весь голос. Он ходит по комнате, пытается отдышаться. В глазах — не просто злость. Это предательство. Это человек, которого он считал своей спиной. Хватает куртку, бросает её обратно. Садится. Потом резко встаёт. Сигарета — почти догорела в пепельнице. Он подкуривает новую. — Ты первый, кому я рассказал про неё. Ты первый, кто знал. - тихо, сам себе - Ты знал, как она меня ломает… и всё равно говоришь «будь мужчиной», «уйди»... Он выдыхает сквозь зубы, долго, тяжело. Бьёт кулаком по подлокотнику кресла. — Это не про честь, мать твою. Это про то, что она важна. И если бы я мог выбрать, всё равно выбрал её. Даже зная, чем всё кончится. Он берёт телефон, глядит на экран. Никаких сообщений. Кладёт его экраном вниз. — А ты... ты… Ты для меня был семьёй. - почти шепотом сквозь стиснутую челюсть шипит он. В доме тишина. Эвелин уже спит. Кэти закрывает за собой дверь комнаты. Шон сидит внизу, на диване. Локти на коленях. Голова опущена. Он не двигается. Кэти подходит молча. Садится рядом. — Что случилось? Шон не поднимает головы. Просто говорит, сипло, будто сам себе. — Я ударил его. Кэти замирает. Смотрит на него в упор. — Я ударил Джоша. - повторяет он, и наконец поднимает взгляд. В нём смесь вины, гнева, боли. — Он... - говорит Шон спокойно, но с горечью - Он защищает её. Даже когда она творит черт знает что. Даже когда она врёт, манипулирует. Даже когда у неё один парень, а в постели другой. Кэти внимательно смотрит на него.  — Он её любит. — Да мне плевать! - резко бросает он, и тут же становиться тише - Любовь это не билет на всё дозволенное. Он закрывает глаза. Видно что ему больно, но держится. Сильнее сжимает кулаки. Кэти не отводит от него взгляда. — Ты всегда был за него. Один-единственный, когда все отвернулись после той истории с Эммой. - мягко заговорила она - Ты тогда всем говорил: «Он не такой». — А я правда так думал. И всё ещё думаю.  Но когда он стоит передо мной и говорит:  «Ты говоришь, будто всё понимаешь, будто всё видишь… А ты вообще был рядом, когда это начало рушиться? Или только теперь вспомнил, что ты её отец?» - яростно начал он — это как плевок. Как будто я больше никто. Ни ее отец. Ни человек, который вытаскивал его с обрыва. — Он не хотел тебя ранить, Шон.  — А вышло именно так. - он заговорил тише - Он был мне ближе брата, а теперь стоит и ухмыляется с разбитой губой... Словно я не человек, а преграда. — Он тебе не враг. Просто любит так как может. Да глупо, без тормозов. И да, он упрямый. Всегда был. Но разве ты не это в нём и уважал? Шон откидывается на спинку кресла, прикрывает глаза рукой. Молчит. Долго. Затем тихо говорит: — Я сказал ему «Если не можешь забрать её насовсем, тогда не мешайся у неё под ногами.» Он посмотрел на меня, как будто я ему чужой. Кэти наклоняется к нему ближе. — Потому что ты ему родной. И твои слова это как нож в спину. - мягко говорит она. — Ты всё ещё хочешь, чтобы она была с ним. Просто не хочешь, чтобы она страдала. Шон смотрит на неё. Словно только сейчас понимает, что и в самом деле — так и есть. — Я зашёл к нему… и начал говорить как отец, ее отец. - горько усмехнулся он. - А вышел… будто стал врагом. Я хотел, чтобы он отступил. Потому что она с Сэмом. Всё это запутано, неправильно. Он трет лицо ладонями. Говорит уже глухо, почти сам себе. — Но, чёрт… я ведь знаю. Они друг без друга не могут. Сколько лет я это вижу? Сколько лет она смотрела только на него, будто на солнце. И сколько лет он держался, ждал, не трогал… А теперь? Всё летит к чертям. И я… я вдруг решил, что имею право сказать: «Не трогай её». - тяжело выдохнул он. — Ты пошёл туда, чтобы защитить её. - тихо, почти нежно сказала Кэти, поглаживая его по плечу.  — Нет! - резко выкинулся Шон. - Я... я хотел, чтобы хоть кто-то из них сказал: "Стоп". Чтобы Джош, если уж он такой сильный, такой взрослый, сказал: "Нет, пока ты с другим — не приходи". - с горечью проговорил он. - А он... сказал что я опоздал. Он уже решил уйти. И если бы у меня была хоть капля здравого рассудка, я бы сначала поговорил, а не пришел с претензиями. И знаешь, что самое хреновое? Он смотрит в окно, в ночь. Морщит лоб. — Я хотел, чтобы он это сделал. Но когда услышал — стало хуже. Будто что-то потерял. Кэти придвигается ближе к нему, кладёт руки ему на плечи. Говорит мягко, но твёрдо:  — Потому что ты боишься. Шон тут же смотрит на неё. — Ты знаешь, что между ними любовь. Но она в отношениях с другим. И что если она выберет Джоша, то снова сгорит. А ты не выдержишь смотреть, как они снова падают. — Да. - тихо признается он. - А ещё потому, что если Джош снова уйдёт, если снова сделает ей больно… Я не смогу простить это ни ему, ни себе. Кэти берёт его за руку, крепко. — Но он уже не тот мальчишка, каким был. Он сгорел в этой любви не меньше, чем она. Он не играет с ней, Шон. Он ломается. Ты видел его взгляд, когда он рядом с ней? Шон медленно кивает. И Кэти тут же продолжает. — Мы оба знаем, что она выберет его. Если не сегодня, то завтра. Если не телом, то сердцем. Сэм... он не её человек. - тихо говорит она. — Но что если Джош и правда слаб? Просто потому что любит. Шон молчит. Это задело. Он смотрит куда-то в сторону, как будто надеется спрятать обиду. — Ты злишься, потому что он не такой, каким ты его себе придумал. А я, потому что вижу, как ты сам себе врёшь. - она молчит некоторое время, подбирая слова -  Ты ведь не хочешь, чтобы она оставалась с Сэмом. Не хочешь, чтобы её снова ранили. Даже если это Джош. Шон опускает голову. Молчит. Лишь шепчет, почти не слышно: — Она моя дочь. И если её снова сломают, я не смогу простить. Ни ему. Ни себе. Кэти кладёт руку на его ладонь. Не давит. Просто присутствует. Они молчат. В гостиной — снова только дыхание и чай, давно остывший. *** Свет медленно растекается по полу, заполняя комнату прозрачным теплом. Половина восьмого — город ещё зевает, а она уже на ногах. Окно приоткрыто. Занавески дышат. Где-то за стеной сопит Эвелин, вдалеке — сигналы машин, редкие шаги по тротуару. Она стоит перед зеркалом. В руках расчёска. Взгляд — незаконченный. Будто ищет что-то в собственных чертах, что-то знакомое, ускользающее. Наклоняет голову, касается пальцами шеи. И замирает. — Это я?.. — почти шёпотом, едва слышно. Отражение отвечает молчанием, но в этом молчании больше лёгкости, чем за последние месяцы. Никакой тяжести за грудиной. Никакой давящей пустоты в груди. Странное чувство, не боль, и даже не радость. Простое, почти неприличное облегчение. Как будто груз, который она таскала за собой, кто-то аккуратно снял ночью, пока она спала. Она отступает от зеркала. На кровати аккуратно собранный рюкзак, рядом связка ключей, резинка для волос. Надевает простую белую рубашку, застёгивает пуговицы, не глядя. В движениях неторопливость, уверенность. Просто тишина внутри. На кухне щёлкает чайник. Она выходит, наливает себе воду, делает глоток. Возвращается в комнату. Телефон. Музыка. Что-то лёгкое, живое. Ни тоски, ни надрыва. Сегодня — просто