Часть 110

Ночь была тихая, тюремные коридоры дремали, только редкие шаги эхом отдавались где-то вдали. В камере тусклый свет лампочки резал глаза, но Джош и Виктор сидели на полу у стены, прикрыв дверь от прямого взгляда камер. Сигареты тлели в пальцах, дым поднимался ленивыми кольцами к потолку. На коленях у Виктора стоял контейнер. Он протянул его Джошу, чуть смущённо усмехнувшись: — Жена… опять перестаралась. Говорит, если я не съем, то пусть хоть парень, который тут всё терпит, поест по-человечески. Джош взял ложку, вдохнул запах тушёного мяса с овощами, и у него даже руки дрогнули. — Чёрт… спасибо. Они замолчали на пару минут, слышно было только, как Джош ест, а Виктор курит, опустив взгляд. Потом охранник вздохнул: — Скоро Рождество. Я думал… взять смену. Сидеть тут, ну, с тобой. Джош поднял глаза. В его взгляде мелькнула благодарность, но и грусть. Он выдохнул дым и покачал головой: — Нет, Виктор. Твоя семья заслуживает тебя дома больше, чем я. Ты должен быть с ними. Виктор замолчал, отвернувшись, будто стыдясь своей слабости. Джош опустил сигарету в крышку от контейнера, усмехнулся едва заметно: — Но спасибо, правда. Ты даже не представляешь, сколько это значит. И снова в камере повисла тишина, тёплая, почти домашняя, хотя за её стенами мир оставался холодным и враждебным. Утро пришло серым и вязким, но Джош сидел уже не в той тупой пустоте, что раньше. Взгляд стал жёстче, дыхание — ровнее. Он словно собрался из осколков, и теперь в нём было что-то острое, напряжённое, готовое рвануть. Замок скрипнул — утренняя смена. В камеру вошёл равнодушный охранник, тот, что никогда не задерживал взгляд. Поставил поднос с завтраком на шконку и, как бы между делом, бросил на него тонкий конверт. — Передали для тебя, — буркнул он, будто ничего не значит. И ушёл, дверь снова лязгнула. Джош медленно потянулся к конверту. Бумага сухо зашуршала в его руках. Внутри — несколько снимков. Майя. Университет — она поднимается по ступенькам, прижимая книги к животу. Кафе — она сидит у окна, пальцы обхватывают чашку, взгляд устремлён куда-то вдаль. Улица — ветер треплет её волосы, она поправляет шарф. Каждый кадр бил по нему сильнее, чем кулаки ночных визитёров. На дне конверта — короткая записка, небрежный почерк: «Время идёт, Мэтьюз». Джош сжал бумагу так, что костяшки побелели. Губы дёрнулись, словно он хотел выругаться, но вместо этого он только выдохнул, медленно, тяжело. Он перевёл взгляд на снимок, где Майя держит ладонь на животе. Грудь сжала боль — но не та, что от сломанных рёбер. Эта была глубже. Он аккуратно сложил фото обратно, спрятал в матрас. Сидел, уставившись в бетонную стену, и в глазах его уже не было прежнего отчаяния. Только холодный, выверенный план. Он сидел неподвижно, пальцы дрожали от напряжения. Резко вскочил, игнорируя то, как отозвались рёбра. Подошёл к двери и с силой ударил в неё кулаком. — Эй! — голос хриплый, но резкий. — Открывай, мать твою! Металл загудел от его ударов. Он стучал снова и снова, пока наконец окошко не щёлкнуло, и в него показались глаза охранника. — Чего орёшь? — лениво, почти скучающе. Джош наклонился ближе, стиснув зубы. — Мне нужен Сэм. Немедленно. Охранник фыркнул. — Какой ещё Сэм? Ты чего, паря, бредишь? Джош резко ударил кулаком в дверь рядом с окошком, и металл дрогнул. Он почти рявкнул: — Не играй со мной! Я давно знаю, что вы заодно. Мгновение — тишина. Потом на лице охранника появилась мерзкая ухмылка. — Ну-ну. Нервный какой. — Он кивнул, будто соглашаясь сам с собой. — Ладно. Передам. Щёлк. Окошко закрылось. Дверь снова стала глухой стеной. Джош остался один, тяжело дыша, чувствуя, как злость и адреналин гонят кровь быстрее. Утро в доме началось с запаха свежего кофе и тихого бормотания радиоприёмника на фоне. Кухня казалась отдельным миром — тёплым, наполненным мягким светом и уютом. За окном декабрьское солнце только поднималось, отблескивая на инеевых узорах стекла. Шон, в футболке и с растрёпанными волосами, возился с кофеваркой, пытаясь налить себе кружку так, чтобы не разбудить малышку на руках у Кэти. Эвелин сопела, уткнувшись ей в плечо, и иногда смешно дёргала крошечными пальчиками. — Она, кажется, уже весит как гиря, — тихо усмехнулась Кэти, перекладывая дочку удобнее. — Гиря с ангельским лицом, — пробормотал Шон, и его усталые глаза смягчились, когда он посмотрел на ребёнка. Майя сидела за столом, задумчиво водя ложкой по тарелке с кашей, и тяжело вздохнула. Слишком уж отчётливо этот вздох прозвучал в тихом доме. Кэти сразу заметила. — Опять думаешь о нём? Майя молча кивнула. — Скоро Рождество, — сказала она, и голос её дрогнул. — А Джоша всё ещё держат там. Даже не знаю… отпустят ли его вообще. Она опустила взгляд в тарелку, будто боялась встретиться глазами с ними. Шон поставил кружку на стол и опёрся руками о спинку стула напротив. Его плечи чуть напряглись, но в голосе прозвучало мягче, чем обычно: — Эй. Ты должна верить. Кэти улыбнулась ей так, как умела только она — с теплом и поддержкой. Но Майя отставила ложку, уставившись в белую поверхность каши, и тихо пробормотала: — Мне вообще не хочется праздновать Рождество. Какой смысл? Это нечестно… если он сидит там. Голос сорвался на последних словах, и на мгновение кухня замолчала. Шон обошёл стол, наклонился и обнял её крепко, прижимая к себе так, что её голова оказалась у него под подбородком. — Эй, — сказал он, чуть качнув её в объятиях. — Рождество всегда про маленькие чудеса. Кто знает… может и для нас случится чудо. Майя прижалась щекой к его груди, глубоко вдохнула и слабо улыбнулась, хоть и грустно. — Хотелось бы верить. Кэти, которая всё это время молча покачивала Эвелин на руках, вдруг протянула свободную ладонь и накрыла руку Майи. — Но ведь одно чудо уже случилось, — сказала она