Часть 114

Бриггс задержался у двери всего на секунду — будто хотел что-то добавить, но не нашёл слов. Потом просто кивнул и вышел. Когда дверь за детективом закрылась, в квартире будто стало слышно, как тикали часы на стене. Майя стояла, не двигаясь. Плечи дрожали. Слёзы всё же покатились — тихо, беззвучно, словно сама она удивлялась, что плачет. Джош шагнул ближе, осторожно обнял её одной рукой. Его пальцы легли на её спину, тёплые, немного неуверенные. — Эй… — прошептал он, — не плачь. Она всхлипнула, закрывая глаза. — Он… он правда мёртв?.. — голос был тонкий, ломкий, будто детский. Джош поджал губы, кивнул. — Да. Она резко выдохнула, уткнувшись в его грудь. Слёзы промочили ткань футболки, и её пальцы машинально сжались, зацепившись за него — будто хотела утонуть в этом прикосновении, и одновременно — удержать себя от падения. Боль от нажатия на рёбра пронзила Джоша, но он не сказал ни слова. Просто притянул её ближе. Он чувствовал её тепло, слышал её тихие всхлипы. И внутри всё было перемешано — странная жалость к ней, к этому мальчишке, к себе. Он понимал, почему она плачет. И всё равно где-то глубоко, неприятно, тянуло что-то острое — ревность, отголосок того, что этот человек всё-таки был частью её. Майя всхлипывала всё тише. — Я… не думала, что буду плакать, — прошептала она, — просто… всё это… Джош провёл ладонью по её волосам. — Это нормально, — тихо сказал он. — Просто… отпусти. Она кивнула, не поднимая взгляда. Он прижал её чуть сильнее, глядя поверх её плеча в пустоту гостиной — и впервые за долгое время не знал, что чувствует. Он гладил её по волосам, по спине — осторожно, стараясь не говорить ничего, дать выгореть этой буре. Чувствовал, как слёзы впитываются в ткань его футболки. Его подбородок упёрся ей в макушку, он закрыл глаза. Сначала просто стоял так — молча. А потом всё же позволил себе вдохнуть её запах, будто от этого могло стать легче. Через пару минут Джош осторожно отстранился. — Сейчас, — тихо сказал он. Майя не стала спрашивать, куда он идёт, просто осталась стоять, чуть покачиваясь, будто всё вокруг плывёт. Он вернулся через минуту со стаканом воды. Она уже сидела на полу, у стены, поджав колени и обняв их руками. Взгляд стеклянный, ресницы слиплись от слёз. Джош прокряхттев от боли присел рядом, протянул стакан. — Пей, — тихо. Она взяла, но не сразу начала пить. Несколько секунд просто держала в руках, глядя в одну точку, потом всё-таки сделала пару глотков. Горло сжалось, и она с трудом проглотила воду. — Я как то не хочу в это верить, — прошептала наконец. — Просто… не могу. Джош молчал, смотрел на неё сбоку. — Он был… не таким плохим, как казалось, — голос дрожал, но она продолжала. — У него были эти… вспышки. Да. Но между этим — он мог быть добрым. Она выдохнула и опустила голову, уткнувшись лбом в колени. — Если я болела, он всегда приносил пирог с повидлом. Лёгкая, болезненная улыбка мелькнула на её лице. — Терпеть не могу повидло. Но в такие моменты я думала, что все совсем не плохо, может, что то и получится. Что он просто… злой от боли, не от природы. Джош опёрся локтями о колени, сцепил пальцы. Старался больше не смотреть на неё — просто слушать. Он знал: любое неверное слово сейчас может ранить. Даже молчание давалось тяжело — оно давило в груди сильнее, чем боль от рёбер. — Майя, — тихо сказал он, когда пауза затянулась. — Ты не обязана оправдывать его. — Я и не оправдываю, — она подняла глаза, полные слёз. — Просто… не могу ненавидеть.  