Часть 108

— Тсс… — шептала Топанга, поглаживая её по волосам. — Всё хорошо, слышишь? — Он… он… его били Топанга — выдохнула Майя, голос сорвался. — Я… я смотрела на него и думала, как он вообще ещё держится… Она сжала кулаки, но тут же будто собралась, подняла глаза, блестящие от слёз: — Но он справится. Он обязательно справится. Он должен. Топанга отстранилась чуть-чуть, заглянула ей в лицо. В глазах Майи было столько силы и боли одновременно, что у самой Топанги перехватило дыхание. Она тихо улыбнулась: — Знаешь… ты говоришь о нём так, как когда-то я говорила о Кори. Даже когда все вокруг думали, что мы — безумцы. Она провела ладонью по щеке Майи, стирая следы слёз. — И ты права. Он справится. Потому что у него есть ты. Майя снова сжалась в её руках, но теперь уже не от боли — от тепла. — Спасибо, — прошептала она почти неслышно. — Тебе не за что милая, — мягко ответила Топанга. — Ты часть нашей семьи. Они стояли так ещё несколько минут, пока Майя не смогла снова дышать ровнее. И только тогда Топанга отпустила её, взяла за руку и повела к машине. — Пойдём домой. Тебе нужен отдых. Машина мягко тронулась с места. За окнами тянулись огни, а в салоне стояла тишина. Майя сидела, прижавшись к стеклу, губы подрагивали — будто все силы ушли там, в участке. Топанга краем глаза посмотрела на неё, чуть улыбнулась и протянула бутылку воды: — Пей. И не спорь, — её голос был спокоен, ровный, почти материнский. Майя послушно сделала пару глотков и вернула бутылку, опустив взгляд. Несколько минут ехали молча. И вдруг Топанга заговорила тихо, будто сама с собой: — Знаешь… малышу очень повезло. Майя вскинула глаза, не понимая. — Повезло? — спросила она хрипло. — У него будет лучший отец, — сказала Топанга с уверенностью, которая не оставляла сомнений. — Джош всегда был таким… настоящим. Упрямым, резким, иногда глупым до безумия. Но он умеет любить так, что это переворачивает мир. А ребёнку нужен именно такой отец. Майя прижала ладонь к животу и тихо, почти невольно улыбнулась сквозь слёзы. Топанга уловила этот жест и мягко добавила, с искоркой в голосе: — Я думаю, это будет девочка. — Почему? — Майя чуть повернула голову. — Не знаю, — Топанга слегка пожала плечами. — Чувствую так. Девочка, у которой обязательно будут чёрные волосы. Чуть вьющиеся, блестящие, как у Джоша. И та же улыбка — от которой все с ума сходят. Майя тихо фыркнула сквозь слёзы, пытаясь сдержать смех. — Лишь бы пусть без его упрямства… — пробормотала она, вытирая глаза рукавом. — Ага, — Топанга улыбнулась шире. — Но упрямство — это как раз то, что поможет ей пробиться сквозь всё. Как помогло тебе. Салон наполнился тёплым светом фонарей с улицы. Майя закрыла глаза и впервые за долгое время позволила себе вдохнуть глубже. — Думаешь, он справится? — прошептала она. Топанга крепче сжала её руку. — Я не думаю. Я знаю. Камера снова захлопнулась за её спиной. Гул железа отозвался в висках. Джош остался один. Тишина обрушилась, как бетонная плита. Он медленно осел на пол, спиной к холодной стене, и уставился в серый потолок. Губы дрогнули, будто он хотел рассмеяться, но вместо этого вырвался сдавленный хрип. — Молодец, Мэтьюз… — прошептал он, — просто охренеть какой молодец. Он провёл ладонью по лицу, кровь смешалась с влагой на пальцах — то ли её слёзы, то ли его. — Ты должен был держаться… — голос стал глуже, сорванней. — А ты что сделал? Позволил ей увидеть это… вот это! — он показал на себя, на разбитую кожу, опухшее лицо. — Кого, блядь, она обняла? Мужчину? Нет. Жалкую развалину, которая даже в камере не может выстоять. Он глухо ударил затылком о стену. — Ты всегда был сильным. А теперь? — его дыхание сбилось. — Для неё ты должен был быть опорой. А вместо этого она утирает с тебя кровь рукавами, будто ты ребёнок, которого пожалели. Он резко вдохнул, но голос предательски дрожал. — Господи… Майя… Ты заслуживаешь света, тепла, всего мира… а я дал тебе только слёзы и этот… чёртов дурдом. Слёзы сами катились, он не пытался их остановить. — Я не имел права… позволить тебе увидеть меня таким. Идиотом, который всё потерял. Он посмотрел на свою ладонь, ту которую она клала на живот. — Маленький… или маленькая… — голос дрогнул. — Прости меня за всё это дерьмо. Прости, что твой отец сидит в клетке, как животное. Прости, что я могу потерять всё… Уткнулся лбом в колени, дыхание сбивалось. — Я не знаю, как я вытяну, — шёпотом сказал он, почти молитвой. Выдохнул сквозь зубы: — Прости меня. Тишина была гулкой, вязкой. Но в ней что-то постепенно очищалось. Словно, обнажив эту слабость, он вывернул наружу всё, что копилось внутри. Он долго сидел, спрятав лицо в ладонях. Дыхание срывалось, губы дрожали. Всё, что копилось неделями, вышло наружу. Грязное. Горькое. Сырое. Дверь снова скрипнула. Но на этот раз — без резкого окрика, без угрозы. Просто шаги. Ровные, усталые. Он поднял голову. Глаза были красные, опухшие, но в них больше не было прежней бездонной чёрной ямы. В дверях охранник — тот самый, с добрым взглядом. В руках у него был термос и два картонных стаканчика. — Думал, может, чай нужен, — сказал он тихо, будто боялся спугнуть. — Тут хоть и дрянь, но горячий. Он поставил стакан рядом, сам сел у двери, достал сигареты. Щёлкнула зажигалка. — Ну