мягко, глядя то на живот Майи, то на свою дочку. Майя опустила глаза туда, где её ладонь лежала на её же животе, и вдруг почувствовала, как слёзы подступают к горлу — не горькие, а тёплые. Она кивнула и чуть сильнее сжала руку Кэти. Шон, сел на своё место и с какой-то упрямой нежностью посмотрел на обеих. — И ради этих чудес мы держимся, — произнёс он негромко, но твёрдо. Он потянулся к радиоприёмнику, крутанул ручку громкости. На кухне разлилась тихая рождественская мелодия — колокольчики и голоса детей. Атмосфера сразу смягчилась, будто стены тоже вздохнули легче. Майя всхлипнула и рассмеялась сквозь слёзы, а Кэти покачала головой, прижимая Эвелин к груди. — Ну вот, — сказала она, — теперь у нас почти как дома из рекламы. Шон ухмыльнулся, откинулся на спинку стула и, глядя на них, впервые за долгое время почувствовал, что тепло этого утра стоит дороже всех забот. Кафе «У Топанги» было наполовину пустым — декабрьский день тянул людей по магазинам и на ярмарки. За окнами медленно падал снег, а внутри пахло корицей и кофе. Майя сидела у дальнего столика, пальцами машинально чертя круги на кружке с остывающим латте. Кори заметил её сразу, когда зашёл. Вздохнул, снял шарф и направился к ней. — Ну-ка, почему самая упрямая студентка Нью-Йорского университета сидит тут с видом, будто весь мир против неё? Майя попыталась улыбнуться, но вышло криво. — Просто… не хочу домой. Кори сел напротив, подвинул к себе меню, хотя знал его наизусть. — Когда я не хотел домой в твоём возрасте, обычно это значило, что там ждала гора немытой посуды и сердитый отец. Но, глядя на тебя, — он мягко покачал головой, — тут что-то другое. Она молчала, глядя в кружку. Потом выдохнула: — Просто… скоро Рождество. Все говорят про семью, про чудеса. А я думаю… а если их у меня всегда будет не хватать? Кори молчал, давая ей возможность продолжить. Она выдохнула: — Мне было пять, когда отец ушёл. Я помню, как сидела у окна и ждала. Сначала думала, что он просто опаздывает. Потом… что всё равно вернётся. Но он не вернулся. — Её губы дрогнули. — И каждый раз, когда я к кому-то привязываюсь, я боюсь. Что всё повторится. Она на секунду прикрыла глаза. — Когда мама вышла за Шона… я тоже боялась. Что она оставит меня ради него. Что у неё появится новая жизнь, в которой нет места для меня. Или что он сделает ей так же больно, как отец. Кори чуть подался вперёд, в его глазах не было жалости, только внимание. — А теперь — Джош? Майя кивнула, и голос её сорвался: — Что, если его не отпустят? Что, если он решит… что мы слишком разные, что я ему не нужна? А вдруг мой ребёнок вырастет так же, как я — без отца? Она судорожно втянула воздух и сжала ладонь в кулак. Кори осторожно накрыл её руку своей. — Знаешь, Майя… боль маленькой девочки в тебе всё ещё жива. Та пятилетняя девочка до сих пор ждёт у окна. Но правда в том, что ты уже не она. Ты выросла. Ты умеешь любить, умеешь держаться за тех, кто дорог. Он улыбнулся мягко, но твёрдо: — Джош не твой отец. И Кэти не оставила тебя, хотя ты этого боялась. И я… — он чуть сжал её ладонь, — я тоже никуда не уйду. Ты часть нашей семьи, и это навсегда. Майя вскинула на него глаза — в них блеснули слёзы и тихая надежда. — А если я всё же потеряю его? Кори выдохнул и чуть улыбнулся грустно: — Тогда мы будем рядом. Ты не останешься одна. Никогда. На секунду она закрыла глаза и позволила слезе скатиться по щеке. Но когда открыла их снова, в уголках губ дрогнула улыбка. — Спасибо, Кори, — тихо сказала она. — Правда. Он усмехнулся, привычно поправив рукав свитера. — Я всегда рядом, Майя. Даже если не умею говорить красиво. За окном снег падал плотнее, превращая улицу в белую сказку. В этот момент к их столику подбежал Огги, держа в руках огромный кусок шоколадного торта, который едва помещался на тарелке. — Майя! — радостно воскликнул он. — Ты знала, что если попросить у мамы торт на «семейную скидку», она кладёт два кусочка вместо одного? Майя моргнула, удивлённо рассмеялась — сквозь слёзы, но искренне. — Серьёзно? — Ага! — Огги с гордостью поставил тарелку на стол. — Так что теперь ты обязана есть со мной. Потому что семья должна делиться! Он сказал это так просто и уверенно, что Кори только покачал головой с улыбкой. Майя посмотрела на мальчишку, потом на Кори, и впервые за долгое время почувствовала — в этих словах есть что-то очень настоящее. Она взяла вилку и тихо сказала: — Ладно, Огги. Семья — так семья. И трое засмеялись вместе, пока за окном снег падал всё гуще, превращая вечер в тёплую рождественскую сказку. В камере было душно и сыро, время текло медленно, а каждый удар капли по батарее отзывался гулом в висках. Джош сидел на шконке, уставившись в серый потолок, и чувствовал, как внутри накапливается не ярость даже — сталь. Твёрдая, холодная, готовая резать. Щёлкнул замок. Дверь не открылась, только маленькое окошко в решётке, и в коридоре показался знакомый силуэт. Сэм. Он стоял, будто в гостях, опершись о стену. Лицо освещала тусклая лампа, и тени падали так, что глаза казались глубже и темнее. В улыбке — что-то волчье, фальшивое. — Ну что, Мэтьюз, как тут твой курорт? — его голос звучал спокойно, но в нём сквозила мерзкая насмешка. Джош медленно сел ровнее, опустив руки на колени. Он не ответил сразу, просто посмотрел на него. Так, как умел только он — пристально, так, что улыбка Сэма на мгновение дрогнула. — Не вижу, чтобы тебе было весело, — наконец сказал Джош, и голос его был низким, ровным. — Или ты всегда ходишь, как мёртвый внутри? Сэм ухмыльнулся шире, но глаза блеснули злостью. — Знаешь, что самое смешное? — он постучал пальцами по решётке. — Я живу на воле. А ты тут. В клетке. Кто теперь победитель, а? Джош слегка наклонил голову. — Ты боишься. — Сказал тихо, почти шёпотом, но слова зазвенели