Телефон завибрировал на столе — коротко, настойчиво, и тут же снова. Джош с усилием выдохнул, встал, вытер ладонью лицо и ответил. — Да, Топанга, я знаю. — Голос у него был глухой, ровный, как будто без интонаций. — Да, детектив только что ушёл… Он слушал, потом перебил: — Нет, я не знал, что он решит вдруг умереть, — произнёс сухо, устало, и, услышав собственные слова, закрыл глаза. В это время Майя тихо пробралась к стойке, стояла спиной к нему. Тихо наливала воду, глядя на прозрачный поток, будто это помогало не думать. Она сделала глоток. Потом второй. И вдруг… просто застыла. Его фраза ударила будто физически. «Решит вдруг умереть…» Она не услышала остального. Только эти слова зазвенели в ушах. Стакан дрогнул в её пальцах — и выскользнул. Хрупкое стекло ударилось о плитку, разлетелось на осколки. Глухой звук, звон, потом тишина. — Майя? — Джош сразу обернулся, прервав разговор. — Майя? Она стояла бледная, с дрожащими губами, всхлипывая так тихо, будто боялась спугнуть воздух. — Джош… Он тут же положил телефон на стол, шагнул к ней, морщась от боли в рёбрах. — Девочка моя, тихо. — Он осторожно взял её за плечи, отодвинул от разбитого стекла. — Осторожно, не наступай… Она спрятала лицо в ладонях. Он обнял её, прижав к себе, ощущая, ее мелкую дрожь. На полу блестели осколки стакана и тонкая дорожка воды, отражавшая свет люстры из гостиной. Всё было так по-домашнему — и так неправильно. — Он мёртв, Джош, — выдохнула она, и в голосе что-то сорвалось. — Он… мёртв. Она стояла, бледная, глаза полные слёз, пальцы дрожат. Джош смотрел на неё, чувствуя, как внутри медленно сворачивается что-то тёмное. Каждая её слеза будто напоминала, что она плачет — не из-за боли, не из-за страха, а из-за него. Из-за Сэма. Его челюсть чуть напряглась. Он вдохнул, попытался удержать спокойствие, но слова всё равно вышли с хрипотцой, сквозь стиснутые зубы: — Майя… хватит. Она подняла взгляд — глаза в красных обводах, будто не сразу поняла, что он сказал. — Что? — Я сказал, хватит, — повторил он, ровно, но в голосе сквозило раздражение, боль и ревность, смешанные в один тяжёлый ком. — Тебе нельзя нервничать. Она всхлипнула, покачала головой: — Джош, ещё вчера я видела его… вот так же, как тебя сейчас, — она провела рукой в воздухе, будто очерчивая его фигуру. — А сегодня его больше нет… Эти слова будто ударили. Мир вокруг на секунду замер. Он вскинул на неё взгляд, непонимающий, нахмуренный. — Что значит — видела на улице? — голос стал ниже, настороженней. Майя подняла глаза, чуть растерянная. — То и значит, Джош. Я его случайно встретила. Он выпрямился, будто напрягся всем телом. — Вчера? — тихо, но с нажимом. — Утром… — Она моргнула, будто пытаясь понять, к чему он клонит. — Мы просто столкнулись не далеко от моего дома, посреди улицы. Джош провёл ладонью по лицу, не отводя взгляда. — И ты мне этого не говорила, — сказал он глухо, больше утверждая, чем спрашивая. Майя чуть раздражённо выдохнула, не понимая, почему его это так задело. — Потому что не считала нужным! Что я должна была сказать? “Я видела Сэма”? Джош, я даже не знала, что это важно. Он смотрел на неё всё так же — хмуро, настороженно, с каким-то внутренним холодом в глазах. — Для меня это важно, — сказал он тихо. — Он мог подойти. Мог сказать что-то. Мог… — он не договорил, дыхание стало неровным. — навредить тебе Майя…. Майя медленно покачала головой, губы дрогнули. — Господи Джош… он просто прошёл мимо, — сказала она, уже мягче. — Да, мы говорили, но немного. Он вскинул взгляд. — Говорили? Она на секунду замялась. — Он сказал, что я могла бы быть счастлива с ним, — проговорила осторожно. — А я… ответила, что счастлива с тобой. Джош молчал. Просто смотрел на неё — долго, пристально, будто пытаясь расслышать за словами что-то ещё. Потом тихо, почти без выражения: — И часто ты его так видела? Майя резко подняла взгляд. — Нет, не часто, Джош! — выдохнула с надрывом. — Какое это теперь вообще имеет значение? Он мёртв! — голос сорвался, и она снова заплакала, уже не сдерживаясь. Джош выдохнул тяжело, будто воздух вдруг стал гуще. Всё