Часть 107

Джош сидел на жесткой металлической скамье, спина прижата к холодной стене, глаза полузакрыты. Пять дней. Пять долгих, тихих, непрекращающихся, растянутых в бесконечность. Каждый звук коридора, каждый шаг охранника отзывался эхом в голове, как будто они били по живому.  Камера казалась всё теснее, стены будто дышали. Он перестал различать часы — день или ночь узнавал только по слабому свету, что пробивался через зарешечённое окошко. Вены на руках порой вздувались от напряжения, он срывался на отжимания, лишь бы не сойти с ума от тишины и собственных мыслей. Он почти не ел. Еда, что приносили, лежала нетронутой. Сон приходил по кускам — короткие дремоты, испуганные, бессвязные сны о Майе, о том моменте, когда она закричала ему «Я беременна!», о криках, о Сэме, о полиции. Джош скользнул взглядом по комнате: пусто, металлический отсек казался бесконечным. Он сжал кулаки, ощущая, как пальцы затекают. Лоб тяжело упал на ладони. «Я держусь», — шептал сам себе, но усталость смывала уверенность. Охранник постучал в решетку: — Время обеда, Мэтьюз. Джош медленно поднял голову. Пять дней. Он уже не видел света за пределами камеры, не чувствовал свежего воздуха. Но мысли о Майе, о малыше, о том, что она ждёт, зажгли что-то внутри. — Как думаешь она в порядке? — выдавил он, голос дрожал. Охранник пожал плечами: — Думаю да.  Джош откинулся на спинку скамьи, сжимая пальцы на коленях. «а я здесь…» — подумал он. Снова накатила злость, отчаяние, страх. «Я должен быть там. С ней». Он поднялся, прошёл пару шагов вдоль стены камеры, взгляд цеплялся за каждый угол, каждую решётку, словно искал выход. Сердце колотилось, но дыхание было ровное, натянутое. На воле всё шло своим чередом, но казалось замершим. Майя почти не отходила от матери. Дни путались: то она сидела, закутавшись в плед, стискивая телефон в руках — ждала звонка от Топанги или Шона. То вдруг бралась за книги, включала музыку, делала вид, что всё нормально… и через полчаса опять плакала в подушку. Кэти ходила по дому с Эвелин, стараясь не показывать тревоги, но глаза выдавали усталость. Она тихо гладила дочь по волосам, когда та засыпала, и шептала: — Всё будет хорошо, слышишь? У тебя будет семья, целая. Джош вернётся. Шон в эти дни будто стал другим: постоянно на телефоне, носился между домом, больницей и участком. Он редко говорил, а если и говорил — то грубо, резко. В глубине души он боялся за обоих: и за Майю, и за Джоша. Но никому этого не показывал. Кори и Топанга искали варианты. Днём она была адвокатом — строгой, холодной, уверенной. Ночью, дома, прижималась к мужу, позволяя себе выдохнуть и расплакаться. Эти пять дней стали испытанием для всех. Никто не говорил вслух, но каждый знал — пока Сэм не очнётся и не даст показания, Джош будет сидеть. И никто не знал, в какую сторону качнётся маятник после его слов. Утро проникало сквозь шторы, мягкое, но холодное. Дом Хантеров был тихим, слишком тихим. Майя сидела на диване, ноги поджаты, взгляд устремлён в пол. Райли рядом, старалась держать её за руку, но сама была напряжена: пять дней — это слишком долго. Кэти тихо перекладывала Эвелин в люльку, каждая мелочь — как ритуал заботы, но глаза её выдавали тревогу. Шон стоял у окна, скрестив руки, наблюдая за улицей, но взгляд его постоянно возвращался к Майе. Он пытался держать лицо, но внутри кипело: он злился, боялся, ощущал чувство беспомощности. — Мы должны что-то придумать, — пробормотал Шон, почти сам себе. — Джош не может сидеть там вечно, — тихо добавила Райли, сжимая руку Майи. Майя вздохнула, наконец поднимая взгляд: — Я знаю… но что мы можем сделать? Топанга делает всё, что может… Шон подошёл ближе, опираясь на спинку дивана: — Я мог бы сходить к Сэму, узнать, как он… — начал он, но Кэти встряла, строгим голосом: — Нет. Ты никуда не идёшь. Топанга сказала, никто не имеет права его трогать. Майя кивнула, глядя на Кэти, потом на Шона: — И правильно. Любые попытки что-то решить своими руками сейчас только навредят. Райли села ближе к Майе, осторожно положила руку на её живот. — Значит, малыш в порядке? — прошептала она. Майя кивнула, слегка улыбаясь: — Да… это даёт хоть какой-то свет в этих днях. Шон прошёлся по комнате, руки в карманах, стараясь перевести гнев в действие. Кэти присела рядом с Майей, поглаживая её по плечу: — Мы все вместе. Ты не одна. Эвелин рядом, я рядом, Райли рядом. Мы справимся. Майя вдохнула глубоко, впервые за пять дней чувствуя, что хоть какая-то часть контроля возвращается: — Спасибо… мне действительно легче, когда вы здесь. Райли улыбнулась, крепко обнимая подругу. Шон наконец присел к столу, выдохнув. Кори, всё ещё с тревогой на лице, присоединился к ним, держа в руках чашку кофе. — Я сходил к Джошу на работу, — начал он, стараясь говорить спокойно, — поговорил с директором. Он в курсе всего. Майя с Райли одновременно обернулись к нему, глаза чуть шире. — И? — спросила Майя тихо, держа руку на животе. — И он готов помочь, — продолжил Кори, — удалили пару видео с момента драки, чтобы не раздували в прессу. Стараются, чтобы это не прославилось. у нас есть хоть какая-то поддержка. Шон, немного расслабившись, добавил: — Ну, по крайней мере, хоть кто-то пытается держать всё под контролем. — Это хоть какое-то облегчение, — тихо сказала Майя, обводя взглядом комнату. — Даже маленькая победа. — А мы… мы остаёмся здесь, — сказала Райли, сжимая ладонь Майи, — поддерживаем его и держим всех в курсе. Тишина повисла на мгновение, но она была не пустой — в ней была надежда. Даже когда всё вокруг кажется хаосом, у них была поддержка, хоть и маленькая, но очень важная. Гул разговоров на кухне и в гостиной стих, когда дверь резко открылась. На пороге появилась Топанга — взъерошенная, но с сияющими глазами. — Он приходит в себя! — выдохнула она, почти смеясь от облегчения. Все замерли. Первой поднялась Кэти, прижимая Эвелин к груди: — Сэм?.. — Да! — кивнула