как ты? — спросил просто, глядя на него без пафоса и жалости. Джош взял сигарету, прикурил. Вдохнул, выпустил дым медленно, будто вместе с ним уходило всё напряжение. — Честно? — хрипло произнёс он, не глядя. — Никогда не думал, что могу быть таким… слабым. Что позволю ей увидеть меня в таком виде. Охранник покачал головой, сделал затяжку и чуть усмехнулся: — Слабым? Это ты называешь слабостью? — он ткнул пальцем в сторону, как будто указывая на пустоту, где минуту назад была Майя. — Мужик, ты ей показал самое настоящее. Себя. И если перед любимой женщиной нельзя быть таким… тогда вообще перед кем можно? Джош молчал, слушая. Пепел падал на пол. — Это нормально, — продолжил охранник спокойно. — Быть сильным на людях и быть простым человеком рядом с теми, кто любит тебя. Ты сейчас не слабый, парень. Ты живой. И, если хочешь знать… в такой ситуации это, пожалуй, самое главное. Он протянул ему стакан с чаем. Тот был горячим, руки Джоша ощутили это тепло, как будто впервые за долгие часы. Джош кивнул, не в силах подобрать слова. Сделал глоток, затянулся снова. Потом посмотрел на охранника и тихо, но искренне сказал: — Спасибо. Охранник улыбнулся. — Не мне спасибо, а ей, что пришла. И тебе — что у тебя хватило мужества не прятаться от неё за. Джош закрыл глаза, тяжело выдохнул. Сидел, держа в руках стакан с горячим чаем, курил, слушал, как где-то в коридоре гулко хлопнула дверь. Охранник тоже затянулся, молча глядя в потолок. Потом вдруг усмехнулся уголком губ: — Знаешь… у меня сын. Учится сейчас… то ли на юриста, то ли уже передумал, я, если честно, путаюсь. У них сейчас как, всё меняется каждые полгода. Джош перевёл взгляд, слушал. — Жена моя… она простая, — продолжил охранник. — Работала на рынке раньше, потом спина прихватила, так и сидит дома. То у врача, то в аптеке. Денег, как понимаешь, вечно не хватает. Но… — он пожал плечами, — знаешь, иногда думаю: а что ещё человеку надо? Дом у нас хоть и старый, и мебель старая, но когда они оба рядом — всё терпимо. Джош прикрыл глаза, вдохнул дым глубже. В словах охранника было что-то, что пробирало до самого нутра — никакой красивой обёртки, только честная жизнь. — Я вот смотрю на тебя, — сказал охранник уже мягче. — Ты думаешь, что слабый. А я вижу мужика, которому женщина готова глаза выплакать, но всё равно прийти сюда. Вижу человека, который держал девушку внутри которой еще одна жизнь и понял, что там — его будущее. Поверь мне, парень. Это не слабость. Он допил чай, встал, собираясь уходить. — Майя красивая, — сказал он на прощанье, глядя прямо в глаза Джошу. — Очень. Но, знаешь… я думаю, ей повезло не меньше, чем тебе. Джош не ответил сразу. Только кивнул и выдохнул, чувствуя, как эти простые слова застревают внутри — как крохотный костёр в холодной темнице. Утро в квартире началось рано. Сквозь щели штор пробивался мягкий свет, и Майя сидела на краю кровати, устало глядя в зеркало напротив. Волосы слегка растрёпаны, глаза ещё припухшие после вчерашних слёз, но в уголках губ — упрямая тень улыбки. Она аккуратно проводит рукой по животу, шепчет почти неслышно: — Доброе утро, малыш. Сегодня у нас важный день. Она встаёт, медленно надевает удобные джинсы и просторный свитер, закрепляет волосы в небрежный хвост. На прикроватной тумбочке стоит стакан с подсохшими розами — те самые, подаренные Джошем. Она останавливается, смотрит на них, и вздыхает. Потом вдруг решает не убирать — оставляет, словно оберег. На кухне уже слышен грохот кастрюль. Шон хлопочет, что-то ворчит, Кэти подшучивает над ним. Майя выходит, и её встречает запах кофе и поджаренного хлеба. — О, вот и наша звезда, — улыбается Кэти, ставя на стол тарелку с омлетом. — Садись, — бросает Шон, чуть грубовато, но с заботой. — Тебе нужен нормальный завтрак перед больницей. Майя улыбается, садится за стол. Она едва берёт вилку, а Шон уже ставит перед ней стакан апельсинового сока. — И не спорь. Кэти смеётся: — Ты бы видел себя со стороны, мистер заботливый папочка. — Заткнись, — бурчит Шон, но в глазах — тепло. Он украдкой смотрит на Майю, будто проверяет, ест ли она достаточно. Майя ловит его взгляд и чуть смягчается. — Спасибо, Пап. Правда. Он только отмахивается, скрывая, как для него важны эти слова. Через полчаса они уже собираются. Майя надевает куртку, поправляет шарф. Шон, как всегда, проверяет: документы? телефон? всё ли взяла? Кэти суёт ей в руки маленький термос с чаем: — На всякий случай. Майя улыбается и кивает. У двери она оборачивается на квартиру, задерживает взгляд на розах в стакане, и тихо шепчет: — Подождите меня. Шон подталкивает её к выходу: — Поехали, малышка. Они выходят в холодное утро. Машина ждёт у подъезда, и Майя глубоко вдыхает воздух — впереди больница, тревога, но рядом есть семья. Коридоры больницы пахли антисептиком и кофе из автомата. Шон шагал рядом с Майей, неся её сумку, хотя она несколько раз просила отдать. Он даже не слушал — просто держал и шагал молча, будто этим пытался забрать часть её тревоги на себя. — Пап, я сама могу… — в очередной раз попыталась Майя. — Не начинай, — отрезал он, поправляя на плече ремень сумки. — У тебя достаточно забот. Она только закатила глаза, но внутри стало теплее. Врач приняла их без задержки. Кабинет