внутри стянулось — от усталости, боли, чувства вины, ревности, тревоги. Он опёрся рукой о столешницу, пытаясь перевести дыхание — и тут же вскрикнул: — Чёрт! — выругался он сквозь зубы, отдёргивая ладонь. На коже — тонкая царапина, капля крови. Он опёрся не куда-то, а прямо на один из осколков разбитого стакана. Майя вздрогнула, тут же подошла к нему: — Джош! Он отмахнулся, стирая кровь пальцем. — Ничего страшного… пустяки, — выдохнул хрипло. — Просто… не туда опёрся. Майя, всхлипывая, потянулась за его рукой, аккуратно что бы разглядеть рану, посмотрела на него снизу вверх — глаза полные вины и слёз. — Прости, — прошептала она. — Я не хотела… Он покачал головой, с трудом выдохнув, глядя на неё уставшим, тёплым, но всё ещё настороженным взглядом. — Не ты. Ты не виновата. Просто… давай не будем больше говорить о нём. Ладно? Она кивнула, молча, и тихо прижалась лбом к его груди. Он сжал её плечи, закрывая глаза — боль в рёбрах отзывалась с каждым вдохом. Голос стал низким, ровным, почти усталым: — Есть ещё что-то, чего ты не рассказала? Майя покачала головой, вытирая ладонью щёки. — Нет. — Голос дрожал, но она говорила честно. — Это был единственный раз, когда мы разговаривали. Джош смотрел на неё ещё пару секунд, потом кивнул коротко. — Хорошо. Тишина между ними снова легла плотной, гулкой стеной. И вдруг — телефон снова завибрировал на столе. Экран мигнул именем Шон. Джош тяжело выдохнул, глянул на Майю и, не говоря ни слова, взял трубку. — Да, Шон… — отозвался глухо, уже идя к балконной двери. Майя стояла посреди кухни, слушала, как хлопнула дверь, и как сразу после этого снаружи зажёгся табачный огонёк. Она закусила губу, тихо, почти беззвучно всхлипнула, и, опустившись на корточки, начала собирать осколки. Пальцы дрожали — не от страха, а от какой-то глухой усталости. Каждый звонкий кусочек, каждый блеск стекла в её ладонях будто говорил: осторожно, всё слишком хрупкое. Из-за балконной двери доносился приглушённый голос Джоша — короткие фразы, глухие ответы, и шорох ветра. Майя молча положила последние осколки в мусорное ведро, выпрямилась, опёрлась на стойку и закрыла глаза. Всё вокруг стихло. Только шум улицы снизу и тихое потрескивание сигареты за стеклом. Джош вернулся с балкона, тихо закрыв за собой дверь. От него пахло холодом, ночным воздухом и легким табачным дымом. Он остановился, просто стоял, глядя на Майю. Она подняла глаза. Большие, влажные, покрасневшие. На щеках следы слёз, на губах — дрожь. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Молчание висело между ними плотным, как воздух перед дождём. Джош первым отвёл взгляд. Шагнул в сторону ванной, не сказав ни слова. Из-за двери послышался шум воды. Майя подошла ближе, остановилась в дверях, облокотившись плечом о косяк. — Я убрала осколки, — тихо сказала она, словно оправдываясь. Он кивнул, не оборачиваясь. — Хорошо. Вода стихла. Джош поднял голову к зеркалу, ополоснул лицо холодной водой. На мгновение стиснул зубы — боль в ребрах резанула, и он коротко втянул воздух сквозь зубы. Майя заметила это. — Может, выпьешь обезболивающее? — спросила она негромко, с тревогой. Он вытер лицо полотенцем, повернулся к ней. Взгляд спокойный, чуть усталый. — Всё нормально, — ответил просто. Положил полотенце на раковину, провёл рукой по волосам. — Пойдём спать. Майя стояла пару секунд, будто решая — сказать ещё что-то или промолчать. Потом лишь кивнула, оттолкнулась от дверного косяка и пошла за ним, босиком, тихо, чтобы не разбудить тишину, которая наконец-то вернулась в дом. Джош медленно опускается на кровать, сдерживая каждый вдох, чтобы не застонать. Но всё же звук вырывается — глухой, низкий, будто где-то глубоко под рёбрами. Джош крепко сжимает зубы, ладонью касается груди, чувствуя, как будто боль откликается даже