в воздухе. — Даже отсюда это видно. Сэм дёрнул плечом, будто хотел возразить, но потом усмехнулся, хищно. — Боюсь? Я? — он приблизился к решётке, почти прижавшись лбом. — У меня есть всё. И Майя. И её милый секрет. Знаешь, какой контроль это даёт? При упоминании Майи сердце Джоша сжалось, но он не позволил себе выдать эмоцию. Только чуть сильнее сжал кулаки, так что костяшки побелели. — Ты никогда её не получишь, — произнёс он тихо, отчётливо. — Даже если весь мир будет думать иначе. Сэм рассмеялся. Смех глухой, липкий, словно ком в горле. — Ты всё ещё веришь в свою сказку, да? В то, что любовь всё выдержит? — он наклонился ближе к решётке. — А я верю только в страх. Страх заставляет людей делать всё, что я хочу. И Майя… она уже боится. Джош резко встал, шагнул ближе к решётке, так что их разделяли считанные сантиметры. Его глаза блестели, но не страхом. — Боится не тебя, — прошипел он. — Боится только потерять. А значит, она сильнее, чем ты когда-либо был. Мгновение тянулось вечностью. Сэм не выдержал, отстранился, снова натянул ухмылку, но в его движении было что-то резкое, нервное. — Посмотрим, Мэтьюз. Посмотрим, кто кого. — И зашагал по коридору, его шаги гулко отдавались эхом, как удары по пустым стенам. — Я согласен. - внезапно твердо сказал Джош. Шаги Сэма остановились. Он медленно обернулся, прищурился, словно проверял, не ослышался. — Что ты сказал? Джош поднял голову, в голосе не было ни дрожи, ни сомнения: — Я согласен на твою сделку. Мгновение — тишина. Потом по губам Сэма расползлась мерзкая ухмылка. — Нашёл миллион? — в его тоне сквозила издёвка. — Нашёл, — коротко кивнул Джош. Сэм тихо рассмеялся, медленно постучал пальцами по решётке, будто отбивал такт. — Ну, тогда отлично, — протянул он лениво. — Я сам выберу день. И приду, когда посчитаю нужным. Его улыбка стала шире, глаза блеснули хищным светом. — Твоя свобода теперь в моей власти, Мэтьюз. И, может быть… — он наклонился ближе, голос понизился до липкого шёпота. — Я ещё не сделал всего, что хотел, пока ты тут. Он резко выпрямился, ухмыльнулся и, не дожидаясь ответа, ушёл по коридору. Джош остался сидеть у решётки. Сердце билось гулко, в голове эхом отдавались последние слова Сэма. Но губы его дрогнули в слабой, холодной усмешке. Он знал: да, Сэм считает, что держит его на крючке. Но Джош уже просчитал — и у этого крючка есть обратный конец. Кафе казалось маленьким островком тепла. Запотевшие окна, запах корицы и ванили, тихие голоса посетителей. Майя сидела у дальнего столика, раскидав на поверхности тетради и учебники. Рядом остывал кофе, но она давно не прикасалась к нему — сосредоточенно выводила штрихи в блокноте. Рука то и дело касалась живота, привычным жестом, словно проверяя — здесь ли он, её маленький смысл держаться. Она только собиралась перевернуть страницу, как телефон на столе дрогнул. Экран мигнул — неизвестный номер. Майя нахмурилась. Несколько секунд колебалась, потом всё же разблокировала. Сообщение. Одно короткое предложение: «Ты выглядишь такой уставшей. Может, тебе стоит признать, что он не вернётся?» Кровь ударила в виски. Она замерла, в груди будто что-то оборвалось. Пальцы машинально сжали телефон так сильно, что костяшки побелели. В голове сразу вспыхнули картины: Джош за решёткой, отец, уходящий когда ей было пять, бесконечная пустота после. Губы дрогнули — она едва не прошептала вслух: — Нет… Майя резко встала, стул скрипнул. Несколько студентов у соседнего столика обернулись, но она не заметила. Она смотрела на экран, будто в нём открылась пропасть. И в ту же секунду телефон снова завибрировал. Новое сообщение. «А ведь я мог бы делать тебя счастливой каждый день. И тебе не пришлось бы жить в страхе.» У Майи по спине пробежал ледяной холод. Пальцы задрожали так, что она едва не уронила телефон. Внутри всё сжалось — этот липкий шёпот будто просочился прямо в её мысли, коснулся того, чего она боялась больше всего. В глазах защипало. Она судорожно вдохнула, но воздуха не хватало. Казалось, стены кафе сузились, а люди вокруг растворились. — Майя?! — голос Райли прорезал шум. Она обернулась. Подруга стояла у стойки, но, заметив её лицо, мгновенно бросила заказ прямо бариста и кинулась к столу. — Эй! — Райли подлетела, схватила её за руку. — Что случилось? Ты как будто привидение увидела! Майя не сразу смогла ответить. Она лишь молча протянула телефон. Экран всё ещё светился, слова горели в глазах, словно яд: «…я мог бы делать тебя счастливой каждый день.» Райли взглянула, и лицо её мгновенно изменилось — испуг сменился яростью. Она сжала губы, заблокировала телефон и почти силой отодвинула его подальше. — Нет. Слышишь? — она накрыла ладонь Майи своей рукой. — Не позволяй ему. Ты не одна. Никогда. Глаза Майи дрогнули, и наконец из груди вырвался тихий всхлип. Райли обняла её прямо там, посреди кафе, прижимая крепко, как только могла. — Я с тобой. Всегда. — её голос дрожал, но в нём была сталь. — И он никогда не получит то, чего хочет. Райли крепко держала её за плечи, заглядывала прямо в глаза. — Слушай меня. Джош никогда этого не допустит. Никогда! Он скорее сам стены разнесёт, чем позволит Сэму хоть пальцем тебя коснуться. Майя всхлипнула, сжала её руки, но покачала головой. — Райли… — голос дрогнул, сорвался. — Он там. Заперт. Бессилен. Он не может ничего сделать! Эти слова прозвучали так глухо и безнадёжно, что Райли словно на секунду потеряла дыхание. — Нет, — прошептала она упрямо, будто боялась поверить. — Нет, не говори так. Майя опустила голову, ладонь инстинктивно легла на живот. — А если это правда?.. — едва слышно. — Если он… не вернётся? Райли резко качнула её, заставив поднять взгляд. В её глазах блестели слёзы, но голос звучал твёрдо, как будто она выковала каждое слово: — Тогда он всё равно