светлый, с огромным экраном, на котором уже показывали чёрно-белое изображение будущей жизни. Майя сжала руку Шона, когда аппарат коснулся её кожи. На мониторе появилось крошечное сердцебиение, еле заметное, но такое настоящее. — Всё развивается нормально, — спокойно сказала врач, глядя на экран. — Но, Майя, я должна повторить: вам нужно больше отдыхать. Меньше нервничать. Уровень стресса сейчас слишком высок — и это может сказаться на ребёнке. Майя кивнула, кусая губу. Шон сжал её пальцы сильнее, как будто обещал — он не даст ей сорваться. — В целом показатели стабильные, — продолжила врач. — Но, Майя, не забывайте об анализах отца ребёнка. Мы говорили об этом на прошлом приёме. Это важно для полного обследования. Майя на мгновение прикрыла глаза, будто это слово «отец» больно ударило в сердце. — Я… помню, — тихо сказала она. — Просто… пока не получается. Врач мягко улыбнулась, не задавая лишних вопросов. — Я понимаю. Но как только сможете — принесите. Хорошо? — Хорошо, — едва слышно ответила Майя. Шон смотрел на неё внимательно, заметив, как её глаза потускнели после этих слов. Но ничего не сказал прямо при враче. Через несколько минут они вышли из кабинета. Майя застёгивала куртку, пытаясь скрыть дрожь в руках. Шон молчал, но как только они оказались в коридоре, он наклонился к ней и тихо сказал: — Слушай. Мы что-то придумаем. Обещаю. Она подняла на него глаза — усталые, но благодарные. — Я знаю, пап. Просто… иногда кажется, что всё это слишком. Он поправил её шарф, чтобы прикрыть горло от сквозняка, и хмыкнул: — Слишком — это когда у тебя трое детей и кредит на дом. Вот это жесть. А у тебя, Майя, будет маленькое чудо. Так что держись. Она невольно улыбнулась. Шон умел сказать ровно то, что нужно, даже если это звучало грубовато. Они вышли из больницы в холодный воздух — асфальт блестел после утреннего дождя. Шон первым делом махнул рукой к парковке. — Так, слушай, у меня идея, — он хитро прищурился. — Ты когда в последний раз ела что-то нормальное? — Ну… — Майя пожала плечами. — Если под «нормальным» ты имеешь в виду не овсянку и не суп, то… недели две назад. — Отлично, — кивнул Шон. — Значит, по дороге мы заезжаем. — Куда? — она приподняла бровь. Он сделал серьёзное лицо, будто собирался сказать что-то крайне важное: — За вредной едой. Майя фыркнула. — Ты же всегда ныл, что это убивает. — Ныл. И буду ныть, — спокойно ответил он, открывая ей дверь в машину. — Но сейчас у тебя другая диета. «Для поднятия настроения». Официально назначена твоим вторым папой. Она закатила глаза, но улыбка сама проскользнула. Через двадцать минут они уже сидели в маленькой забегаловке, где пахло картошкой фри и жиром. Майя держала в руках бургер, который был почти больше её ладони, и впервые за долгое время смеялась — просто, тихо, без тяжести на сердце. Шон смотрел на неё с теплом, откусывая свой. — Знаешь… — начал он, будто невзначай, — я всё время думаю про Джоша. Майя подняла глаза. — Он там сейчас рвёт себя изнутри, я уверен. Но если он узнает, что я позволил тебе ходить голодной или нервной… — Шон покачал головой, — всё. Мне конец. Он меня прикончит первым делом, когда выйдет. Майя хохотнула, прикрывая рот рукой. — Да ну тебя. — Не, серьёзно, — он улыбнулся краем губ. — Он может простить многое, но если узнает, что я плохо заботился о тебе… всё. Улыбка Майи дрогнула, но глаза засветились теплом. — Ты лучший папа, знаешь? Шон замер, потом выдохнул и отвёл взгляд. — Ну… значит, делаю что-то правильно. Они сидели ещё какое-то время, болтая о всякой ерунде — про еду, про то, как Шон однажды в молодости умудрился спалить тостер, про старые истории. И в этом было что-то почти домашнее — как будто мир за окном хоть на час перестал рушиться. Майя слегка опустила глаза, кусая край булки. — А ты думаешь… он справится? — её голос дрожал, но пытался быть уверенным. Шон, не отводя взгляда, медленно кивнул: — Справится. Он сильный. И да, упёртый, и упрямый до жути, но… — он улыбнулся криво, чуть горько, — он любит тебя. И вас обоих. Поверь, это главное. Майя вздохнула, сквозь маленькую улыбку — почти слышалось облегчение. — Любит… — повторила она тихо. — Тогда, может, всё и получится. Шон положил руку ей на колено, сжимая чуть сильнее: — Слушай меня, Майя. Он может быть неидеальным, но я знаю одно. Джош не бросит тебя. И не бросит малыша. А ты… — он ухмыльнулся, будто шутливо, но с теплом в глазах, — ты уже супергерой просто потому, что носишь его. Майя тихо рассмеялась, глядя на него. — Ты, похоже, хочешь, чтобы я снова ела, да? — Абсолютно, — ответил Шон с улыбкой. — Я уже сказал, если Джош узнает, что я позволил тебе голодать хоть минуту… Честно, я лучше сам накажу себя, чем дать ему шанс разозлиться. Джош сидел у стены, пальцы скрючены, ногти обломаны. Усталость свисала с плеч, но глаза — ледяные, настороженные. Замок лязгнул. Дверь открылась, и на пороге появился Сэм. Бинты на скуле, металлическая конструкция держит челюсть, шаги осторожные, будто каждый отдается болью. Но в глазах — ехидная искра. Он встал прямо перед решеткой, чуть усмехнулся, хотя губы дрогнули. — Ну что, герой. Видок у тебя… не фонтан. — Голос глухой, сквозь стальную скобу. — Ночью было весело? Мои ребята умеют развлекать. Джош не