на биение сердца. Майя уже сидит на кровати — босая, в его футболке, колени подтянуты к груди. Смотрит на него — тихо, без слов, но в её взгляде тревога, вина и нежность, которые невозможно скрыть. Он выдыхает, долго, будто выгоняя из себя остатки напряжения, потом открывает глаза и смотрит прямо на неё. Мгновение тянется, и вдруг он чуть приподнимает руку, ладонью едва заметно делает жест — иди сюда. Майя не говорит ни слова. Просто тихо двигается к нему, медленно, осторожно, будто любое лишнее движение может снова разбить этот хрупкий покой. Залезает под одеяло, ложится рядом, и аккуратно, почти нерешительно, прячется у него под боком. Джош опускает руку ей на плечо, пальцами проводит по волосам. Его дыхание становится ровнее. Она прижимается ближе, уткнувшись носом в его грудь, чувствуя знакомый запах — кофе, мята, и что-то только его. — Всё будет хорошо, — шепчет он почти беззвучно, не открывая глаз. Она кивает. Тишина. Только дыхание. Ночь была почти неподвижной. Слабый свет от фонаря за окном тонко резал темноту, полосами ложась на кровать. Джош спал беспокойно. В какой-то момент его дыхание сбилось — и он проснулся. Сначала не понял, что его разбудило. Потом услышал: тихие, едва уловимые всхлипы. Майя. Она лежала к нему спиной, уткнувшись лицом в подушку. Но плечи мелко дрожали. Он чуть пошевелился, ребра болезненно откликнулись, и Майя тут же застыла. Будто испугалась быть пойманной. Джош закрыл глаза, стиснул челюсть. — Ты спишь? — тихо спросил он, не двигаясь. Ответа не последовало. Только короткий, сбивчивый вдох. Он выдохнул, едва слышно, опустил взгляд, потом осторожно сел, стараясь не издать ни звука. Боль в ребрах кольнула, но он не обратил внимания. Медленно поднялся, вышел. За дверью послышалось глухое шуршание — он достал сигарету. Запах табака пробился в спальню спустя несколько минут — резкий, тёплый, знакомый. Майя прижала ладонь к лицу, торопливо стирая слёзы, шепча себе под нос что-то успокаивающее. Она не хотела, чтобы он видел. Не хотела снова делать больно. Когда он вернулся, было уже тихо. Он не сказал ни слова. Просто лёг рядом, аккуратно, как будто боялся потревожить её дыхание. От него пахло холодом и дымом, и этот запах почему-то заставил её сжаться сильнее. Она не шевелилась. Он тоже. Они оба не спали ещё долго, слушая, как за окном редкие снежинки ударяются о стекло — так же тихо, как падают слова, которых они не решаются сказать друг другу. Утро пришло медленно — не солнечное, а тусклое, как будто само не решалось войти в квартиру, где ночь оставила следы на обоих. Снег за окном падал лениво, мягко, как пушистая вата, и всё вокруг казалось чуть приглушённым — даже дыхание, даже тишина. Джош открыл глаза первым. Тело ныло, особенно ребра, но боль была как будто притуплена — или просто рядом с Майей уже не казалась такой резкой. Она спала, уткнувшись лбом в его плечо. Под глазами — тени, на ресницах следы слёз. Он осторожно провёл пальцами по её волосам, не будя, просто коснулся. Почувствовал, как она чуть дёрнулась во сне, будто узнала его прикосновение. Он улыбнулся — устало, но по-настоящему. Потом медленно выдохнул, с трудом поднялся с кровати, стараясь не потревожить её. Пошёл на кухню, налил себе кофе. Глотнул, морщась — горячо. Но именно это немного вернуло ощущение жизни. Минут через десять он услышал мягкий шорох — Майя появилась в дверях спальни, босиком, в той же его футболке. Волосы растрёпанные, взгляд немного потерянный. — Ты не разбудил, — сказала она, голос хрипловатый от сна. — Не хотел, — ответил Джош спокойно, не поднимая глаз от кружки. — Ты спала впервые за сутки. Она подошла ближе, облокотилась на стойку. — Не сильно болит? — Терпимо, — усмехнулся он, — хуже, когда ты начинаешь бегать по квартире в три часа ночи. Она чуть