Топанга, уже проходя внутрь. — Мне только что позвонили из больницы. Он очнулся, врачи сказали — стабильное состояние, угрозы жизни нет. Шон шумно выдохнул, откинувшись на спинку стула: — Чёрт… ну наконец-то. Майя, которая сидела рядом с Райли, замерла, будто не сразу поняла смысл. — Значит… Джош…? — её голос дрогнул. Топанга подошла ближе, положив ладонь ей на плечо: — Это меняет всё. Теперь у нас есть шанс выбить ему освобождение. Райли вскочила, едва не опрокинув подушку с дивана: — Правда?! — Правда, — уверенно сказала Топанга, глядя на всех. — Я уже на связи с детективом и судьёй. Как только врачи дадут добро на допрос Сэма, мы начинаем действовать. Шон стиснул зубы, но не сдержал улыбку: — Ну хоть что-то хорошее за эту неделю. Майя прижала ладони к лицу, плечи дрожали. Райли обняла её, шепча: — Слышала? Это значит, он скоро вернётся. Тусклая лампа светит из угла, тянет длинные тени по серому бетону. Джош сидит на жесткой койке, спина к стене, взгляд устремлен в пол. Его руки, все еще в ссадинах и подсохшей крови, лежат на коленях. Дверь камеры лязгнула — заглянул охранник, крепкий мужик лет сорока с усталыми глазами. В руках пластиковый стакан воды. — Эй, Мэтьюз, — негромко сказал он, заходя внутрь. — Держи. Джош поднял взгляд, взял воду. Губы потрескались, он сделал глоток, даже не сказав «спасибо». — Ты сильно вляпался, парень, — охранник покачал головой, прислонился к дверному косяку. — Но, похоже, удача тебе улыбается. Джош хмуро поднял глаза: — Что? — Тот парень… ну, которому ты морду разворотил, — охранник почесал затылок. — Очнулся. Живой. Врачи говорят, стабилен. Тишина. Джош смотрел на него, будто пытаясь осознать услышанное. Легкая дрожь пробежала по пальцам. — Он… — голос охрип. — Он в порядке? — Ну, скажем так… танцевать на свадьбах еще пару месяцев не будет, — усмехнулся охранник. — Но жить будет. Джош закрыл глаза и опустил голову, стиснув стакан так, что пластик хрустнул. Глухой выдох сорвался с его губ — смесь облегчения и усталости. Охранник кивнул, хлопнул его по плечу: — Не благодари. Просто держи себя в руках, Мэтьюз. Тут парни нервные. Дверь лязгнула, и снова тишина. Джош медленно провел ладонями по лицу. Облегчение было странным — тяжелым, вязким. Через час. Опять звук замка. На этот раз вошла Топанга — строгая, собранная, с папкой в руках и огнем в глазах. — Джош, — она едва успела закрыть за собой решетку, как заговорила. — У нас хорошие новости. Сэм пришёл в себя. Врачи разрешат допрос в течение суток. Это значит… — она чуть улыбнулась, впервые за все эти дни. — Я смогу подать ходатайство о твоем освобождении под залог. Джош смотрел на неё, но не сказал ни слова. Только кивнул. — Джош, ты слышал меня? Это шанс. Тебя могут выпустить домой уже завтра. Он выдавил хриплый смешок, сухой и нервный: — Домой… — ладони дрогнули на коленях. — К ней. Топанга присела на корточки перед ним, мягче: — Да. К ней. Джош закрыл глаза, в горле встал ком. Только короткое: — Спасибо. Топанга стоит у стола, идеально собранная, но в глазах — сталь. Перед ней детектив Родригес, мужчина лет сорока пяти с раздраженным видом, папка перед ним раскрыта. — Бриггс, — голос Топанги ровный, но твёрдый. — Он не опасен для общества. Нет ни одного аргумента, чтобы держать его в камере. Дайте подписку о невыезде, домашний арест — всё что угодно, но не держите его там. — Мисс Лоуренс, — детектив устало протянул, снимая очки, — я понимаю, вы адвокат. Я уважаю вашу репутацию. Но у нас — нападение с отягчающими, есть свидетели, есть видео. Пострадавший пока не дал показания. Пока он не очнется и не скажет, что не имеет претензий, руки связаны. Топанга сжала пальцы на папке, словно чтобы не сорваться. — Вы сами знаете, что это временно. Я могу собрать подписи соседей, показать его характеристику, поручительства семьи. — Давайте так, — детектив поднялся, показывая, что разговор окончен. — Если Сэм подтвердит, что не будет подавать заявление, мы говорим о залоге. Но не раньше. Топанга выдохнула сквозь зубы. — Тогда, ради всего святого, узнайте его позицию как можно быстрее. Белые стены, запах антисептика. Сэм полулежит на подушках, лицо перебинтовано, губа распухла, взгляд — холодный. Детектив Бриггс стоит у кровати с блокнотом. — Ну что, Сэм, — спокойно начал он, — тебе уже лучше. Пора поговорить. Сэм усмехнулся уголком рта, но в голосе яд: — А я думал, у нас свободная страна. Могу я... не разговаривать? — Это твоё право, — детектив пожал плечами. — Но чем быстрее ты дашь показания, тем быстрее мы закроем вопрос. Сэм посмотрел в потолок, затем перевёл ледяной взгляд на детектива: — Я не готов. Моё состояние… тяжёлое. Мне нужен адвокат. — Уверен? — Бриггс прищурился. — Тебе ведь ничего не стоит сказать, что претензий нет. Сэм ухмыльнулся, почти беззвучно: — Передайте ублюдку Мэтьюзу… пусть не расслабляется. Детектив помолчал пару секунд, кивнул и вышел, набирая номер на телефоне. Топанга ожидает в коридоре участка, папка в руке, взгляд цепляется за каждый звук. Телефон вибрирует, она резко отвечает: — Да? — Лоуренс. Новости по вашему другу. Сэм отказался давать показания. Ссылается на здоровье. Топанга прикрыла глаза, напрягла челюсть. — Это значит…? — Это значит, мистер Мэтьюз пока остаётся у нас. Несколько секунд тишины. Её пальцы сжались на телефоне так, что костяшки побелели. Голос стал ледяным: — Поняла. Но вы же понимаете, что я всё равно его вытащу. — Не сомневаюсь, — вздохнул Бриггс. — Только не сегодня. Звонок обрывается. Топанга закрывает глаза, глубоко выдыхает, потом разворачивается и быстрым шагом уходит к двери. В её взгляде уже нет сомнений — только план. Тусклый свет бьёт из лампы под потолком. Железная койка, узкий столик, пластиковая кружка с водой. Джош сидит на краю койки, локти на коленях, руки сцеплены в замок. Он выглядит вымотанным, но глаза горят — смесь злости и усталости. Дверь открывается с резким лязгом. На пороге — Топанга. Строгая, собранная, но её дыхание чуть сбито — спешила. В руках папка. — Ну? — голос Джоша резкий, глухой. — Скажи, что я могу уйти. Топанга опустила папку на столик, посмотрела прямо ему в глаза: — Нет. Ты пока остаёшься здесь. Пауза. Джош замер. Потом коротко хохотнул — пусто, без радости. — Отлично. Прекрасно. Значит, Сэм ещё играет в жертву? — Он не дал показания, — ровно сказала Топанга. — Пока он молчит, тебя не отпустят. Джош резко встал, стул с грохотом отлетел в угол. — Чёрт!!! Всё это бред! Я защищал её! Он поднял руку! — А теперь ты сидишь здесь, Джош! — Топанга сорвалась, её голос звенит от ярости. — Своими руками ты дал ему эту власть! Думаешь, это геройство? Думаешь, ты спас её? А ты хоть представляешь, что сейчас творится с Майей?! — Я представляю! — рявкнул он, разворачиваясь к ней, глаза вспыхнули. — Она дома! Без меня! И даже не сказала… Если бы сказала раньше что… Он осёкся. Лёгкий дрожь в пальцах. Взгляд — в пол. Топанга шагнула ближе, её тон стал ледяным, каждое слово — как плеть: — Что беременна? Да, Джош. Беременна. На втором месяце. И ты, великий спаситель, сейчас сидишь в камере. Ты не рядом с ней. Ты не можешь её поддержать. Ты не можешь ни черта! Джош сжал кулаки, взрыв — неминуем. Он схватил кружку со стола и швырнул в стену. Пластик ударился, вода брызнула на бетон. — Почему она молчала?! — голос сорвался на крик, грубый, дикий. — Почему я узнаю все вот так?! Топанга нависла взглядом, как буря: — Потому что она боялась Джошуа! Потому что она думала, что ты... взрослый! Что ты подумаешь, прежде чем бросаться на людей! Он рванул руками волосы, осел на койку, тяжело дышит. Глаза красные, злость и отчаяние смешались: — Чёрт, Топанга... я... должен быть с ней. Топанга стояла пару секунд молча. Потом опустила голос, жёсткий, но с тенью сочувствия: — И будешь. Но только если сейчас возьмёшь себя в руки. Если я выйду за эту дверь и узнаю, что ты сорвался на охрану — клянусь, я не вытащу тебя. Ты меня понял? Джош не поднял головы, но стиснул зубы так, что скулы заострились: — Да. Топанга глубоко вздохнула, забрала папку и, прежде чем выйти, сказала: — Ради Майи. Ради ребёнка. Держись, Джош. Дверь лязгнула, оставив его одного в оглушительной тишине. Джош сел на койку, упёр локти в колени, закрыл лицо ладонями. Плечи дрожат — от ярости, от бессилия, от того, что всё рушится. Тишина. Только мерное капанье воды где-то за решёткой и собственное дыхание, сбивчивое, хриплое. Ему кажется, что комната сжимается — стены придвигаются ближе, воздух становится вязким. Он глухо выдохнул, провёл ладонями по лицу. Глаза красные, не от слёз — от усталости, злости и бессилия. Каждое биение сердца — как удар молотка. Он рвано встал, начал ходить по камере — два шага туда, два обратно. Ноги будто сами не знают, куда двигаться. Руки сжаты в кулаки так, что побелели костяшки. — Чёрт… чёрт, чёрт… — шепчет он, как мантру. Останавливается, упирается лбом в холодную стену. Закрывает глаза. "Она боялась. Боялась мне сказать. А я... я должен был догадаться." Сердце колотится, дыхание рвётся наружу. Пальцы скользят по стене, будто пытаются ухватиться за что-то реальное. Он резко разворачивается, хватает стул и швыряет в стену. Пластик ломается, звук глухо отдаётся в камере. Джош оседает на пол, спиной к стене, колени поджаты, руки сцеплены в замок на затылке. Голова низко опущена. Тишина рвётся коротким, хриплым смехом. — Отец... — выдавливает он сквозь зубы. — Я даже не знаю, как... как быть отцом... Глаза закрываются. Но слёз нет. Только злость, разъедающая изнутри, и страх, который он не готов признать. Шаги в коридоре. Голос охранника что-то бормочет другому — Джош даже не слышит. Мир сузился до четырёх стен и мысли: "Держись черт возьми. Держись Мэтьюз" Он бьёт кулаком по полу. Снова. Снова. До боли. Только бы не сойти с ума. Камера дышала тьмой. Холод, сырость, тяжёлое дыхание. Джош сидел на жёсткой скамье, спиной к стене, глаза закрыты, пальцы сжаты в кулаки. Щёлкнул замок. Скрип двери. Шаги. Двое вошли, широкие тени легли на стены. — Ну что, герой, выспался? — хриплый голос. Джош медленно поднял голову. В глазах усталость и злость. Он не сказал ни слова. Первый удар пришёл сразу — дубинка в живот. Воздух вылетел с хрипом, тело согнулось, но он сжал зубы, не издав крика. — Тихий стал, смотри-ка, — усмехнулся второй, хватая его за ворот и впечатав в стену. Кулак врезался в скулу. Боль резанула, глаз тут же заплыл, но Джош лишь выдохнул сквозь зубы. Он рванулся, ударил плечом одного из них в грудь. Тот отшатнулся на шаг. Второй сразу же всадил дубинку в бок. Хрустнуло. Боль полоснула по рёбрам, дыхание стало рваным. Но Джош снова поднялся на ноги, стиснув зубы. — Смотри, ещё дерётся, — сказал один с ухмылкой. — Сейчас выбьем дурь. Ботинок ударил в колено. Нога подломилась, он рухнул на пол. Тут же дубинка в плечо, ещё одна по спине. Каждое движение отдавалось огнём. Джош поднял голову, губы в крови, усмехнулся криво, с хриплым шепотом: — Сильные, да? Двое на одного. Офицер замер на секунду, потом с силой ударил кулаком в затылок. Мир вспыхнул белым, в ушах зазвенело. — Будешь героем — сдохнешь быстрее, — зло процедил он. Джош кашлянул, кровь капнула на бетон, но он снова стиснул зубы, опираясь ладонями о пол. Его подняли и снова впечатали в стену. Удар в висок, в челюсть, по рёбрам. Но крика они так и не дождались. Лишь сиплое дыхание и тяжёлый взгляд снизу вверх. — Твою ж… он упрямый, — выругался один. — Ничего. Сломается, — ответил второй, и дубинка снова свистнула в воздухе. Последний удар бросил его обратно на бетон. Лицо разбито, губы порваны, тело — сплошной огонь. Но даже лёжа, он поднял взгляд, прошептал, едва слышно: — Я выберусь. И тогда посмотрим, кто будет сидеть тихо. Они вышли молча. Дверь хлопнула. Камера снова погрузилась в тишину. Джош остался на холодном полу, стиснув зубы, чувствуя, как кровь медленно стекает по щеке. Каждое дыхание резало изнутри, но в глазах всё ещё жёгся огонь. Под утро Джош лежал, привалившись спиной к стене. Лицо — распухшее, губы в крови, футболка липла к телу. Он не заметил, как дверь снова скрипнула. — Черт… — голос. Не тот. Другой. Спокойный. Он поднял взгляд. В проёме — мужчина лет под сорок. Тот самый, что сменялся с молчаливым коллегой. У него всегда был другой взгляд — не холодный, а… человеческий. Тот самый который всегда давал ему лишней еды, воды и сигарет. — Что с тобой сделали?.. — тихо, почти себе под нос. — Я сейчас.  