день. И впервые за долгое время он не давит. Она затягивает волосы в небрежный хвост, накидывает рюкзак на плечо. Останавливается у двери. Ещё один взгляд через плечо на комнату, на свет, на себя в этом свете. Потом вдох. Полный. До конца. И выход. Без драм. Без сомнений. Просто шаг вперёд. Свет заливает библиотечный зал большими окнами. Полутишина. Кто-то листает страницы, кто-то печатает, кто-то, как обычно, делает вид, что учится. За столиком у окна — Майя, Райли и Лукас. Чашки с кофе, пара книжек, один открытый ноутбук, но никто особо не учится. — Я не поняла, — Райли кидает взгляд на Майю поверх крышки стакана. — Что с тобой сегодня? Ты... не похожа на себя. В хорошем смысле. Майя едва заметно улыбается, откинувшись на спинку стула. В её пальцах пластиковая крышка от кофе, которую она задумчиво крутит. — Ага, — поддакивает Лукас, — ты даже на Райли не наехала за то, что она опять пролила молоко на клавиатуру. — Это был овсяный латте, вообще-то, — фыркает Райли. — Ключевое слово — "пролила", — Майя кидает в неё крышку. Та попадает точно в плечо. Все трое смеются. И в этом смехе — что-то настоящее. Без наигранности. Без натянутых улыбок. Райли замирает на миг, смотрит на Майю чуть пристальнее. — Что-то изменилось? Майя опускает взгляд, морщит лоб. Потом, неожиданно для себя, отвечает: — Я рассталась с Сэмом. Тишина между ними, короткая, но ощутимая. Лукас отставляет чашку. — Май... ты уверена, что… — Угу, — быстро перебивает она, мягко, но с тоном, в котором не хочется спорить. — Всё. Точка. Райли протягивает руку, осторожно касается её пальцев. — Ты... хочешь поговорить об этом? Майя покачивает головой. — Нет. То есть уже нет. Знаешь, я проснулась сегодня и просто... не хотела больше лгать. Ни себе, ни кому. — Джош уже знает? — Нет. — Голос Майи чуть тише. — И не должен знать. Пока точно нет. Она смотрит на них, серьёзно, без улыбки: — Обещайте, что никто ничего не скажет. Особенно ему. Лукас кивает первым. — Как скажешь. Райли чуть дольше молчит, потом тоже: — Хорошо. Обещаю. Майя откидывается назад, отпускает напряжение из плеч. Снова этот лёгкий вдох, будто она учится дышать по-новому. — Знаете, мне бы очень пошёл багет. Такой, французский. Хрустящий. Без всех этих драм, только багет. — О боже, — смеётся Райли. — Она возвращается. — С багетом, — добавляет Лукас. Майя улыбается. Не до конца, но впервые по-настоящему. Отпивает глоток кофе, ловит взгляд Лукаса — внимательный, не давящий, но слишком прямой, чтобы спрятаться. — А почему ты не хочешь, чтобы Джош знал? Вопрос повисает в воздухе. Не как упрёк. Не как провокация. Просто — голос разума, который хочет понять. Майя смотрит в окно. Тонкие тени деревьев ползут по полу, по столу, по её руке. Она не отвечает сразу. Сначала делает вдох — медленный, как будто бы пробует на вкус ответ. — Потому что он подумает, что я сделала это из-за него. - тихо говорит она.  — А я... наконец-то сделала что-то не ради, не назло ему, не в отчаянии. Просто — потому что надо было закончить. Лукас молчит. Райли тоже. Она поворачивается к ним и добавляет, почти шепотом: — Это, наверное, первый раз за долгое время, когда я не ищу, кто бы меня спас. Тишина. Никаких нужных слов. Всё уже сказано. Райли медленно сжимает её руку. Лукас просто кивает — понимающе. — К тому же он... он уже попрощался со мной, Лукас, — почти шепчет она. — Так, как будто правда решил отпустить. Без драмы, без попыток вернуть. И я боюсь, если он узнает, что я больше не