ответил. Лишь прищурился. Сэм замялся, но продолжил: — Но я не за этим пришёл. — Он облокотился о решётку, понизил голос. — У тебя есть шанс выйти отсюда. Чистым. Джош медленно поднял голову, скривился в улыбке — больше на оскал. — Чистым? После тебя? Сэм сглотнул, но сделал вид, что не заметил. — Миллион баксов и твой Астон. Чёрный, красавец. Ты знаешь, я его всегда хотел. Отдаёшь — и я вдруг передумываю давить на обвинения. Передумал, упал я сам, понимаешь? — он чуть усмехнулся. — И никаких сроков для тебя. В камере повисла тишина. Джош медленно встал, упираясь рукой в стену, дыхание тяжёлое. Подошёл ближе, почти вплотную к решётке. Его голос низкий, хриплый, будто разрывал горло: — Ты пришёл сюда не издеваться. Ты пришёл, потому что ссышь, Сэм. Боишься меня. Даже сейчас. — Он ухмыльнулся, но в глазах не было ни капли улыбки. — Я вижу, как у тебя дрожит рука. Сэм резко отдёрнул пальцы от решётки. Стиснул зубы, но железо на челюсти звякнуло. — Думаешь, у тебя есть выбор? — сорвалось зло. — Думаю, — Джош прижал ладонь к прутьям, нависая, — у тебя нет. Сэм отступил на полшага, но тут же выпрямился, делая вид, что контролирует ситуацию. В голосе зазвенел мерзкий металл: — Подумай, Джош. Пока ты тут гниёшь, время работает против тебя. — Он специально сделал паузу, чуть наклонил голову, будто любуясь реакцией. — Майя там… одна. Молодая, красивая. Беременная. Слабая. Ей нужен кто-то рядом. Джош напрягся, пальцы сжались в кулаки так, что побелели костяшки. Сэм заметил это — и усмехнулся криво, сквозь повязки. — Ты уверен, что она захочет растить ребёнка одна? Или ей захочется мужика, который будет рядом, кто сможет обеспечить, защитить? — его голос стал ядовитым, почти шипением. — Может, она согласится выйти за меня. Кто знает… Вены на шее Джоша вздулись. Он резко ударил кулаком в решётку — металл гулко отозвался. — Заткнись! Сэм дёрнулся, но, собравшись, хрипло засмеялся. Смех вышел корявый, с болью, но всё равно звучал мерзко. — Нервничаешь? Значит, я попал в точку. — Он подался чуть вперёд, почти касаясь решётки. — Миллион и Астон, Джош. Миллион… или она поймёт, что связалась с неудачником, и выберет кого-то получше. Джош тяжело дышал, будто каждое слово Сэма давало новый удар. Губы его дрогнули, но вместо ответа он снова врезал кулаком в железо. На этот раз с такой силой, что костяшки лопнули, и кровь побежала по пальцам. Сэм удовлетворённо хмыкнул, отступая к двери. — Подумай об этом. У тебя… мало времени. Замок лязгнул. Дверь захлопнулась. В камере снова повисла тишина, только дыхание хриплое дыхание и гул в ушах. Джош стоял пару секунд неподвижно, будто вкаменел. Потом резко отшагнул, задыхаясь, как зверь в клетке. — Ублюдок… — вырвалось сквозь зубы. Он врезал кулаком в стену. Боль вспыхнула в разбитых костяшках, но это не остановило. Ещё удар. И ещё. Глухие хлопки разносились по камере, на бетоне оставались кровавые следы. Он схватил табуретку и с силой метнул в решётку. Металл загремел, от отдачи по ребрам пронеслась такая боль, что дыхание перехватило. Джош согнулся, но тут же выпрямился, в ярости пнув остатки табурета в угол. — Ни за что! Слышишь, сука?! — голос сорвался на хриплый рёв. — Она моя! Ребёнок мой! Он бил кулаками в решётку, пока руки не онемели, пока с губ не сорвался болезненный хрип. Каждое движение отдавалось в груди острыми иглами — ребра горели, как раскалённое железо. Он рухнул на колени, сжимая голову руками, глотая крик. В горле стоял вкус крови, дыхание рвалось обрывками. — Чёрт… Господи, дай мне вырваться отсюда… — прошептал он, уткнувшись лбом в холодный бетон. — Дай мне добраться до неё… Его трясло так, что зубы стучали. Он продолжал сидел на холодном бетоне, тяжело дыша, с красными глазами и кровавыми костяшками. Грудь вздымалась, как после бега на износ, а внутри — всё ещё пульсировала ярость, сдержанная только толщиной решётки. Металлическая дверь коридора лязгнула. В проёме показался охранник — тот самый, что держался всегда ровно, без лишних слов. Его шаги были тяжёлые, равнодушные. — Что за цирк здесь? — рявкнул он, окинув взглядом камеру, где пол был залит каплями крови, а табуретка валялась в углу. — Тебе, парень, что, мало проблем? Джош поднял голову. Взгляд — дикий, налитый кровью, губы в трещинах. Он хотел что-то выкрикнуть, но язык прилип к нёбу, горло сдавило. Только сип вырвался наружу. — Вот и думал, — охранник скривился, покачав головой. — Будешь дальше орать и устраивать тут бойцовский клуб — останешься сегодня без обеда. И без ужина тоже. Джош сглотнул, тяжело опустив глаза в пол. Сила, что бушевала минуту назад, будто провалилась в пустоту. Голодное клеймо от этих слов ударило почти так же сильно, как кулаки ночных мордоворотов. — Тебя тут кормят, крыша над башкой есть, — охранник хмыкнул. — А ты носом вертишь. Благодари, что вообще живой. Щелчок замка. Тяжёлые шаги удалились. Снова тишина. Джош закрыл глаза, выдохнул через зубы и сжал кулаки до боли. На губах проступила слабая, почти безумная усмешка. — Ублюдок… — прошептал он одними губами, глядя в потолок. Детектив Бриггс сидел в тесном кабинете, прислонившись локтями к столу. Экран перед ним мигал тусклым светом, кадры с камер мотались в ускоренной перемотке. Ночь. Пустой