улыбнулась — впервые за утро. — Я не бегала, — тихо ответила. — Просто… не могла заснуть. Он поднял на неё взгляд. — Я знаю. Майя кивнула, подошла ближе, взяла из его рук кружку, отпила маленький глоток. — Горячий. — Предупреждал. — У тебя вечно всё горячее, — пробормотала она, и уголки его губ чуть дрогнули. Тишина снова легла между ними, но уже не давила — просто была. Майя поставила кружку, подняла глаза: — А ты спал хоть немного? — Нет, — честно ответил он. — Но это неважно. Он подошёл ближе, аккуратно, чтобы не напрячь ребра. Коснулся её щеки ладонью — медленно, осторожно. — Все будет хорошо. — Думаешь? — спросила она тихо. — Надеюсь, — ответил он. — Мы есть. И это уже достаточно. Она смотрела на него долго, и в её взгляде впервые за долгое время не было ни страха, ни вины — только тёплая, уставшая любовь. Она кивнула. Кухня пахла тостами и жареными яйцами. Майя, закусив губу, стояла у плиты — машинально мешала яичницу, будто хотела хоть чем-то заполнить тишину, пока Джош в душе. Сковорода шипела, радио вполголоса бубнило о погоде, когда в дверь раздался резкий, требовательный стук. Майя вздрогнула. Секунда — и снова стук, громче. Она бросила взгляд на дверь, вытерла руки о полотенце, пошла открывать. На пороге — Топанга. Бледная, с горящими глазами, без пальто, будто прибежала сюда бегом. — Где он? — выпалила она с порога. — В ванной, — растерялась Майя. — Что-то случилось? — Случилось, — рявкнула Топанга, входя в квартиру и захлопывая за собой дверь. — И очень даже. Джош вышел буквально через минуту — мокрые волосы, футболка, усталый взгляд. — Что происходит? Топанга развернулась к нему, как гроза. — Происходит то, что ты, идиот, вляпался в историю, которая может оставить тебя без гроша и без будущего! Он не шелохнулся. — Доброе утро, Топанга. — сказал он, хотя уже по выражению лица знал — хорошим это утро уже не будет. — Не начинай, — отрезала она. — Я только что говорила с детективом. На счетах Сэма нет ни цента из того миллиона, что ты ему отдал! Никаких следов. — И? — ровно спросил Джош. — И если мы не найдём, куда он их дел, — ты остаёшься с долгом! — её голос срывается, почти трещит. — С долгом, Джош! А у Майи — ребёнок! - кричала она, указав на девушку и ее живот - Твоя семья, твоё будущее, ты вообще об этом думал, когда подписывался под этим безумием?! Он выдохнул. — Я знал, на что иду. — Знал?! — она резко шагнула к нему. — Ты понятия не имел, что этот подонок сделает с деньгами! Ты доверился шантажисту! — У меня не было выбора, — глухо ответил Джош. — У тебя всегда есть выбор! — выкрикнула Топанга. — Просто ты снова решил, что один всё потянешь. Что сделаешь хорошо всем, а потом… потом разберёшься! Майя молча стояла у стойки, не зная, куда себя деть. Рука непроизвольно легла на живот — будто в попытке защитить малыша от громких голосов. — Топанга… — начала она тихо. — Он просто… — Я знаю, — перебила та, глядя на неё мягче. — Я знаю, Майя. Он хотел как лучше. Потом снова повернулась к парню — голос стал ниже, но твёрже: — Но теперь ты в долгу, Джош. И если эти деньги не найдут — ты будешь расплачиваться годами. Джош кивнул. — Значит, буду. — Ты даже не представляешь, сколько это займёт. — Она вздохнула, вдруг осев на стул. — Я просто не понимаю, как ты мог… — Потому что не мог иначе, — спокойно ответил он. Повисла тишина. Только сковорода шипела на плите, да где-то вдалеке проехала машина. — С директором я поговорю, — наконец сказал Джош. — Это мой долг, не твой. Топанга устало провела рукой по лицу. — Господи, Джош… Ты хоть понимаешь, что если он потребует вернуть всё сразу, тебе придется взять кредит и тогда, вам придётся жить на одних макаронах? — Значит, будем есть макароны, — усмехнулся он, без радости. Майя не выдержала, подошла ближе, положила ладонь ему на