с Сэмом... это будто станет приглашением вернуться. Обязанностью. Как будто теперь мы должны что-то исправить. А я пока не знаю, могу ли. - она замолкает, будто собирается с мыслями  — Я всё ещё боюсь. Не его, а того, как это чувствуется. Когда ты любишь — как глупая. А потом всё сгорает. Как с отцом. Как с той чёртовой Эммой. Лукас сжимает губы. — Эмма была ложью. Это же всё было... — Ложью, да. — Майя перебивает, но голос её не грубый — усталый. — Но боль-то была настоящая. И унижение настоящее. И страх, что всё это повторится, такой же настоящий. Я не хочу снова чувствовать, что всё зависит от чужого выбора. Не хочу опять быть в ситуации, где он может уйти — потому что снова кто-то соврал. Она делает глоток. Потом продолжает, уже тише: — А ещё я... боюсь, что если скажу ему, он сразу придёт. Он всегда приходит. И я не уверена, что смогу сказать «нет». А если скажу «да» — я ведь не справлюсь, если снова рухну. Райли молчит. Лукас качает головой — не в осуждении, а будто признаёт: да, чертовски сложно. — Так что... — Майя опирается локтями на стол, закрывает лицо ладонями. — Я просто хочу немного времени. Без решений. Без обязательств. Только я, и моё собственное "да", не для кого-то, а для себя. Занятия уже закончились. На улице пахнет кофе, а воздух ещё не промёрзший до костей — тот самый короткий момент в начале зимы. Лукас, Райли и Майя идут рядом, неспешно. — Так, — говорит Райли, щурясь от солнца, — напоминаю, в следующий раз выбираю фильм я. И никаких «инди-драм про мужиков в шляпах», ясно? — Это было кино! — возмущается Лукас. — Настоящее искусство! Глубина, символизм... Этот ковбой — это мы все. — Мы все? — Майя хмыкает, поднимая бровь. — Лукас, он разговаривал с лошадью дольше, чем с людьми. Ты случайно не переживаешь тайную тоску по ранчо? — У него был внутренний кризис, — Лукас оправдывается. — Это метафора. — Метафора?! Он всю дорогу смотрел вдаль и ел фасоль из банки. Это не метафора — это бомж-вестерн. Райли прыскает от смеха. — Слушай, — добавляет Майя, — если ты так хочешь в седло, я тебе найду детскую ферму. Там пони, шлем и куратор в жилетке. Справишься? — Ха-ха, — Лукас закатывает глаза. — Очень смешно. Сказала девушка, которая трижды подпрыгнула на скримере в исторической драме. — Там было лицо в зеркале, внезапно! Я вообще-то артистичная натура — живо реагирую, — фыркает Майя, пряча полуулыбку. — А ты — ковбой с дипломом. Не путай. Райли замедляет шаг и с интересом смотрит на подругу. — Ты смеёшься. Прямо по-настоящему, — мягко говорит она. Майя на секунду замирает. В её взгляде — удивление, будто только что заметила это сама. Она кивает: — Да… Сегодня и вправду дышится легче. — Даже без шляпы? — вставляет Лукас с хитрой улыбкой. Майя толкает его локтем. — Даже без шляпы, ковбой. Они доходят до кофейни. Райли достаёт телефон. — Окей, я сейчас позвоню в приют, скажу что задержусь. Кто за капучино? — Только если тебе не придётся разговаривать с ним, как с лошадью, — шепчет Майя Лукасу и прячется за спину Райли. — «Тише, парень. Всё хорошо. Ты сильный. Мы справимся», — с пафосом цитирует Лукас, как будто успокаивает скакуна. — Стоп, это что, слова из фильма? — Райли хохочет. — Нет, это Лукас, когда на экзамене вспомнил, что забыл калькулятор, — подкидывает Майя, уже заливаясь смехом. И в этот момент она вдруг чувствует: Вот она. Та самая Майя. Без тяжести, без боли. С друзьями. С теми, кто её помнит настоящей. И кто не требует, чтобы она всё время была сильной.