будет рядом. В тебе. В малыше. В нас. Мы никогда не оставим тебя одну, Майя. Никогда. Майя дрогнула, дыхание сбилось, и только тогда позволила себе прижаться к подруге, уткнувшись лбом в её плечо. Райли обняла сильнее, гладя её по спине. — Но мы должны рассказать Шону, — сказала она тихо, почти шёпотом, но с решимостью. — Он должен знать, что Сэм тянет руки к тебе. Майя закрыла глаза, стиснула зубы. Внутри бушевал страх, стыд и злость. — Хорошо, — выдохнула Майя наконец, и в её голосе слышалась усталость. — Но не сейчас. Дай мне хотя бы день. Райли замерла, но потом кивнула — без слов, понимая, что сейчас любое давление только всё усугубит. Она всё ещё держала Майю за плечи, гложа губы: — Ладно. День. Но ты обещаешь, что затем расскажешь Шону? И не будешь справляться с этим в одиночку. Майя закрыла глаза, в голове вертелись сотни картинок и мыслей — лицо Джоша в клетке, Сэмова ухмылка, старое кресло у окна, где когда-то сидела та маленькая девочка и ждала отца. Она мысленно сосчитала вдохи, как учила её когда-то Топанга, и почувствовала, как в груди снова приподнялся панический ком. — Обещаю, — прошептала она, но голос вышел ломким. — Только… дай мне сегодня спрятаться. Я не хочу никого видеть. Райли обняла её ещё раз, крепко, будто пытаясь впрыснуть в неё хоть каплю уверенности. — Тогда иди домой, — мягко сказала она. — Сядь рядом с Кэти, помоги с малышкой. Эвелин точно умеет вытягивать из тебя улыбку лучше, чем кто бы то ни было. Майя тихо хмыкнула, уголки губ дрогнули. На секунду ей даже показалось, что Райли права: маленькие пальчики Эвелин, её смешные звуки — это было что-то, что держало на поверхности, когда остальное тонуло. — Ладно, — выдохнула она, поднимаясь со стула. — Попробую. Она собрала сумку, и пока застёгивала её, из-под учебников выскользнул блокнот. Райли молча подхватила его, сунула в руки Майе и задержала её взгляд. — Ты не одна, — повторила она твёрдо. Майя обняла её коротко, словно боялась расплакаться прямо посреди кафе, и вышла в холодный декабрь. Дома её встретил запах корицы и тихие звуки — Кэти напевала что-то, укачивая Эвелин. Майя на секунду замерла в дверях, глядя, как сестрёнка сжимает мамины пальцы крошечной ладошкой. Она сняла пальто, прошла мимо и только пробормотала: — Я устала. Пойду к себе. Кэти подняла на неё обеспокоенный взгляд, но не стала спрашивать — только кивнула и прижала Эвелин крепче. Майя закрыла дверь своей комнаты и какое-то время просто сидела на кровати, сжав кулаки. Тишина давила. Казалось, что весь дом дышит ровнее, чем она сама. Она медленно легла, подтянула колени и положила ладонь на живот. Движения ещё не чувствовались, но это не мешало ей представлять — там внутри живёт маленький кусочек их общей истории. — Знаешь, малыш… — её голос сорвался, и она тут же сглотнула. — Я очень боюсь. Слёзы потекли, но она не вытирала их, смотрела в потолок, будто там мог появиться ответ. — Я боюсь, что твой папа не вернётся. Что однажды… я останусь одна. Как моя мама когда-то. Как я сама… всё детство. Она провела круг ладонью по животу, будто хотела защитить его от собственных слов. — Но я не хочу, чтобы ты рос в этом страхе. Я не хочу, чтобы для тебя было нормально ждать человека, который никогда не приходит. Голос задрожал сильнее, дыхание стало рваным. — А твой папа… он другой. Он сильный. Он добрый. Он… — Майя прикусила губу, закрыла глаза, — он бы перевернул мир, чтобы быть рядом с нами. Но сейчас он в клетке, и я не могу помочь ему. Она сжала ладонь крепче, почти до боли. — Так что обещай мне, малыш… если даже я сдамся, ты будешь держаться. Ты будешь верить в него за нас двоих. Слёзы скатились по щекам, упали на подушку. Прошептала, едва слышно: — Наш папа найдёт путь. Правда же?.. Комната осталась тёмной и тихой, но в этой тишине её слова прозвучали как молитва. Майя перевернулась на бок, снова погладила живот ладонью. Губы дрогнули в слабой улыбке. — Наш папа самый хороший человек на свете. Всё, что случилось, — это моя вина. Не его. Он не плохой, нет… он такой светлый. Такой… живой. Она всхлипнула, но на этот раз улыбка не исчезла. — Он умеет смеяться так, что ты забываешь обо всём плохом. Когда я была моложе, он дразнил меня «маленьким бурундуком»… а потом всегда подмигивал, чтобы я не злилась. Он умеет превращать любой момент в праздник… даже самый глупый, даже тогда, когда всё рушится, — прошептала она, улыбаясь сквозь слёзы. — Если бы ты видел его глаза, когда он смотрит на тех, кого любит… ты бы понял, какой он. Майя крепче прижала ладонь к животу. — Ты должен знать: всё, что с ним сейчас, это не потому что он плохой. Это из-за меня. Я сказала слишком много лишнего, я оттолкнула его, я не смогла поверить… — голос сорвался, и она почти зашептала, будто боялась, что малыш услышит слишком много боли. — Но твой папа заслуживает счастья. И ты будешь гордиться им, обещаю. Она не заметила, что дверь её комнаты чуть приоткрыта. В полумраке коридора стоял Шон. Его лицо было напряжённым, но в глазах — ни тени осуждения, только боль и нежность. Он не стал заходить, не стал прерывать её разговор. Просто тихо прислонился к дверному косяку и слушал. Майя в это время прошептала последнее, будто клятву: — Наш папа вернётся. Он просто не умеет по-другому. Шон закрыл глаза, и уголки губ дрогнули — между болью и гордостью. Майя молчала, прижимая обе ладони к животу. Слёзы продолжали течь, но она уже не пыталась их остановить. В комнате стояла тишина, будто весь мир затаил дыхание. И вдруг кровать чуть скрипнула — кто-то сел рядом. Майя вздрогнула и резко подняла голову. На краю матраса сидел Шон. Он не сказал ни слова — просто обнял её, прижал к себе так крепко, что она снова уткнулась лицом в его грудь. — Я… я не знала, что ты… — прошептала она сквозь