Щелчок замка дверь закрылась, но открылась снова через пару минут. — Вставай, парень, — тихо сказал он, входя внутрь. — Есть что-то для тебя. Джош приподнялся, с трудом опираясь на руку. Глаза настороженные, будто ждал подвоха. Охранник присел рядом, достал из внутреннего кармана маленький пластиковый пакет. Внутри — батончик и пузырёк с таблетками. — Это обезбол. Ничего сильного, не волнуйся. Просто чтобы ты смог дышать без того, чтобы корчиться. Джош смотрел на него, будто не верил. — Зачем… тебе это? Мужчина пожал плечами, сел на корточки, почти шёпотом: — У меня тоже сын. Чуть младше тебя. И если б с ним обошлись так, как с тобой… я бы сжёг всё к чертям. На секунду Джош опустил голову, пальцы дрогнули. Он принял таблетку, запил водой из пластиковой бутылки, которую тот же охранник протянул. — Спасибо, — выдохнул он хрипло. — Не благодари. — Мужчина поднялся. — Просто держись. Я не дам им угробить тебя, пока у меня смена. Дверь снова закрылась. Джош остался в тишине, сжимая в руках пустую бутылку. Слова «не дам им угробить» ещё долго звучали в голове. И впервые за пять дней в груди мелькнуло что-то похожее на надежду. — У тебя посетитель, — буркнул охранник. Джош не поднял головы. Пока шаги не зазвучали ближе. Тихие, быстрые. Женские. — Господи… Джош. Топанга замерла в дверях, и в тот миг её будто выдернуло из привычного мира. Перед ней был не младший брат её мужа, не тот самый Джош с открытой улыбкой и вечной верой в лучшее. Перед ней сидел избитый, с трудом дышащий мужчина, который всё ещё умудрялся держать подбородок высоко. — Что они с тобой сделали? — её голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки, шагнула ближе. — Скажи, кто это? Они били тебя? Джош хрипло усмехнулся, не поднимая глаз: — Тут стены сами падают на людей. Видимо, такая архитектура. — Не шути со мной! — сорвалась она, и на секунду в её тоне прозвучала та же строгость, которой она воспитывала собственных детей. — Я вижу, что они делают! Он всё-таки посмотрел на неё. Медленно, тяжело, но в глазах мелькнула благодарность. — Неважно. Пусть бьют. Пока Майя в порядке — мне всё равно. Эти слова ударили её сильнее, чем его синяки. На миг она прикрыла рот рукой, чтобы не сорваться, а потом наклонилась ближе. — Джош… ты должен держаться. Кори и я… И все остальные… мы делаем всё возможное. Я поговорю с детективом снова. Мы найдём залог. Но, прошу, — её голос упал до шёпота, — не дай им тебя сломать. Он усмехнулся краешком губ, на секунду сжал кулак и выдохнул: — Меня сломать? Просто выпусти меня отсюда Топанга, и я покажу им все, на что способен. Топанга всмотрелась в него ещё раз, в каждом его синяке видя не только боль, но и то, ради чего он терпел. И вдруг в груди защемило — не от злости на полицию, а от страха: а вдруг он и правда не выдержит? Она развернулась, пока он не заметил, как глаза наполнились слезами. И уже в коридоре, когда Кори ждал её, позволила себе впервые за эти дни дрогнуть, прижаться к его плечу и выдохнуть: — Если мы не вытащим его сейчас… они его просто убьют там. Детектив сидел за столом, в окружении папок и чашки остывшего кофе, когда дверь кабинета резко распахнулась. Топанга вошла первой, её шаги гулко отдавались по полу. Кори — следом, с лицом, каким он редко позволял себе быть: жёстким, готовым сорваться. — Мы должны поговорить, — сказала Топанга тоном, не оставляющим места для отказа. Детектив поднял бровь, снял очки. — Я слушаю. — Слушать?! — сорвался Кори. — Мой брат сидит у вас в камере избитый до полусмерти, и вы говорите «я слушаю»? — Погодите, — нахмурился детектив. — Никто его не трогал. Он был в порядке, когда я уходил. — В порядке?! — голос Топанги дрогнул. — У него губа разбита, глаз заплыл, рёбра… он едва дышит! И вы называете это «в порядке»? Детектив нахмурился сильнее, что-то пролистал в журнале, потом поднял взгляд. — Послушайте… я не знаю, что там произошло. Ночью к нему никто не заходил. По крайней мере, не должен был. Кори шагнул вперёд, сжал кулаки так, что побелели костяшки. — То есть вы хотите сказать, что он сам себе это сделал? Может, он тоже сам себя ногами отпинал?! Детектив поднял руки. — Эй, спокойно. Я не утверждаю, что он сам. Но у меня нет записей о том, чтобы кто-то входил в камеру. Топанга прищурилась, голос её стал ледяным: — Тогда значит, у вас здесь работает кто-то, кто умеет входить без записей. В кабинете повисла тишина. Только тиканье старых настенных часов. Детектив провёл ладонью по лицу, впервые выглядел так, будто не всё под контролем. — Это серьёзное обвинение. — Серьёзнее будет, если мой муж поднимет прессу, — резко сказала Топанга. — Если выяснится, что ваш участок покрывает людей, которые избивают задержанных, вы сами окажетесь в заголовках. Детектив сжал губы, опустил взгляд в бумаги. — Я… разберусь. Но, — он поднял глаза, уже твёрже, — пока потерпевший не даст показания, Джош будет сидеть. Это закон. Кори едва не ударил по столу кулаком, но Топанга положила ему руку на руку, удержав. Она всё ещё дрожала, но голос её был ровным: — Разбирайтесь быстро. Потому что если с ним что-то случится ещё раз — мы подадим на весь ваш участок. Они вышли. Уже в машине Топанга закрыла лицо руками, тихо прошептала: — Он врёт. Они все знают. Кори притянул её к себе, крепко обнял. — Я знаю дорогая… Я знаю… Она выдохнула, собираясь уходить, когда услышала