плечо. — Мы справимся, — тихо сказала она. Он посмотрел на неё, и на секунду в глазах появилась теплая искра. — Конечно справимся. Топанга покачала головой, уже мягче, но всё ещё со злостью под кожей: — Только попробуй, Джошуа Мэтьюз. И, пожалуйста, в следующий раз позвони мне, и прислушайся ко мне! Прежде чем решать судьбу своей семьи. Она развернулась, хлопнула дверью. Майя и Джош остались в кухне. Он стоял у стойки, уставший, с мокрыми волосами и теми самыми глазами, в которых жила тишина после шторма. Она тихо вздохнула, посмотрела на него. — Она права, ты знаешь? Он кивнул. — Знаю. Но если бы пришлось, я сделал бы то же самое. После ухода Топанги квартира будто выдохнула. Воздух снова стал тихим — слишком тихим. Джош стоял у дивана, стянув футболку, перетягивал ребра свежим бинтом. Каждый вдох отдавался тупой болью — как напоминание о том, через что они прошли. Он делал всё методично, с привычной упрямой точностью, не глядя на Майю. Она, казалось, снова вернулась к своей роли «мирного утра»: у плиты, с заправленными за ухо волосами, с ложкой в руке. Но плечи чуть дрожали. На плите булькала каша, в сковородке шипела яичница, запах ванили и кофе заполнял кухню. Жизнь продолжала идти — как будто можно было просто вот так встать и варить завтрак, когда вчера умер человек, а сегодня рухнула их уверенность в завтрашнем дне. Тишину разорвал звонок телефона. Майя машинально потянулась к столешнице, взглянула на экран — Райли. — О, — выдохнула она и нажала на громкую связь, бросая взгляд на Джоша. — Привет, Райлс. — Золотце! — раздался возбуждённый голос подруги. — Я только что всё узнала! Маме мне рассказала — боже, вы в порядке? Майя чуть растерялась: — Да, вроде да. — Я не представляю, как всё это тяжело… — Райли говорила быстро, искренне, по-дружески. — Я просто не могла не позвонить. Майя кивнула, даже улыбнулась уголками губ, хотя сердце будто скользило вниз. — Спасибо. Правда. — И ещё… — голос Райли вдруг понизился, стал почти шёпотом. — Я узнала, что похороны Сэма завтра утром. Ты уверена, что хочешь пойти? Майя словно дернулась, как от удара. Всё, что было в руках — ложка, полотенце — посыпалось на столешницу. Она метнулась к телефону, мгновенно сняла громкую связь, прижав устройство к груди. Но было поздно. Джош уже стоял у дивана, с замершими руками и бинтом, свисающим с ребер. Он смотрел на неё. Без слов. Без выражения — но в его взгляде было всё: тревога, недоумение, что-то ледяное и горячее одновременно. Майя, не поднимая глаз, тихо сказала в трубку: — Райли, я перезвоню. — Только не говори что мой дядя все услышал? — донеслось с той стороны. Но она тут же сбросила звонок. Тишина. Джош медленно опустил руки. Бинт соскользнул на пол. — Похороны, — глухо произнёс он. — Ты собиралась идти? Майя стояла спиной к нему, опираясь ладонями о столешницу. — Я не знаю, Джош. — Но думала об этом. Она повернулась. Взгляд — усталый, растерянный. — Он был частью моей истории… частью всего, через что мы прошли. Не просто врагом. Не только. — Майя, — тихо сказал он, — этот человек шантажировал нас. Меня. Хотел тебе навредить, давил и поднимал руки. Она кивнула. — Я знаю. — Тогда зачем? Майя сглотнула, выдохнула — еле слышно: — Потому что… он всё равно был живым человеком. И теперь его нет. Он смотрел на неё долго. Плечи дрогнули — не только от боли в ребрах, а от чего-то, что в груди уже давно клокотало. Потом коротко, глухо сказал: — Ясно. Майя прикусила губу. — Ты… пойдёшь со мной? — спросила она неуверенно, почти шепотом. — Нет, — отрезал он. Бинт в его руках вдруг перестал слушаться. Он дернул, неудачно — тот перекрутился, скользнул по коже. Джош выдохнул сквозь зубы, сорвал всё к черту и бросил на диван. Майя вздрогнула от резкости его движения, шагнула ближе: — Давай я помогу. Он