слёзы. — Тсс, — мягко перебил он. Его рука легла поверх её ладони на живот, осторожно, почти благоговейно. — Ты права. Он вернётся. Потому что Джош никогда не сдаётся. Майя всхлипнула и зажмурилась сильнее. — Но если он… если вдруг не сможет?.. — голос задрожал. — Я не хочу, чтобы малыш жил с этим страхом. Шон чуть отстранился и посмотрел ей в глаза — серьёзно, твёрдо. — Тогда у него будет мама, которая сильнее любого страха. И семья, которая всегда рядом. Ты не одна, Майя. Никогда больше не одна. Она судорожно вдохнула, прижалась к нему ещё раз и шепнула: — Спасибо… папа. Шон замер, и на мгновение глаза его увлажнились. Он обнял её крепче, будто это был самый ценный подарок. — Всегда, — только и сказал он. Позже, когда Майя уснула, сжав подушку так крепко, будто та могла защитить от кошмаров, Шон тихо прикрыл дверь её комнаты. Он прошёл по коридору и вошёл в спальню. Кэти уже сидела на кровати, укладывая маленькую Эвелин в колыбель у изголовья. Свет ночника ложился мягкими тенями на её лицо. — Как она? — спросила Кэти шёпотом, поправляя одеяльце малышке. Шон опустился рядом, долго молчал, потом провёл рукой по лицу, будто скидывая с себя весь сегодняшний вес. — Она разговаривала с малышом, — наконец сказал он, глухо. — С нашим внуком. Кэти обернулась, взгляд её стал тревожным. — И?.. Шон посмотрел вниз, в пол. Голос его дрогнул: — Она просила прощения. Говорила, что всё из-за неё. Что Джош на самом деле хороший. И… пыталась объяснить ребёнку, какой у него папа. Кэти прижала ладонь к губам, глаза её увлажнились. — Боже… Шон покачал головой, сжал кулаки на коленях. — Слышать это… было невыносимо. Она винит себя. Хотя ни в чём не виновата. Кэти осторожно положила руку ему на плечо, тихо сказала: — Она взрослеет. Её боль становится… другой. Глубже. И нам придётся быть рядом, чтобы она не утонула в ней. Шон встретился с её глазами, и в них отразилась та же тревога, что и в его. — Я поклялся не дать ей пройти через то, что прошла ты. Или я. — Его голос стал твёрже. — Я сделаю всё, чтобы она не осталась одна. Кэти слабо улыбнулась, коснулась его щеки ладонью. — Ты уже делаешь. Шон вздохнул, опустил голову ей на плечо. Они сидели так молча, пока Эвелин тихо посапывала в колыбели. Шон наклонился к колыбели, погладил Эвелин по крошечной ручке. Девочка дёрнула пальцами во сне, и уголки его губ дрогнули в невольной улыбке. — Ты будешь знать только любовь, — прошептал он едва слышно. — И папа твой всегда будет рядом. Обещаю. Кэти смотрела на него, и в её глазах было столько нежности, что на миг Шон снова почувствовал себя тем мальчишкой, которого когда-то приютили Мэтьюзы. Он выпрямился, тяжело выдохнул и сел рядом с ней на край кровати. Несколько секунд они молчали, слушая ровное дыхание малышки. — Знаешь… — заговорил он медленно, подбирая слова, — Майя любит его. Это видно даже тогда, когда она старается скрыть. Кэти кивнула. — Да. И в том, как она произносит его имя. Шон провёл рукой по волосам, нахмурился. — Но она боится. Слишком. Всё время ждёт, что его заберут. Что он… исчезнет. Кэти мягко положила ладонь на его руку. — И всё равно она выбрала его. Он усмехнулся горько, но в глазах мелькнуло уважение. — Упрямая. В этом вся она. — А Джош? — тихо спросила Кэти. — Ты ведь знаешь его лучше всех. Он выдержит? Шон на миг замолчал. Взгляд его стал жёстче, словно он вспоминал недавнюю встречу. — Он сломлен… но не добит. В нём есть эта чёртова жилка, из-за которой он будет держаться. Он не сдастся. Кэти улыбнулась чуть грустно. — Значит, есть шанс. Шон кивнул, устало опустив плечи. — Да. Но, чёрт возьми, как же мне страшно. Кэти придвинулась ближе, прижалась лбом к его плечу. — Нам обоим. Она некоторое время молчала, будто что-то взвешивала. Потом осторожно, почти неслышно, произнесла: — Шон… а если Майя права? Если Джош… не вернётся? Слова повисли в воздухе, словно холодный сквозняк. Шон резко поднял голову, посмотрел на неё. Взгляд его стал твёрдым, даже жёстким. — Нет. — Он сказал это так, будто ставил точку. — Я не допущу этого. Кэти нахмурилась, но не отступила. — Ты не можешь контролировать всё. Это не зависит от нас. Шон сжал её руку сильнее, в голосе прорезалась почти больная злость: — Я слишком много раз видел, как близкие уходят. Сначала мои родители, потом… столько всего. Я не позволю, чтобы она снова осталась одна. Не позволю, чтобы этот ребёнок рос без отца. Кэти посмотрела на него долгим взглядом — и поняла: за его упрямством прячется отчаяние. Она сжала его пальцы в ответ и мягко сказала: — Тогда нам нужно держаться вместе. Потому что если он вдруг не вернётся… мы должны быть теми, кто поднимет её. Кто даст ей силы жить дальше. Шон опустил голову, провёл ладонью по лицу, будто стирая тяжёлые мысли. Потом глухо ответил: — Ты права. Но всё равно… я сделаю всё, чтобы он вернулся. Всё. Кэти придвинулась ближе и прижалась к нему. — Я знаю. В комнате снова воцарилась тишина, но в ней уже чувствовалось не только напряжение, но и хрупкое единство. Утро кануна Рождества в доме Хантеров начиналось необычно шумно. На кухне пахло корицей, гвоздикой и свежей выпечкой — Кэти ещё с рассвета поставила в духовку яблочный пирог. В гостиной Эвелин уже успела «разбудить» всех своим плачом, а Шон, растрёпанный и сонный, пытался укачивать её, одновременно спотыкаясь о коробки с гирляндами. — Ты серьёзно решил вешать это прямо сейчас? — Кэти, вытирая руки о фартук, покачала головой, но в её голосе слышалась улыбка. — Ага, — пробормотал Шон, зевая. — Чем раньше закончу, тем меньше шансов, что Огги решит помочь и завалит ёлку. Кэти рассмеялась, но тут же посмотрела на лестницу. Там, опираясь о перила, стояла Майя. В её руках была чашка с чаем, но глаза всё ещё были сонные и чуть усталые. — Доброе утро, солнышко, — тихо сказала