негромкое: — Мисс Мэтьюз? Топанга подняла глаза. Охранник — крепкий мужчина, с усталым, но открытым взглядом. Тот, что дежурил у камер эти последние дни. — Да? — её голос всё ещё резал воздух холодной сталью, но он не отступил. Он подошёл ближе, оглянулся, и только потом тихо заговорил: — Я не должен этого говорить… но парень там… — он кивнул в сторону коридора с камерами. — Он не разговаривает ни с кем. Ни слова. Сидит и смотрит в стену. Ест через раз. Топанга сжала губы, сердце кольнуло, но лицо оставила неподвижным. — Вы к чему ведёте? Охранник понизил голос: — Я вижу таких каждый день, мисс. Обычно злость держит их на плаву. А он… будто тонет. Он сделал паузу и добавил ещё тише: — Сегодня я на ночной. После девятнадцати тут тихо. Если… если есть кто-то, кому он нужен… А я знаю что есть. Приведите ее. Я дам пять минут. Топанга моргнула, не веря сразу своим ушам. — Это нарушение правил. — Я знаю, — спокойно ответил он. — Но ему нужна хоть капля света. Она смотрела на него несколько секунд, пытаясь понять, верить ли. — Чего вы хотите взамен? Охранник чуть усмехнулся уголком губ. — Чтобы этот парень вышел отсюда живым. Не больше. Топанга вдохнула глубже, медленно кивнула. — Чёрный вход. Без свидетелей. — После девятнадцати, — подтвердил он и отошёл, растворяясь в коридоре, словно и не было разговора. Топанга осталась одна. Сердце стучало гулко, будто отбивая отсчёт. Всего пять минут. Но иногда пять минут могут спасти человека. Топанга тихо открыла дверь, чтобы не разбудить Эвелин в соседней комнате. Внутри пахло успокоительными травами и чем-то сладким — Кэти, видно, пыталась создать хоть тень домашнего уюта. Майя сидела на кровати, закутавшись в плед. Лицо бледное, под глазами тёмные круги, волосы собраны кое-как. В руках кружка с остывшим чаем, но она её даже не держит — просто смотрит куда-то в пустоту. — Привет, — мягко сказала Топанга, закрывая за собой дверь. Майя моргнула, подняла глаза, будто издалека. — Он… его всё ещё не отпустили? Топанга подошла ближе и села на край кровати. — Нет. Но я работаю над этим, — произнесла тихо, почти как мама, чтобы не ранить лишним словом. Она на секунду коснулась руки Майи — холодной, напряжённой. — Как ты? Майя дернула плечами, словно это слово не имело смысла. — Нормально. — Голос сорвался, и она быстро уткнулась взглядом в кружку, пряча дрожь в глазах. Топанга вздохнула и чуть сжала её пальцы, возвращая к реальности: — Слушай меня внимательно. У нас есть шанс. Сегодня, после девятнадцати, ты сможешь его увидеть. Майя подняла голову резко, будто её ударили током. — Что?.. Правда?.. — Да. Но… — Топанга придвинулась ближе, её голос стал строже, но всё ещё мягким. — Это должно быть тихо. Без истерик, без шума. Никому ни слова. Охранник рискует ради него… ради вас. Понимаешь? Майя кивала так быстро, что даже плед соскользнул с плеч. — Я буду тихо. Я… я всё сделаю правильно, клянусь. Топанга задержала взгляд на её лице, прежде чем добавить ещё одно предупреждение: — И… будь готова, Майя. Он не в лучшем состоянии. Майя замерла, её пальцы сжали край пледа. — Что… значит «не в лучшем»? Топанга выдохнула и честно ответила: — Скажем так… последние дни дались ему тяжело. Физически и… психологически. — Её взгляд стал серьёзным. — Когда увидишь его, помни: ему нужно, чтобы рядом была ты, а не твои слёзы. Держись, даже если захочется кричать. У Майи задрожали губы, но она кивнула. — Хорошо… — шёпотом. — Только… я увижу его. Правда? Топанга мягко коснулась её щеки и кивнула. — После девятнадцати. Я зайду за тобой. Соберись, ладно? Майя прижала руки к лицу, скрывая хлынувшие слёзы — но в этот раз это были не просто слёзы отчаяния. Это была надежда. Часы в гостиной пробили половину седьмого. Майя уже была на ногах. Весь день она ждала этих минут, и теперь руки дрожали так, что она едва могла застегнуть куртку. Райли в комнате не было — Топанга решила, что лучше никого не посвящать, даже её. На тумбочке лежала тонкая цепочка с подвеской ласточки— подарок Джоша. Майя сжала её в кулаке, потом повесила на шею. «Ты сможешь. Только не заплачь при нём», — повторяла она себе снова и снова. В дверь тихо постучали. — Готова? — голос Топанги был спокойным, но твёрдым. Майя глубоко вдохнула и открыла. Город уже утонул в вечерних огнях. Снаружи моросил дождь, тонкие полосы стёкали по стеклу, размазывая огни фонарей. Майя сидела, сжавшись в кресле, и крутила цепочку на шее. Её губы беззвучно шевелились — она репетировала, что скажет, но слова не складывались. — Майя, — мягко начала Топанга, не отрывая взгляда от дороги. — Ты уверена, что сможешь держаться спокойно? — Я… — Майя сжала руки в кулаки. — Если начну плакать… я постараюсь… чтобы он не видел. — Лучше вообще не плакать, — Топанга повернула к ней лицо на секунду, и её взгляд стал тёплым. — Он и так чувствует себя ужасно. Тебе нужно стать для него опорой, а не напоминанием о том, что всё разваливается. Майя кивнула, но голос всё равно сорвался: — Я просто… я не знаю, как… он отреагирует… или если он скажет, что не верит мне… — Она уткнулась взглядом в свои руки. — Мне страшно, Топанга. Женщина протянула руку и чуть сжала её пальцы. — Знаешь, чего он хочет больше всего? Чтобы ты была рядом. Даже если ему стыдно, даже если он скажет лишнее. Ты — его свет сейчас. У Майи перехватило дыхание. Она кивнула и прижала ладонь к животу, будто напоминая себе, ради кого она всё делает. Тусклая лампа под потолком. На полу — обломки пластикового стула, кружка с тёплой водой. Джош курит, затягиваясь глубоко, как будто дым может вытянуть из него весь этот ком боли. Взгляд тяжёлый, пустой. Щелчок замка. Он не сразу реагирует. Только когда свет из коридора падает на пол камеры, он поднимает глаза. На пороге охранник. За ним — небольшая фигурка в тёмной куртке, с капюшоном, сбившимся на глаза. — Пять минут, — тихо сказал охранник, глядя прямо на Джоша. — И тихо, Мэтьюз. Она маленькая, хрупкая, волосы собраны кое-как, глаза блестят от слёз. — Пять минут, — снова бурчит охранник, открывая дверь шире. Джош чуть дёрнулся, сердце ухнуло вниз. Сигарета выпадает из пальцев и гаснет на бетоне.  — Что ты… — его голос сорвался на хрип. — Он попытался подняться. Тело отозвалось резкой болью в рёбрах, и он рухнул обратно на пол, стиснув зубы. Губы тут же снова разошлись в кровь. - Что ты здесь делаешь?!… Черт … — выдохнул он сипло, отворачиваясь. Сердце Майи ударилось в рёбра. Горло сжалось. Она смотрела на него сидящим прямо на полу, привалившись спиной к стене. Губы потрескались, один глаз заплыл так, что почти не открывался. На скулах — синие разводы. — Джош… — голос сорвался. Ноги подкосились. Она почти упала, оказавшись рядом, на коленях. — Джош… — её голос мягкий, дрожит. — Повернись. Джош почти сопротивляется. Почти. Но когда её ладони осторожно касаются его лица, он будто ломается изнутри. Майя разворачивает его голову к себе — нежно, но настойчиво. — Больно? — шепчет она, кончиками пальцев проводя по его скуле, где лопнула кожа. Он сглатывает. Глаза закрываются. Глухой смешок — больше от бессилия, чем от веселья. — Нет… — пауза, он выдыхает тяжело. — Но будет. Когда ты уйдёшь. Пытается отстраниться, но она не даёт. Её ладони на его щеках — тёплые, живые, те, по которым он сходил с ума всё это время. Она так близко, настолько, что он чувствует её дыхание на губах. — Почему… — он срывается на шёпот, глядя прямо в её глаза. — Почему ты молчала? Почему я узнаю вот так, на… чёртовом крыльце, когда всё вокруг рушится? Слёзы блеснули в её глазах. — Потому что я боялась. Боялась, что ты… Что подумаешь, будто я… — голос сорвался, и она сглотнула. — что ты не поверишь мне. Что ты отпустил меня, Джош. Я видела тебя улыбающимся, спустя столько времени… и думала, что если скажу испорчу тебе жизнь. Он горько хмыкнул, безрадостно, зло. — Значит, я был настолько жалкий? Что ты подумала что это испортит мне жизнь? Посмотри на меня. Я уже испортил ее себе сам. Я не могу даже подняться. Чёрт… — он сжал кулаки, глядя в пол. — Ты не должна была приходить, — он отвернулся, будто стена могла скрыть его уродливую правду. — Господи, Майя… Губы дрогнули, глаза закрылись. Он сжал челюсти так сильно, что заболели зубы. — Ты не заслуживаешь этого… — Хватит, — её голос был мягким, но в нём звучала боль. — Хватит говорить так. Она уперлась лбом в его плечо. Слёзы коснулись его руки — горячие, живые. — Прости… — прошептала она так, что сердце сжалось до боли. — Прости, что не сказала сразу. Я… я боялась. Он не пошевелился. Сидел, глядя в стену, не в силах на неё посмотреть. Если посмотрит — сломается окончательно. И тогда она взяла его руку. Осторожно. Пальцы были такими маленькими, тёплыми. Она подвела её к себе… к животу. — Вот он, — шёпот дрогнул. — Чувствуешь?.. Он тут. Джош замер. Секунду — будто всё внутри него оборвалось. Его пальцы дрожали на её животе, взгляд метался, цепляясь то за неё, то за камень стены. По щеке скатилась слеза. Он зажмурился, стиснул зубы сильнее. Пытался выдернуть руку. Но она крепко вцепилась в него.  Сидела рядом, на коленях, держась за его руку. Но он будто смотрел мимо неё, на грязный бетон. — Знаешь, — выдохнул он глухо, голос сиплый, — отец-убийца… не самая лучшая репутация для ребёнка. Она вскинула голову. — Не смей так говорить. Ты не… — Я именно такой, — перебил он жёстко. — Сидящий в камере, с чужой кровью на руках. Ничем не лучше друг, кто сидит тут. Если ты найдёшь кого-то достойного, лучше для вас обоих. — Что?! — Майя словно потеряла дыхание. — Ты серьёзно сейчас? Он закрыл глаза, губы дрогнули. — Так будет правильно. Она вскочила, слёзы уже текли по щекам, но голос сорвался на крик: — Я ношу твоего ребёнка, Джош! Твоего! Какой к чёрту "кто-то другой"?! Он сжал кулаки, будто хотел ударить сам себя, поднялся с тяжелым рыком, упираясь о стену, шатаясь, и уткнулся в неё лбом. Дыхание рваное. — Ты заслуживаешь… — он запнулся, зубы скрипнули, — нормальной жизни. — Нормальной?! — Майя шагнула к нему, хватая воздух, как рыба на суше. — Да ты слышишь, что несёшь? Он молчал. Только плечи ходили от напряжения. — Ответь! — она ударила его в плечо ладонью. Он скривился, от боли в ребрах дернулся, но не повернулся. — … — Ты серьёзно? — её голос сломался, но гнев только рос. — Ты отказываешься от своего ребёнка?! Он стиснул зубы так, что по скулам прошла дрожь. Но — ни слова. Майя отшатнулась, глаза расширились от ужаса и злости одновременно. Она замотала головой, будто не могла поверить. — Господи… Я не верю своим ушам… - ошарашено выдохнула она.  — Знаешь, Джошуа… — голос дрожал, но стал жёстким. — Да пошёл ты нахрен. Она развернулась, бросилась к двери и с размаху забарабанила по железу. Майя стучала всё сильнее и сильнее, кулаки звенели о железо. — Откройте, чёрт возьми! Выпустите меня! — голос её срывался, переходил в плач. — Мы закончили, слышите?! Мы закончили!.. Сзади раздался тяжёлый, хриплый вздох. Потом — шаги. Неровные, с тихими стонами боли, но он шёл. Джош, держась одной рукой за рёбра, другой за стену, будто боялся упасть, добрался до неё. И прежде, чем она успела снова ударить по двери, он обвил её руками со спины. Обнял так крепко, как только позволяли силы. Лоб уткнулся в её шею, дыхание сорванное, дрожь по всему телу. Она вздрогнула, попыталась вырваться. — Отпусти! — сорвалось сквозь слёзы. — Ты сам этого хотел! Он вжал её к себе сильнее, дрожа всем телом. Голос сорвался на хрип, слова будто вырывались сквозь кровь и горечь: — Не уходи… — хрип. — Прошу… Она застыла, не веря, что слышит это. — Больше жизни, слышишь? — его голос срывался, будто горло рвало. — Я люблю тебя. И его… — Он сглотнул, обжигая её кожу горячим дыханием. — чёрт, до безумия Майя. Но я так боюсь остаться тут. Гнить. И знать, что ты там… страдаешь. Слёзы катились по его щеке прямо на её кожу. Майя замерла, руки дрожали, сердце