коридор. Тишина. И… ничего. Абсолютно ничего. Он нахмурился, перемотал назад, снова включил. Всё та же пустота. Ни шагов, ни теней. Будто эти стены сами стерли то, что в них произошло. — Чёрт… — тихо выругался Бриггс, откидываясь на спинку стула. В висках стучало неприятное чувство: слишком чисто. Слишком гладко. Камеры всегда пишут, даже если крыса пробежала — а тут зияющая пустота. Он провёл ладонью по лицу. «Значит, запись подчистили. Кто-то постарался. Но не «они»…» Телефон на столе казался тяжелее обычного. Детектив взял его, долго крутил в руке, словно решая — стоит ли. Потом всё же набрал номер. — Алло, Топанга? — его голос был низкий, осторожный. — Это Бриггс. Нам нужно поговорить. На том конце тишина, потом быстрый вдох. — Что-то случилось? Джош?.. Детектив замялся, глядя на пустой экран, где должна была быть правда. — С ним… всё в порядке, — наконец сказал он. — Я проверил записи за ночь. — он сделал паузу, глядя в экран с пустыми кадрами. — И скажу прямо: всё стерто. Чисто, будто ночи вообще не было. Но одно я знаю точно: мои ребята к этому не причастны. Никто из тех, кто официально в смене, не заходил к нему. Тишина на линии, потом быстрый, колючий голос Топанги: — Вы понимаете, что это значит? — Понимаю. Кто-то крышует. Кто-то очень не хочет, чтобы правда всплыла. Она тяжело выдохнула. — Тогда слушайте меня внимательно, детектив. Если хоть одна новая царапина появится на Джоше, я подниму прокуратуру, прессу и всё, что только можно. Я сделаю так, что ваш участок будут трясти до основания. И плевать, кто стоит за этим. Бриггс молчал, вслушиваясь в её голос — холодный, острый, как лезвие. — Мы выясним, кто это сделал, — наконец сказал он тихо, почти устало. — Я обещаю. — Я не хочу обещаний, — резко перебила она. — Я хочу, чтобы мой деверь остался жив. Она отключилась первой. Бриггс медленно опустил телефон на стол, глядя в мерцающий экран. Впервые за долгое время он почувствовал, что не он контролирует ситуацию. На кухне было тихо. Только слабое гудение холодильника и тикание часов на стене. Топанга сидела за столом, сгорбившись, в пальцах мялся телефон — будто пластик мог дать ей ответы, если только сильнее в него вцепиться. Стук двери спальни, и появился Кори. Взъерошенный, босиком, с усталым лицом. Он сразу заметил её позу — слишком напряжённую, слишком неподвижную. — Ты опять работаешь? — тихо спросил он, подходя ближе. Она вздрогнула, приподняла взгляд. Глаза блестели — не от слёз, но от бессонницы и внутреннего огня. — Мне звонил детектив, — голос дрогнул, но тут же стал твёрдым. — Кадры с камер в участке… они исчезли. Понимаешь? Просто пустота. Кори нахмурился, сел рядом. — Что? Как такое вообще возможно? Топанга тяжело выдохнула, сцепив пальцы так, что костяшки побелели. — Это не случайность. У Сэма… похоже, есть покровители. Кто-то очень не хочет, чтобы правда вышла наружу. Она замолчала, сглотнула, а потом резко, почти зло добавила: — И я клянусь, Кори, если хоть ещё одна царапина появится на Джоше — я лично подниму прокуратуру, прессу, кого угодно. Я сдам их всех. Её голос звенел, не громкий, но обжигающий. Кори молча посмотрел на неё, видя как дрожат её руки с телефоном. Он протянул ладонь, накрыл её пальцы. — Мы что-нибудь придумаем, — сказал он тихо. — Вместе. Но и он сам чувствовал, как внутри холодеет — впервые за долгое время в его голосе не было полной уверенности. День клонился к вечеру, в участке стоял привычный шум — звонки телефонов, гул голосов, щелчки клавиатур. Детектив, нахмурившись, стоял у окна своего кабинета, когда в дверь постучали. — Заходи. Вошёл охранник — тот самый равнодушный, крепкий, с вечной усталостью в глазах. Он встал прямо, руки за спиной. Детектив обернулся. — Слушай внимательно. — Голос его был ровный, но твёрдый. — От этого парня в камере зависит слишком много. Ни шагу к нему без моего разрешения. Никого не впускать. Ни друзей, ни любопытных. Даже если кто-то из наших будет лезть с разговорами — гони в шею. Понял? — Понял, — коротко кивнул охранник. — Мне плевать на ваши смены и привычки. Пока я не дам отмашку — он вне доступа. Следи. — Принято. — И снова кивок, без вопросов. Детектив смотрел на него чуть дольше, чем стоило бы. В глазах мелькнуло сомнение — будто он пытался прочитать, можно ли доверять этому молчаливому типу. Но ничего не сказал. — Всё, свободен. Охранник вышел и неторопливо направился к камерам. Проходя по коридору, он остановился у двери Джоша, бросил равнодушный взгляд через окошко. Парень сидел на полу, бледный, уставший. — Ужин сегодня отменяется, — коротко бросил охранник, даже не делая попытки что-то объяснить. — За поведение. Щёлкнул замок, и шаги удалились. В камере снова воцарилась тишина. Джош тихо хрипит: — Пошёл ты… Откидывается головой на холодную стену, губы сжаты, глаза полузакрыты. Тело дрожит от боли и усталости, но он не двигается. Он просто пялится в тусклый потолок, считая трещины, надеясь, что день быстрее закончится, что вот этот бесконечный ад сойдёт на нет. Каждый звук коридора заставляет сердце сжиматься, каждый шаг охранника — вызывать новую волну напряжения. Внутри него — пустота и тяжесть, и только тихое, едва слышное «чёрт» вырывается сквозь стиснутые зубы, словно маленький протест против