мотнул головой, глядя куда-то мимо. — Не нужно. Всё равно не помогает. Она хотела что-то сказать, но не смогла. Он стоял, дышал тяжело, чуть прерывисто — будто каждое слово давалось усилием. На скулах ходили тени, взгляд упирался в пол, но видно было — внутри всё кипит. И ревность. И злость. И какая-то горькая бессилие, что он не может ни защитить её, ни запретить ей скорбеть о человеке, который причинил столько боли. Майя тихо выдохнула. — Джош… — Всё нормально, — коротко бросил он, не поднимая глаз. — Просто… Он осёкся, глухо хмыкнул, будто не знал, как закончить. — Просто не трогай, ладно? Она кивнула, медленно, неуверенно. Постояла секунду, потом развернулась, вернулась к плите. Джош вышел на балкон, закрыв за собой стеклянную дверь. На улице было холодно — тот самый сухой утренний мороз, который щиплет за щеки и делает дыхание видимым. Сигарета тлела в пальцах, дым таял в воздухе. Он смотрел вниз, на город, но видел только собственные мысли — густые, серые, сбившиеся в ком. Когда вернулся, в квартире пахло кофе и яичницей. Майя стояла у стола, расставляя тарелки. Волосы собраны кое-как, глаза чуть припухшие, но всё равно — светлые, мягкие, родные. — Садись, — сказала она тихо, будто стараясь не задеть воздух. Он послушно сел напротив, чуть морщась, опираясь на ребра. Вилка в её руке звякнула о тарелку, она бросила взгляд на него поверх стола. — Курить на голодный желудок вредно, — сказала просто, без осуждения, но с тем тоном, в котором слышалось забота. Он молчал пару секунд. Смотрел на еду, потом на неё. — Ничего страшного, — тихо ответил, будто сам себе. Она приподняла брови. — Меня от запаха сигарет тошнит. Он застыл, глядя прямо на неё. Взгляд — усталый, но в нём мелькнуло что-то вроде понимания. Он коротко кивнул, сдавленно усмехнулся уголком губ. — Хорошо, — сказал он тихо. — Постараюсь бросить. Она на секунду улыбнулась — чуть, едва заметно. Потом взяла чашку, сделала глоток кофе, и на мгновение всё стало спокойным. Просто они. За столом. Без слов. И между ними — крошечная искра нормальности, которой им обоим так не хватало. Майя осторожно поводила вилкой по тарелке, не поднимая глаз. Тишина растянулась — гулкая, вязкая. Только где-то за окном проехала машина. — Джош… — тихо, почти шёпотом. Он поднял взгляд, не торопясь. — Что? Она сглотнула, неуверенно посмотрела на него. — Я думала… насчёт похорон. Я всё-таки пойду. Вилка в его руке застыла на полпути. Пару секунд он просто смотрел на неё, будто взвешивал каждое её слово. — Зачем? — спросил наконец. Голос низкий, ровный, но с той особой хрипотцой, которая выдаёт злость, сдерживаемую из последних сил. — Потому что… это правильно, — прошептала она. — Как бы всё ни было. Он был частью… — она запнулась, — прошлого. Он отвёл взгляд. Долгий выдох. Вилка звякнула о фарфор, он аккуратно положил её на край тарелки. — Спасибо, — сказал коротко, почти без интонации. — Я наелся. И встал. На секунду задержался у стола — словно хотел что-то добавить, но не стал. Потом просто пошёл в сторону гостиной, прихрамывая, стараясь не слишком явно держаться за рёбра. Майя осталась сидеть, глядя на его тарелку. Пар от кофе всё ещё поднимался между ними — тонкой, хрупкой дымкой. — Ты злишься! — выкрикнула она с места, голос дрогнул, будто ударился о стену. Джош обернулся. — Нет, Майя, я не злюсь, — сказал он, слишком спокойно, слишком ровно, чтобы это звучало правдой. — Тогда почему ты не ел? — Я же сказал, я сыт! — резко, громче, чем хотел. Повисла секунда — та самая, когда тишина становится гуще воздуха. Он провёл ладонью по лицу, будто стирая раздражение, но голос всё равно дрогнул: — Хочешь идти на похороны — иди. Я при чём? Майя замерла, словно эти слова ударили сильнее, чем крик. Она открыла рот, чтобы ответить — и тут дверь хлопнула