Кэти. — Хочешь помочь с пирогом? Майя пожала плечами, медленно спускаясь. — Могу попробовать. Она села за стол, тихо поглаживая живот поверх мягкого свитера. Снаружи, за окнами, снег ложился крупными хлопьями, придавая утру ту самую атмосферу, о которой обычно снимают фильмы. Но для Майи всё это сияние казалось чужим. Шон поставил перед ней кружку какао. — Ты должна улыбнуться хотя бы ради Эвелин, — сказал он, указывая подбородком на колыбель, где малышка уже снова мирно посапывала. Майя вздохнула и слабо улыбнулась. — Я стараюсь. В этот момент дверь скрипнула, и в дом, обдав морозным воздухом, вошли Кори и Топанга с коробками в руках. Сразу за ними показалась Райли с Лукасом и Огги, который громко заявил: — У меня миссия! Я главный по украшениям! Все засмеялись, и даже Майя не удержалась, уголки губ дрогнули. Кэти махнула руками: — Отлично, тогда это будет день большой команды. Шон наклонился к Майе, слегка сжал её плечо и шепнул: — Видишь? Сегодня будет тепло. Даже если внутри пока холодно. Она кивнула, прижимая ладонь к животу. И впервые за последние дни у неё мелькнула мысль: а вдруг чудо всё-таки возможно? Дом постепенно наполнялся смехом и суетой. Огги, сбив гирлянду в клубок, пытался распутать её, одновременно распевая рождественские песни во весь голос. Райли, увлекшись, водрузила на голову мишуру, изображая ангела, и Лукас, не удержавшись, щёлкнул её по носу. Кэти раскладывала печенье на тарелки, а Кори, как всегда, слишком серьёзно относился к украшению ёлки и пытался объяснить, что «шары должны висеть симметрично». Всё выглядело, как идеальная картинка: свет гирлянд отражался в окнах, за окном кружился снег, в доме царило тепло и уют. Но для Майи этот шум становился всё тяжелее. Она сначала пыталась подыгрывать: повесила пару игрушек, помогла Огги завязать бантик. Но потом, глядя на то, как все смеются, чувствовала, как в груди что-то давит, давит всё сильнее. В какой-то момент Райли, сияя, обернулась к ней: — Смотри, как красиво! Вот ради этого стоит любить Рождество! Майя резко поставила шар на стол и почти выкрикнула: — Красиво? Как вы вообще можете радоваться?! Его нет здесь! — Голос дрогнул, но она уже не могла остановиться. — Джош сидит там, один, а вы все… делаете вид, что всё нормально! Комната замерла. Даже Огги перестал двигаться, сжав гирлянду в руках. Майя шагнула назад, глаза блестели от слёз. — Для вас это праздник. А для меня — только напоминание, что я могу его потерять. Что мой ребёнок может… никогда не увидеть своего папу. Она резко отвернулась, схватила куртку с вешалки и, прежде чем кто-то успел что-то сказать, выскочила за дверь. Тишина упала тяжёлым грузом. Райли медленно опустила мишуру, а Кори сжал губы, явно борясь с желанием броситься за ней. Но первым двинулся Шон. Он, не говоря ни слова, кинул взгляд на Кэти, и она только кивнула, будто разрешая. Дверь снова хлопнула, и холодный воздух ворвался в дом. Снег хрустел под её ботинками, дыхание вырывалось облаками пара. Майя шла быстро, почти вслепую, не разбирая дороги. Слёзы застилали глаза, пальцы дрожали, и казалось, что весь мир вокруг только давит белой пустотой. — Майя? Она вздрогнула. Голос прозвучал мягко, почти осторожно. Повернув голову, она увидела мужчину в тёмном пальто, стоявшего у фонаря. Сэм. Он шагнул ближе, но не спеша, с каким-то странным вниманием. В его глазах не было привычной холодной насмешки. Наоборот — тепло и то самое искреннее участие, которого она отчаянно ждала от других. — Ты вся дрожишь, — сказал он тихо. — Праздники — самое тяжёлое время, когда сердце болит. Я знаю. Майя уставилась на него, не веря глазам. — Что ты… делаешь здесь? — Иду по городу. — Он пожал плечами, и в его жесте не было ни капли угрозы. — Увидел тебя — не смог пройти мимо. Ты выглядишь такой… уставшей. Такой потерянной. Майя сглотнула, шагнула назад, но он не приблизился дальше. Лишь улыбнулся мягко, почти грустно. — Может, тебе стоит признать, что он не вернётся? — сказал он негромко. — Я не хочу, чтобы ты мучила себя ожиданием. Её сердце сжалось. Эти слова — словно повторение её собственных страхов. Она выдохнула: — Не говори так… Сэм опустил взгляд, кивнул. — Я бы мог сделать тебя счастливой. Каждый день. Ты бы улыбалась. Я заботился бы о тебе и о малыше. Он произнёс это так спокойно, без нажима. Майя стояла напротив него, дыхание вырывалось белыми клубами, руки сжимали края куртки, будто она удерживала себя от дрожи. Несколько секунд они просто молчали — снег медленно падал, фонарь рассыпал золотой свет на её волосы. Она выдохнула, устало и горько: — Сэм… я знаю, что виновата перед тобой. Я знаю, что обманывала тебя, что давала надежду там, где не должна была. Он смотрел внимательно, глаза будто искали в её лице малейший намёк на сомнение. Майя подняла взгляд, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала сама от себя: — Но ты должен понять. Всё это время я всегда хотела быть с ним. С Джошем. Не с тобой. Сэм слегка качнул головой, будто удар принял прямо в грудь, но не отступил. — Даже если ты решишь оставить его за решёткой на долгие годы, — продолжила она, и в её голосе прорезалась дрожь, но не слабость, а решимость, — я всё равно не буду с тобой. Я буду ждать его. Сколько бы это ни заняло времени. Сэм замер. На его лице мелькнула странная тень — смесь боли и обиды. Несколько секунд он молчал, потом хрипло спросил: — Так ты правда его любишь? Майя медленно кивнула. В горле встал ком, но она не отвела взгляд. Сэм усмехнулся, но усмешка вышла кривой, почти горькой. — Тогда что… всё это время я был просто игрой? Игрушкой для тебя? — Нет, — Майя резко замотала головой, шагнула к нему ближе, будто боялась, что он уйдёт с этой мыслью. — Нет, Сэм. Ты был настоящим. И всё, что было между нами, тоже. Я… правда