колотилось так, что казалось, её разорвёт. И именно в этот момент дверь камеры чуть скрипнула. Охранник заглянул — и остановился. На секунду взгляд его смягчился: парень с разбитым лицом, сжимает девчонку, словно единственную соломинку в жизни, а она держится из последних сил. Щелчок замка — и дверь снова захлопнулась. Слова вырывались рваными кусками, словно из самого дна его боли, словно что-то внутри сломалось, и таким же хриплым, дрожащим голосом выдавил: — Прости меня… Я… я слабак. Я трус, Майя… Она сжала его руки на себе так, будто не позволяла ему больше ни на секунду сомневаться в себе. Слёзы текли по её щекам, но голос звенел от решимости: — Никогда! Никогда, слышишь? Не смей отказываться от меня и от своего ребёнка. Она чувствовала, как горячие капли его слёз ложатся на её кожу, как он трясётся от сдерживаемого рыдания. Джош кивнул, вжимаясь ещё сильнее. — Никогда в жизни… — шёпот сорвался, но был страшно искренним. Майя медленно разворачивается к нему лицом, бережно освобождается из его объятий лишь для того, чтобы обхватить его лицо ладонями. Большие пальцы осторожно касаются его скул, там, где кожа порезана и синяя от побоев. Она смотрит прямо в его глаза, заплаканные, усталые, но всё ещё живые. Джош тяжело сглатывает, ресницы дрожат. Голос сорванный, честный, голый: — Мне так стыдно, Майя… Я никогда не хотел, чтобы ты видела меня таким жалким. Её сердце сжимается. Она гладит его щёку, дрожащими пальцами убирает слипшуюся прядь волос. — Ты не жалкий, — шепчет она. — Ты мой. И прежде чем он успевает отвернуться, Майя тянется вперёд и легко касается его губ. Поцелуй осторожный, почти невесомый — только дыхание, только дрожь. Джош чуть морщится от боли разбитых губ, но не отстраняется. Наоборот, он будто жадно впитывает её прикосновение, словно это единственное настоящее в его тёмном мире. Его губы дрожат, он осторожно отстраняется, но остаётся близко, так, что дыхание всё ещё смешивается. Он смотрит на неё, будто впервые за долгое время видит свет. Пальцы медленно скользят вниз — и он сам кладёт ладонь на её живот. — Он… правда там? — голос глухой, хриплый, почти неверящий. Майя задыхаясь кивает. Слёзы всё ещё бегут по щекам, но теперь на губах дрожит улыбка. — Да… — шёпот рвётся сквозь ком в горле. — Маленький ты… или маленькая я. Он замирает, будто боится дотронуться сильнее. Кончики пальцев осторожно водят по её животу, как будто через одежду он пытается услышать, почувствовать. Слёзы наполняют его глаза, и в этот раз он их не сдерживает. — Господи… — шепчет он, и губы дрожат. — Ты знаешь, что это чудо? Настоящее чудо. Майя прижимает его руку к себе, крепко, обеими ладонями, будто закрепляя этот момент в вечности. — Знаю… — её улыбка дрожит, но становится всё шире. — Наше чудо. Он выдыхает так, будто впервые за долгие недели воздух доходит до лёгких. Его лоб касается её виска. — Я никогда… никогда не дам тебе уйти. Слышишь? — голос срывается. — Пусть хоть весь мир рухнет к чёрту. Она прижимается к нему щекой, закрывает глаза. — Я слышу… — шепчет она. — я знаю Джошуа. Он осторожно гладит её живот пальцами, и в его лице — всё: боль, страх, счастье и любовь, смешанные в одно. — Привет, малыш, — выдыхает он, так тихо, что это больше похоже на молитву. — Прости, что твой отец идиот. Но я уже люблю тебя больше жизни. Майя сдавленно смеётся сквозь слёзы, обнимая его. А он держит её и её живот, будто боится, что если отпустит хоть на секунду — это исчезнет, как сон. Его ладонь медленно скользнула выше — от её живота к талии. Он прижал её ближе, осторожно, будто боялся сломать. И вдруг их лбы соприкоснулись. Тепло её кожи — единственное, что удерживало его от бездны. Он закрыл глаза. Тяжёлое дыхание срывалось, и слова словно вытекали сами: — Я ненавижу себя… — тихо, глухо. — За то, что ты видишь меня таким. Сломанным. Избитым. Пальцы на её талии дрожали, но он не убирал руки. — Я ненавижу себя за то, что потерял контроль… за то, что… избил этого ублюдка, как животное. Господи, Майя… — его голос сорвался, почти шёпот. — Я боюсь. Он вжимает лоб в её лоб сильнее, как будто так можно спрятаться. — Я боюсь, что меня закроют здесь окончательно. Что я сгнию в этой клетке. И больше никогда… никогда не увижу, как ты улыбаешься. Слеза скатилась по его щеке и упала ей на губы. — И больше всего я боюсь… что однажды ты решишь... что устала. Что посмотришь на меня — и поймёшь, что я того не стою. Он сжал зубы, но голос дрогнул. — Что мой сын… или дочь… вырастет без отца. Потому что я просрал всё, что только можно было. Его дыхание сбилось, руки дрожали, будто он стоял на краю. Но он не отстранялся. Он говорил это ей. Только ей. Майя вскинула руки и обняла его за голову, прижала к себе, словно силой вырывала его из этой пропасти. — Замолчи, — её голос дрожал, но был твёрдым. — Никогда больше не смей так говорить. Ты слышишь? Её пальцы вцепились в его волосы, слёзы падали ему на кожу. — Я здесь. И я буду ждать. Сколько бы ни нужно было. Потому что я люблю тебя. И потому что ты — стоишь всего этого, Джошуа Мэтьюз. Он выдохнул тяжело, в груди что-то надломилось. Он позволил себе обмякнуть в её руках, впервые за долгое время ощущая, что слабость — это не стыдно. Почти не дышал. Казалось, каждое её слово прожигает его изнутри. Слёзы застилали глаза, но когда она сказала «Ты — стоишь всего этого», губы его дрогнули. И впервые за всё это время он позволил себе улыбнуться. Слабо, криво, сквозь кровь и боль, но — по-настоящему. — Господи, Майя… — он прошептал, закрыв глаза, будто боялся, что она исчезнет. — Как ты это делаешь?