всего, что случилось и что ещё впереди. «Отдать ему?..» Мысль сама по себе вызывает тошноту. Миллион. Астон. Всё, что у него есть и чего нет. «Значит признать, что он прав. Что я тот, за кого он меня выставил. Что я сломлен. Что я готов купить свободу, будто я… виноват.» Кулаки сжались так, что костяшки побелели. Боль в ребрах пронзила, но он не разжал. — Ни хрена… — хрипло выдохнул он, сам себе. Но в следующую секунду — другой образ. Майя. Слёзы на щеках. Её руки на его лице. Тёплый живот под его ладонью. Шепот: «Наше чудо…» Джош зажмурился. «А если он… Если он дожмет? Если я сгнию тут, а она останется одна? Беременная. Слабая. И он снова к ней полезет. Чёрт…» Он рывком выдохнул и ударил кулаком в пол. — Чёрт!!! Эхо прокатилось по камере. «Если соглашусь — проиграю. Если нет — потеряю её, ребёнка. Господи…» Он откинул голову назад, уставился в потолок. Сердце било в виски, в груди пульсировала ярость и бессилие одновременно. — Ты не получишь меня, ублюдок… — прошептал он, дрожа.  «А если всё, что нужно, чтобы быть рядом с ней, — это выбросить гордость к чёрту и заплатить… может, это не поражение? Может, это единственный шанс? Его рвало изнутри. Одно "я" кричало: стоять до конца, не прогибаться. Другое умоляло: любой ценой вырвись отсюда, иди к ней, защити, пока ещё не поздно. Он с силой ударил кулаком в стену, чувствуя, как холодный бетон отдаёт в кости. — Чёрт… — прошипел он сквозь зубы, и голос сорвался. — Чёрт, что же, мать его, делать?! Ночь тянулась вязкой чернотой. Джош лежал, прислонившись спиной к холодной стене, дыхание рваное, каждая попытка вдохнуть отдавалась тупой болью в груди. Он уже почти смирился, что сон так и не придёт, когда скрипнула дверь камеры. Тени закрыли свет. Те же двое. Тяжёлые сапоги, хищные ухмылки. — Ну что, герой… — один из них прищурился, качнув головой. — Скучаешь? Джош сжал кулаки. Подниматься было всё тяжелее, но он заставил себя встать на колени, опершись ладонями о бетон. — Иди на хрен… — прохрипел он, но голос сорвался, почти шёпот. — Глянь, — хмыкнул второй. — Ещё дерзкий. А если мы твою блондиночку… а? Что она будет делать, пока ты тут? Слова ударили больнее, чем ботинок в живот. Джош рванулся вперёд, но тело предало — резкая боль в рёбрах сбила дыхание, он согнулся, и сапог с глухим стуком врезался в плечо. Он пытался держаться, пытался блокировать удары руками, но силы уходили слишком быстро. Каждый удар будто дробил его изнутри. Он глухо стонал, но не просил пощады. Никогда. — Смотри-ка, — первый ухмыльнулся, присев рядом. — Всё ещё упрямый. Знаешь, твоя девчонка могла бы найти себе получше. Может даже меня, если повезёт. Джош собрал последние силы и плюнул ему прямо в лицо. — Трогать её не смей… — выдохнул он, и снова удар сапога в грудь сбил его на пол. Казалось, ребра окончательно превратились в хрустящие осколки. Перед глазами замелькали чёрные пятна. Он слышал лишь собственный хрип и глухой смех над собой. — Сиди тихо, ублюдок, — рявкнул один из них, и через минуту шаги стихли за дверью. Джош остался лежать на бетоне, свернувшись, едва хватая воздух. Глаза горели, но не от слёз — от ярости. Он шевельнул губами, слова едва слышно сорвались в темноту: — Я выберусь… и вы оба первыми ляжете. И снова — только гул вентиляции, только холодный бетон. Утро началось буднично: смена охраны. Короткие кивки, дежурные шутки, пара фраз о том, что «ночь была тихая». Новый охранник, мужчина лет тридцати, привычно взял связку ключей и первым делом решил обойти камеры. Когда он дошёл до камеры Джоша, внутри всё сжалось. На полу, будто выброшенный кусок ткани, лежал парень. Лицо разбито, один глаз почти заплыл, губы распухшие, на коже засохшие потёки крови. Грудь вздымалась с трудом, словно каждый вдох давался ценой неимоверных усилий. — Чёрт… — вырвалось у охранника. Он тут же бросился к телефону. Через десять минут уже детектив, разъярённый и бледный, влетел в коридор. Схватил охранника за грудки: — Что. Это. Такое?! — Я… я только принял смену! — сбивчиво ответил тот. — Он уже был в таком состоянии. Клянусь! Детектив сжал кулаки, зубы скрипнули. Вены на висках пульсировали. — Сука… — прорычал он, оттолкнув охранника. — Нужно вызвать медиков, — тихо сказал охранник, глядя на Джоша. — И… и, если можно… пусть он примет душ. Хоть для персонала. Иначе загноится всё это. Детектив обернулся, глаза сверкали. Но потом, тяжело вздохнув, кивнул: — Ладно. Медиков сюда. Душ — тоже. Но слушай меня внимательно: его переведут в другую камеру. И никого к нему. Никого, слышишь? Ни друзей, ни даже адвоката. Охранник нахмурился: — Но… по какому основанию? — По такому, — жёстко перебил детектив. — Скажешь, что он буйный. Что до него нельзя пока. Чтобы даже не пытались пробиться. Охранник кивнул, опустив взгляд. Детектив обернулся к камере, задержался, глядя на неподвижного Джоша. Взгляд был тяжёлый, полон злости и… какой-то личной вины. — Держись, парень… — пробормотал он почти неслышно. — Я достану тех, кто это сделал. Медики пришли быстро. Двое в серых куртках с чемоданчиками и кислым видом осмотрели Джоша прямо на полу камеры. Один щёлкал фонариком перед его глазами, другой уже осматривал грудь эластичными, проверяя на переломы. — Несколько рёбер точно треснуты… — пробормотал