пыталась. Я пыталась забыть его. Дать шанс тебе, нам. Она прижала ладонь к груди, голос дрогнул, но слова были честными: — Но я никогда не смогу. Понимаешь? Я никогда не смогу перестать любить его. Сэм смотрел на неё долго. В его глазах мелькнула боль, такая живая, что у Майи защемило сердце. — Знаешь, — сказал он тихо, — самое страшное в том, что я всё равно понимаю тебя. И всё равно люблю. Он отвернулся, шагнул прочь, оставляя за собой только хруст снега и тяжесть сказанного. Майя стояла, глядя в его спину. Снег медленно падал ей на волосы, щеки горели от мороза и от слов, которые она только что сказала. Она наконец позволила себе выдохнуть — тяжело, надсадно, будто из груди вырвали камень. — Майя! — знакомый голос заставил её вздрогнуть. Она резко обернулась — к ней быстрым шагом приближался Шон. Он остановился рядом, вглядываясь в её лицо, в глаза, блестящие от слёз. — Кто это был? — спросил он резко, и в его голосе слышалось больше тревоги, чем гнева. Майя шмыгнула носом, отвела взгляд и тихо ответила: — Сэм. Шон замер, потом нахмурился и начал её рассматривать, почти трясущимися руками, будто боялся найти синяк или след. — Он тебя не тронул? Майя, смотри на меня! Он тебя не ударил? Не хватал? Что он хотел? Она слабо покачала головой и прошептала: — Нет… не тронул. Просто… говорил. Шон выдохнул сквозь зубы, но не успокоился, пальцы всё ещё нервно касались её плеч. Майя закрыла глаза, устало прижалась к его боку, словно ребёнок, и тихо попросила: — Пошли, пожалуйста, домой. Шон кивнул. Обнял её за плечи и развернул в сторону дома, не отпуская ни на шаг, будто готов был в любую секунду прикрыть её собой. Они шли молча, только снег хрустел под ногами. Шон держал руку на её плече крепко, будто боялся, что если отпустит — она снова исчезнет куда-то в темноту. Иногда он бросал на неё короткие взгляды. — Всё хорошо? — тихо спросил он, когда они миновали поворот и впереди показался свет из окон. Майя глубоко вдохнула морозный воздух, кивнула. — Да… теперь да. Шон нахмурился, будто хотел спросить ещё, но сдержался. Только чуть сильнее сжал её плечо. Когда они вошли в дом, тепло ударило в лицо. Все были в гостиной: огонь в камине, гирлянды, запах корицы и хвои. Разговоры мгновенно стихли, когда дверь хлопнула. — Майя! — Райли первой подбежала, глаза блестели от тревоги. — Мы… мы так волновались! Кэти прижала к себе Эвелин, виновато смотрела на дочь. — Прости, милая. Мы не заметили, что тебе стало тяжело. Даже Топанга шагнула ближе, виноватая мягкость в её взгляде. — Никто не хотел, чтобы ты чувствовала себя одинокой. Майя растерянно огляделась, не зная, что сказать. И тут Лукас вышел вперёд. Его голос прозвучал тихо, но твёрдо: — Знаешь… нам всем плохо без Джоша. Не только тебе. Мы тоже скучаем, мы тоже злимся. Но мы стараемся… ради тебя, ради малыша. Ради друг друга. Просто… мы держимся, чтобы ты не видела, насколько нам самим больно. Он сделал шаг ближе, посмотрел прямо ей в глаза. — Никто из нас не может заменить его. Но каждый пытается хотя бы создать здесь ощущение, что Рождество всё ещё возможно. В комнате повисла тишина. Майя почувствовала, как горло сжало, и впервые увидела, что правда — в глазах каждого отражается та же боль, что живёт внутри неё. Только они прятали её, чтобы не сломать её ещё больше. Она дрожащим голосом прошептала: — Простите меня… И в следующий миг Райли обняла её, к ним присоединились Кэти, Лукас, потом и остальные. В центре комнаты стояла Майя, окружённая руками, теплом и заботой. И на миг ей показалось, что стены больше не давят, а дыхание становится легче. В доме снова закипела жизнь. Кто-то включил музыку — тихие рождественские песни перемешивались с вознёй и смехом. Кори, вооружившись коробкой с гирляндами, объявил: — Так! Миссия «ёлка» начинается! Кто со мной? — Только не снова, — простонала Райли, — пап, ты вечно всё запутываешь. — Я не путаю, — возмутился Кори. — Я… стратегически распределяю провода! Лукас хмыкнул и перехватил гирлянду у него из рук: — Давай, стратег, лучше держи табуретку. Огги в это время уже нырнул в коробку с игрушками, вытащил огромного плюшевого снеговика и, надев ему на голову шляпу, важно заявил: — Всё. Мистер Снеговик — главный гость вечеринки. — И куда мы его посадим? — засмеялась Кэти, укачивая Эвелин. — На почётное место! — не моргнув глазом сказал Огги и усадил игрушку прямо на кресло у камина. Майя помогала распутывать дождик, иногда только качала головой на все эти мини-драмы. Но губы её уже тронула слабая улыбка. Она чувствовала: это не притворство. Пусть на короткое время, но стало чуть легче. Топанга, поправляя звезду для верхушки ёлки, напомнила вслух: — Ребята, не забывайте, что завтра приедут родители Кори. Кори чуть замер, сделал вид, что не слышал, но Топанга посмотрела на него строго, и он обречённо вздохнул: — Ладно-ладно. Я рад! Правда рад. Просто… маме опять всё будет «не так». — Ну, — вмешался Шон, усмехнувшись, — зато у них будет шанс познакомиться с внучкой. И посмотреть на дочку их племянника. Все переглянулись, и в комнате на мгновение стало тише. Даже музыка будто стихла. Кэти аккуратно прижала Эвелин ближе, а Майя невольно коснулась живота ладонью. Тепло этой фразы оставило след внутри. — Знаете, — сказала Райли, снова беря гирлянду, — завтра будет очень важный день. И мы должны сделать так, чтобы он запомнился. Чтобы здесь было… настоящее Рождество. — Согласен, — кивнул Кори, — даже если половину игрушек придётся вешать вверх ногами. Огги уже держал в руках коробку с конфетами и победно крикнул: — Тогда я отвечаю за дегустацию! Все засмеялись. И среди этого смеха, в хаосе коробок, огоньков и запаха корицы, Майя поймала себя на мысли: может, всё-таки Рождество ещё возможно. Даже если часть её сердца всё ещё в холодных