… Как ты умудряешься любить такого идиота, как я? Он чуть отстранился, но не отпустил её. Пальцы снова нашли её живот, скользнули осторожно, но уже чуть увереннее. Уголки его губ дрогнули, что-то похожее на улыбку. — Ты только представь, — выдохнул он, голос был тише, мягче. — Маленький. Или маленькая. С твоим упрямством и моими… — он усмехнулся, — чёртовыми скулами. Майя сквозь слёзы рассмеялась — тихо, задушено, но так искренне, что у него внутри что-то перевернулось. — Лучше пусть с твоими глазами, — прошептала она, глядя прямо в него. — Нет, — он качнул головой, даже чуть улыбнулся шире. — Только не с моими. Пусть будет с твоими. С самыми красивыми глазами на этой планете. — Наше чудо - выдохнула Майя. — Ты знаешь… — его голос почти сломался. — Что он… или она… это лучшее, что я когда-либо сделал.  Майя всхлипнула и, улыбаясь сквозь слёзы, погладила его по щеке. — Вот видишь… ты уже умеешь делать чудеса. Они оба тихо рассмеялись. Смех был слабым, дрожащим, но настоящим — как свет сквозь щель в темнице. — Даже если я сам… всё ещё не верю, что достоин этого. Её глаза расширились, слёзы покатились снова, сильнее, и она схватила его руку обеими ладонями, крепко прижимая к себе. — Ты — всё, Джош, — её голос был отчаянным. — Всё. Для меня. Для него. Для нас. Ты слышишь? Он сглотнул, опустил лоб ей на плечо и зажмурился. — Если ты снова уйдёшь… — выдохнул он, дрожа. — Я не выдержу. Просто не выдержу. Майя гладит его по волосам, по спине, обнимает так крепко, как только может, сама плача навзрыд. — Я никогда не уйду, — шепчет она, целуя его висок. — Никогда, Джош. Клянусь. И он верит. В первый раз за долгое время — по-настоящему верит. Она всхлипывала, всё ещё не в силах сдержаться, и торопливо, как ребёнок, который хочет хоть чем-то помочь, потянулась рукавом свитера к его лицу. — Подожди… — её голос дрожал. — Тут кровь… Она аккуратно, почти трепетно, вытирала её с его губ, с подбородка, с брови. Рукав моментально пропитался тёмным пятном, но Майю это не остановило. Она тёрла, будто от этого могла стереть не только грязь и кровь, но и всю боль, которая легла на него. Джош закрыл глаза и позволил ей. — Господи, Майя… — выдохнул он. — Даже так ты пытаешься меня спасти. — Я не пытаюсь, — шепнула она, всматриваясь в его лицо сквозь слёзы. — Я просто… не могу смотреть на тебя таким. Она провела пальцами по его щеке, где кожа уже начала синеть, и вдруг всхлипнула громче. — Ты не имеешь права так себя ненавидеть, слышишь? Не имеешь. Он поднял руку и накрыл её ладонь своей, сжал крепко, будто это была его единственная точка опоры. — Тогда дай мне право любить тебя, — хрипло сказал он. — Даже вот таким. Они стояли, прижавшись лбами, почти не дыша, как будто время остановилось. Майя шептала что-то несвязное — о том, что он всё равно красивый, что он всё равно её, что она будет ждать. А он держал её так, словно боялся, что, если отпустит, — она исчезнет. И именно в этот миг, когда мир сжался до их двоих, дверь заскрежетала и открылась. — Время, — раздалось у входа. Они вздрогнули, словно током ударило. В проёме стоял охранник — тот самый, единственный, кто проявил к нему хоть каплю человеческого. Лицо у него было напряжённое, взгляд чуть опущен, будто ему самому больно это говорить. — Прости, — добавил он уже тише. — Я и так дал вам больше, чем должен был. Майя судорожно покачала головой, вцепилась в рубашку Джоша, будто в спасательный круг. — Нет… ещё минуту, пожалуйста… ещё чуть-чуть… — Майя… — Джош закрыл глаза и вдохнул её запах, её тепло. — Всё будет хорошо. Ты слышишь? Всё в порядке. — Нет, — всхлипнула она, упершись лбом в его ключицу. — Это не в порядке. Я не могу… я не хочу уходить! Его руки дрожали, но он вынудил себя разжать объятие, хотя пальцы будто горели от сопротивления. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. — Ты должна, — тихо. — И пожалуйста кушай, много. И спи, тоже много. Поняла? Она замотала головой, слёзы текли сильнее, губы дрожали. И тогда он сам наклонился, коснулся её лба губами — едва-едва, почти призрак поцелуя. — Иди, — выдохнул он. — Пока я сам не сорвался и не попросил тебя остаться. Охранник сделал шаг внутрь. Его тяжёлое дыхание и шаги отрезали реальность от их крошечного мира. Джош выпрямился, снова сжал челюсть, будто надевал маску силы. Майя держала его за руку до последнего, пока охранник мягко, но твёрдо не разнял их пальцы. — Простите, — сказал он уже ей, с какой-то человеческой теплотой, — правда нужно идти. Джош молчал. Только следил взглядом, как её уводят. Его губы чуть шевелились — будто слова были, но он не позволил им сорваться. И только когда дверь закрылась, он рухнул на койку, уткнулся лицом в ладони и позволил себе застонать. Глухо, сдавленно, так, чтобы никто не услышал. Майя шла за охранником по узкому коридору, и каждый шаг отдавался гулкой болью в груди. Руки дрожали, пальцы всё ещё помнили его кожу, его запах, его голос, когда он просил не уходить. Охранник шёл молча, но потом замедлил шаг и, обернувшись к ней, тихо сказал: — Знаете… он держится только ради вас. Майя подняла на него покрасневшие глаза, полные слёз. — Я знаю… — голос сорвался, почти не было слышно. Мужчина неловко кашлянул, а потом добавил мягче: — У меня сын… и жена. Если бы они ждали меня вот так… Я бы тоже рвал землю зубами, лишь бы вернуться к ним. Так что… не отпускайте его. Даже если всё будет казаться против вас. Майя всхлипнула и кивнула. — Спасибо, — прошептала она. — За всё. Он чуть улыбнулся, но глаза его оставались серьёзными. — Идите. Держите голову выше. Он должен помнить вас именно такой. Она глубоко вдохнула, пытаясь хоть чуть-чуть справиться с нахлынувшей болью, и вышла через черный выход участка. Топанга уже ждала ее. Она сразу увидела по лицу Майи — по слезам, по красным глазам, по тому, как она прижимает руку к животу, — всё. — Милая… — тихо позвала она и шагнула к ней, заключая в объятия. Майя не сопротивлялась — просто уткнулась лбом в её плечо, снова всхлипнула. — Я… я пыталась держаться… — выдохнула она. Топанга гладила её по волосам, почти как мать. — Я знаю. Ты сделала всё правильно. Ты молодец. Майя всхлипнула ещё раз, но прижалась крепче, словно в эти несколько секунд могла позволить себе быть маленькой.