один, переглянувшись с коллегой. — Но госпитализация не положена без приказа. Джош тихо выдохнул, скривившись от боли, и закрывал глаза, пока их пальцы касались синяков. — Держись, парень, — буркнул второй. — Мы хоть перевяжем, чтоб не разъехалось. Через полчаса, когда врачи ушли, охранник, тот самый «хороший», открыл камеру. — Давай, вставай. Душ тебе нужен. — Да я… нормально, — хрипло пробормотал Джош, не шевелясь. — Нормально он, — охранник вздохнул, подхватывая его под руку. — Пошли, пока не передумали. Путь до душевой был мучительным: каждый шаг отдавался в ребрах, голова кружилась, но Джош молча терпел, цепляясь пальцами за плечо охранника. Холодная вода ударила по коже, когда он встал под струю. На секунду дыхание перехватило. Капли стекали по волосам, по лицу, смывая засохшую кровь, остатки пыли и боли. Он закрыл глаза и позволил воде падать, будто она могла вымыть из него и ярость, и бессилие. Пальцы дрожали, плечи обвисли, но в груди уже рождалось что-то другое. Решение. Мысль, которая прорастала сквозь боль. Когда он вышел из душа, дрожа от слабости, его снова усадили на лавку. Те же медики ещё раз проверили раны, наложили свежие повязки, перемотали грудь плотнее. Один из них хмыкнул: — Ты или крепкий, или дурной, что до сих пор на ногах. — И то, и другое, — выдохнул Джош, даже не пытаясь улыбнуться. Охранник подал свёрнутую в пакет новую тюремную форму. Чистая, пахнущая порошком, хоть и грубая. — Прости, парень, — сказал он негромко, — другой одежды нет. Джош посмотрел на него снизу вверх. В глазах — краснота и усталость, но и что-то ещё, несломленное. Он взял свёрток. — Спасибо, — коротко бросил он, впервые за долгое время без злости. Охранник кивнул и отвернулся, давая ему переодеться. Виктор задержался у двери, словно колебался. Потом решительно захлопнул за ними засов и повернулся к Джошу. — Сидеть, — сказал он твёрдо, усаживая его обратно на лавку у стены. Джош нахмурился: — Что ещё? — Живот не сводит? — вместо ответа спросил охранник и уже ставил чайник на плитку. Металлическая кружка загремела по столу. Потом он достал из холодильника контейнер, засунул в микроволновку. Писк, гудение. Джош в недоумении смотрел, как Виктор хлопочет, будто не на работе, а дома на кухне. — Ты… серьёзно? — хрипло спросил он. — Серьёзнее некуда, — буркнул Виктор, ставя перед ним тарелку с дымящейся едой. — Ешь. — Мне нельзя, — отозвался Джош. — «Наказан». Виктор махнул рукой: — Наказан — это если сдохнешь с голоду. А пока я здесь — не сдохнешь. Джош посмотрел на еду. Пахло так, что желудок болезненно сжался. Он схватил ложку и жадно принялся есть, будто не ел несколько дней. Ложка стучала о дно тарелки, дыхание сбивалось от поспешности. Виктор присел рядом, налил себе чая. — Вот так, парень. Держись. Не вздумай сдаваться, слышишь? Эти шакалы только этого и ждут. Джош, с набитым ртом, бросил взгляд в его сторону, но ничего не сказал. Только продолжал есть, пока в тарелке не осталось почти ничего. Потом вдруг остановился, уставился в остатки еды. Молчал секунду, потом губы его дрогнули, и впервые за весь день на лице появилась слабая, настоящая улыбка. — У тебя жена вкусно готовит, Виктор. Охранник усмехнулся, глотнул чаю. — Рад, что оценил. Она специально делает побольше, говорит: «Вдруг ребятам на работе понадобится». Джош откинулся на спинку, выдохнул. Слёзы не пришли, но в глазах мелькнуло что-то слишком тёплое для этих стен. Охранник помог ему подняться, поддержал под локоть и довёл до другой камеры — чище, без следов «прописки» прежних обитателей. Скамья, железная койка, ведро — всё то же, но воздух чуть легче, стены не пропитаны кровью и злобой. — Здесь поспокойнее, — сказал охранник, заводя его внутрь. — Держись подальше от неприятностей. Он положил на стол пачку сигарет и зажигалку. — Держи. Но чтоб без фанатизма. Джош опустился на койку, взял сигареты, кивнул. Виктор уже собрался уходить, но его голос остановил: — Виктор. Тот обернулся. — Что ещё? — Мне нужен звонок. Один. Охранник нахмурился, выругался сквозь зубы: — Да чтоб тебя… Это не по правилам. Джош поднял глаза. Голос был хриплый, но твёрдый: — Один звонок. И я не прошу. Я… я умоляю. Минуту Виктор колебался, потом с тяжёлым вздохом протянул ему старенький служебный мобильник. — Быстро. Никто не должен знать. Джош набрал номер. Гудки. Вдох. — Алло? — голос Шона. — Кто это? — Рай на связи, — ухмыльнулся Джош, хотя губы снова треснули от боли. — Тут у нас связь получше, чем в аду. — Джош?! — удивление и тревога одновременно. — Откуда ты звонишь, чёрт возьми? — Оттуда, где за сигарету душу продают, — усмехнулся он. — Неважно. Слушай внимательно. - он чуть задержал дыхание и продолжил — Мне нужен миллион. Срочно. Шон будто потерял дар речи. — Ты издеваешься? Миллион?! Джош, какого чёрта… — Не задавай вопросов, — перебил он. Голос сорвался на сип, но слова звучали жёстко. — Мне плевать как. Продай, укради, вытащи из-под земли — достань. Иначе всё пойдёт к чёрту, понял? На другом конце повисла тишина. Только тяжёлое дыхание Шона. — Господи, Джош… ты вообще понимаешь, что просишь? — Понимаю. — Джош вжал голову в стену, прикрыл глаза. — И именно потому звоню тебе. На другом конце повисла пауза. Потом Шон резко выдохнул: — Знаешь что, Джош? Ты меня бесишь. Всю жизнь бесил и продолжаешь. Джош усмехнулся сквозь треснувшие губы: — Взаимно. — Я серьёзно, мать твою! — в голосе Шона уже слышался срыв. — Если ты из этой чёртовой дыры выберешься — первым делом я набью тебе морду. Так, что будешь вспоминать ещё десять лет. Джош тихо засмеялся, сипло, болезненно, но по-настоящему. — Обещаешь? — Клянусь. — Шон тяжело сглотнул. — Но сначала… я достану тебе эти деньги. Чёрт бы тебя побрал. Джош закрыл глаза, позволив улыбке дрогнуть на лице. — Знал, что ты не подведёшь. — Да пошёл ты, — резко бросил Шон. Но голос его дрогнул. — Я перезвоню, когда всё устрою. Связь оборвалась. Шон швырнул телефон на стол так, что тот едва не разлетелся. Прошёлся по комнате, стиснув кулаки, словно хотел выплеснуть злость, но не находил выхода. — Чёртов упрямый идиот, — пробормотал он себе под нос. Он не понимал, зачем сразу согласился. Знал, что миллион — не шутка. Знал, что это втянет его в очередное дерьмо. Но внутри… внутри теплилось что-то тёплое, давно забытое. Чувство, что он снова нужен. Что без него Джош не справится. Шон провёл рукой по лицу, тяжело сел на стул и уставился в одну точку. — Чёрт, Джош… — выдохнул он. — Ты выйдешь отсюда, и я правда набью тебе морду. Он улыбнулся сам себе. Улыбка получилась нервная, криво-горькая, но настоящая. Он сидел на кухне, уставившись в телефон, который всё ещё лежал на столе. Руки чесались поднять его снова и набрать кого-нибудь — хоть кого. Но он понимал: никто просто так миллион не даст. Он поднялся, прошёлся по комнате. — Миллион… мать твою, — выругался он, хватаясь за голову. — Ты хоть понимаешь, что просишь? Шон остановился у окна, облокотился о подоконник. Мысли понеслись вразнобой. Дом. Сколько дадут за его дом, если продать быстро? Полмиллиона? Может, чуть меньше. Квартира Джоша — тоже можно скинуть. Это ещё тысяч триста. Кредит? Банк вряд ли одобрит, но попробовать можно. Машины… мебель… всё, что можно заложить. Он провёл рукой по лицу, нервно усмехнувшись: — Ну вот и всё, Шон Хантер. Осталось только печень продать, и сумма соберётся. Он сел обратно, опёрся локтями о колени и сжал руки в замок. В груди клокотало — смесь злости и какой-то странной, упрямой решимости. — Ты идиот, Джош, — пробормотал он в пустоту. — Но если я не сделаю это… кто сделает? Сердце сжалось при мысли о том, как тот сейчас сидит в камере, избитый, но всё равно ухмыляется. И просит о помощи именно его. Шон резко выдохнул, поднял телефон и открыл список контактов. Его пальцы дрожали, но внутри уже родился план. Да, придётся рвать жилы. Да, придётся рискнуть всем, что у него есть. Но миллион будет. Он шагал по кухне, уже набрав номер Топанги. Она ответила быстро, голос напряжённый: — Шон? Что-то случилось? — Да, — коротко бросил он. — Нам нужно встретиться. Срочно. И… никому не говори. Топанга замолчала, но по тону было слышно, что встревожилась: — Окей. Где? Через полчаса они уже сидели в её офисе. Топанга закрыла дверь, но не успела даже присесть, как Шон выложил всё сразу: — Мне нужны документы. Дом — мой, квартира Джоша. Оба под залог. Топанга замерла, вглядываясь в него, будто он только что сошёл с ума. — Ты серьёзно? — её голос дрогнул, но сразу стал жёстким. — Ты понимаешь, что говоришь? — Да, — рявкнул Шон. — Мне плевать на всё. Мне нужен миллион. — Миллион?! — она чуть не рассмеялась от шока. — Господи, Шон… зачем тебе такие деньги? Он сжал кулаки и резко ответил: — Не мне. Джошу. Она словно потеряла дар речи. — Джошу? — переспросила глухо. — Он в тюрьме, Шон! Зачем ему такие деньги? — Я не знаю, — бросил он, отворачиваясь. — И знать не хочу. Топанга нервно засмеялась — от бессилия, от злости. — Чудесно. Значит, он сидит за решёткой и выдумывает схемы на миллион. Похоже, он там совсем свихнулся. — Хватит! — рявкнул Шон, шагнув к ней. — Это его жизнь, его выбор. Но если я могу помочь ему выйти — я сделаю это. — И ради этого ты готов поставить под удар дом? — она ткнула пальцем ему в грудь. — Твой дом, Шон. И квартиру, в которой может когда-нибудь жить твоя дочь. — Да. Готов. — Ты сумасшедший, — прошептала она, но в её голосе было больше боли, чем гнева. — У вас у обоих дети. Ты понимаешь? Дети. И я не позволю вам похоронить их будущее ради того, что Джош надумал, сидя в камере. Шон обхватил голову руками, выдохнул сквозь зубы, с трудом сдерживаясь. — Если не хочешь помогать — тогда не мешай. Я всё равно найду способ. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что стекло задребезжало. Топанга ещё несколько секунд стояла на месте, сжимая пальцами край стола. Внутри всё клокотало: злость, обида, бессилие. Но больше всего — страх. Она опустилась в кресло, потерла глаза ладонями. — Миллион долларов… — прошептала сама себе. — Господи, Джош, во что ты вляпался? Мысли одна за другой обрушивались на неё: Шон готов рисковать всем ради него. Джош требует невозможного, сидя в камере. Топанга встала, прошлась по кабинету. — Он там сходит с ума. И если я не узнаю, что происходит… он действительно себя похоронит, — её голос дрогнул. Она замерла, глядя в окно. Решение было очевидным. — Нужно наведаться к нему, — тихо сказала она, словно боялась признаться себе в этом вслух. — Увидеть своими глазами.