стенах камеры. День ускользал незаметно. Пока мужчины возились с гирляндами и огнями на крыльце, Топанга с Кэти колдовали на кухне — ароматы ванили, корицы и свежего печенья заполняли дом. Шон с Кори спорили, как лучше закрепить венок на двери, а Огги в это время тихо таскал с противня печенье, делая вид, что «проверяет на безопасность». — Если мы завтра что-то не найдём, — предупредила Топанга, строго глядя на него, — то это будет на твоей совести, Огги Мэтьюз. — Я герой, — с полным ртом ответил тот. — Беру удар на себя. Смех снова прокатился по дому. Даже Майя, которая сначала только молча помогала, к вечеру уже не раз улыбалась по-настоящему — то на шутки Лукаса, то на очередное ворчание Кори. Когда огоньки на ёлке зажглись ровным сиянием, все собрались в гостиной, будто специально, чтобы просто посмотреть, как красиво. Это был тот редкий миг тишины, когда каждый мог почувствовать — они вместе. Позднее, уже ночью, дом затих. Кэти уложила Эвелин, Шон ушёл звонить по делам, а Кори с Топангой остались проверять список дел на завтра. Майя стояла у себя в комнате, выбирая пижаму, когда дверь приоткрылась и заглянула Райли. — Можно к тебе? — спросила она, держа в руках подушку. — Конечно, — кивнула Майя, слабо улыбнувшись. — Что, кровать дома показалась слишком одинокой? — Нет, — Райли положила подушку на кровать рядом. — Просто я подумала… вдруг тебе захочется сегодня не быть одной. Майя сначала хотела возразить, но потом выдохнула и тихо сказала: — Спасибо. Они улеглись рядом, свет в комнате выключили, только огоньки гирлянды на окне мягко мерцали. — Знаешь, — прошептала Райли, поворачиваясь к ней, — завтра будет особенный день. И как бы тяжело ни было, я хочу, чтобы ты запомнила его тёплым. Майя всмотрелась в потолок, прижимая ладонь к животу. — Я просто… боюсь, что однажды проснусь, а ждать уже не будет смысла. Райли протянула руку, коснулась её ладони. — Смысл есть всегда. Потому что он — часть тебя. И часть малыша. Майя сжала губы, чтобы не расплакаться, и тихо прошептала: — Иногда я думаю, что если бы не ты, я бы уже не справилась. — Ну и хорошо, что я здесь, — улыбнулась Райли, чуть сильнее сжимая её руку. — Мы справимся. Вместе. Они замолчали, слушая, как за стеной потрескивают дрова в камине. И в этой тишине тревога внутри Майи впервые за день чуть притихла. Тюремная ночь была вязкой и тёмной. В коридоре лениво щёлкали шаги дежурного, изредка глухо хлопала дверь. Джош сидел на койке, спиной к холодной стене, и вертел в руках одну из фотографий, ту, где Майя держала ладонь на животе. Он провёл пальцем по её лицу, словно мог стереть усталость с её глаз, и глухо пробормотал: — Держись, девочка моя… я должен всё вытерпеть, лишь бы он не добрался до тебя. В груди защемило, в его взгляде не было паники. Только твёрдое решение и тихая, упорная любовь. Майя сидела на краю кровати, свет от телефона освещал её лицо. Пальцы быстро бегали по экрану. Райли, уже устроившаяся под одеялом, сонно приподняла голову: — Эй, что ты там делаешь? Майя вздрогнула, но не ответила. Райли подползла ближе, обняла её со спины и заглянула в экран. На губах появилась лёгкая улыбка. — Ты правда пишешь ему? Майя недовольно надула губы. — Да. И это не смешно! — Прости, — сразу сказала Райли, крепче прижимая подругу к себе. — Я не хотела тебя обидеть. Майя выдохнула, чуть прикрывая глаза, и шепнула: — Просто так легче… Знать, что где-то там он услышит хотя бы мои слова. Маленькая возможность сказать ему что-то… пусть даже он никогда не прочтёт. Райли уткнулась ей в плечо, обнимая сильнее. — Но это значит, что он всё равно рядом. В каждом твоём слове. Майя тихо улыбнулась сквозь слёзы, посмотрела на экран и набрала ещё одно короткое сообщение: «Мы ждём тебя. Я и наш малыш». Она не нажала «отправить» — просто сохранила черновик и спрятала телефон под подушку. Улеглась рядом с Райли, которая уже почти спала, обняв её за талию, как в детстве, когда боялась кошмаров. В комнате было тихо, только мерцали огоньки гирлянды на окне. Майя закрыла глаза, одной рукой машинально прижимая телефон под подушкой, другой — гладя свой живот. Вдохнула глубоко, и сквозь сон шепнула почти неслышно: — Мы ждём его… мы обязательно дождёмся. Райли что-то невнятно пробормотала, сильнее прижимаясь к ней, и в этой тёплой тесноте вдруг стало легче дышать. Джош сидел на койке, хмурясь от боли в рёбрах. Каждое движение отзывалось ломотой, а лицо саднило от ссадин, так и не успевших толком затянуться. Он раздражённо чертыхнулся, достал сигарету из кармана и закурил, щурясь в тусклый свет. Дверь тихо скрипнула, и в щёлку заглянул Виктор. — Ты ещё не спишь? — С этими рёбрами? — хрипло усмехнулся Джош, выпуская дым. — Какой там сон. Виктор зашёл, прикрыл дверь и поставил на столик маленький пакет. — Жена нашла у меня в куртке сигаретную пачку. Сказала: «Хоть мазь возьми ему, если курить не отучил». — Он слегка пожал плечами. — Вот. Джош замер. В пакете действительно был маленький тюбик с обеззараживающей мазью, чистая тряпица и металическая зажигалка с выгравированным деревом в середине. Он провёл пальцем по металлу, будто не верил, что это для него. — Виктор… зачем? — Ты выглядишь хуже, чем я после армии, — буркнул охранник, садясь рядом. — А у меня там была настоящая война. Джош хмыкнул, но уголки губ дрогнули. Он убрал мазь под матрас, прокрутил в руках новую зажигалку и закурил. — Ты знаешь, это чертовски странно. Сидеть в камере и получать рождественские подарки. Виктор посмотрел на него серьёзно. — Просто… не вздумай сломаться. Понял? Не дай им забрать у тебя всё. Они замолчали. В воздухе висел табачный дым, пахло железом и чем-то почти домашним — тушёным мясом, которое ещё недавно согревало руки Джоша. Он прикрыл глаза, выдохнул: — Спасибо, Виктор. Ты даж