так, что по полу прокатился звон посуды. — Вот чёрт... — пробормотал кто-то с порога. Шон. Без куртки, с измятым лицом и таким видом, будто всю ночь спорил сам с собой. — Вы тут… живы вообще? — спросил он, бросив взгляд сначала на Джоша, потом на Майю. — Потому что у вас тут атмосфера… как на допросе. — Без стука, как обычно, — буркнул Джош, отводя взгляд. — Да ладно тебе, — махнул рукой Шон и кинул на стойку какие-то бумаги. — У меня новости. Плохие, но не катастрофа. — Отлично, — тихо сказал Джош. — У нас как раз утро для плохих новостей. Шон фыркнул, посмотрел внимательнее — заметил покрасневшие глаза Майи, сжатые губы Джоша, обстановку, в которой даже чашки будто дышали напряжением. Он выдохнул и понизил голос: — Окей… Что тут случилось? — Ничего, — ответил Джош слишком быстро. Майя опустила взгляд. — Просто завтракали, — прошептала она. Шон медленно кивнул, прищурился, будто что-то складывал в уме. — Ага, вижу. Завтрак чемпионов. — Он скрестил руки, постоял пару секунд. — Ладно, спорить не буду, но, Джош, ты, похоже, забыл, что после сделки, и счётом Сэма мы теперь не просто "в дерьме", а по колено в нём. — Уже в курсе, — отозвался Джош. — От Топанги? — От её громкости, скорее, — усмехнулся тот, устало, без веселья. Шон вздохнул, почесал затылок: — Она кипит. Но она права, дружище. Ты влез в это с головой. И теперь либо гребёшь, либо тонешь. Он говорил без укора — спокойно, с тем странным тоном друга, который не злится, но устал переживать за двоих. Майя слушала, не вмешиваясь, — стояла у стола, будто стала частью интерьера. Шон перевёл на неё взгляд, мягче: — Ты держишься? Она кивнула, тихо: — Пытаюсь. — Вот и правильно. — Он снова глянул на Джоша. — А ты, герой, перестань жрать свои нервы на завтрак. Всё решаемо, ясно? Мы что-нибудь придумаем. Джош хотел что-то ответить, но передумал. Просто коротко кивнул. Шон вздохнул и, словно вспомнив что-то, добавил: — И ещё. Если ты сейчас собрался закрыться в себе и делать вид, что тебе ничего не нужно — даже не начинай. Не тяни это в одиночку. Он хлопнул друга по плечу, чуть сильнее, чем стоило. Джош едва не поморщился от боли в рёбрах, но промолчал. Шон заметил. — Ты вообще хоть немного лечишься, а? — Лечусь, — буркнул тот. — Просто медленно. Майя тихо выдохнула, подошла ближе и положила на стол перед Шоном кружку с кофе. — Спасибо, что приехал, — сказала она. — Нам всем сейчас это нужно. Шон усмехнулся, взял кружку. — Ага. Он сделал глоток, фыркнул: — И да, кофе у тебя лучше, чем у Топанги. Не говори ей, она меня убьёт. Майя улыбнулась слабо, но впервые за утро — искренне. Джош посмотрел на неё. В его взгляде уже не было того холода, что минуту назад. Только усталость. И желание хоть на миг перестать быть врагами внутри одной квартиры. Шон в два глотка допил кофе, отставил кружку и шумно выдохнул, будто решился. — Ладно, ребята, я вообще-то не просто так заехал. — Он кивнул в сторону окна. — Я пришёл за своей машиной… ну и кое-что вам привёз. Майя подняла взгляд: — В смысле — привёз? Шон ухмыльнулся. — Ну твой мужчина писал мне вчера утром: "Если сможешь, подбери что-нибудь в прокат, надёжное, что бы Майя могла ездить."— вот я и подобрал. Стоит внизу, свежая, белая, автомат, салон чистый — даже не пахнет прокатом. Майя моргнула, удивлённо: — Ты серьёзно? — Ага. — Шон потянулся за ключами и положил их на стол. — Ваша временная ласточка. Пока не разберёмся с делами. Джош взял ключи, покрутил в руке — коротко, с благодарностью, но без слов. Шон кивнул, будто понял. — А Астон? — спросила Майя тихо, но вопрос повис в воздухе между ними. Шон вздохнул, сел обратно на край стола, потер затылок. — Я глянул её утром. — Голос стал глуже, серьёзнее. — Та, на которой Сэм… — он не договорил, просто вздохнул. — В общем, Джош, там нечего чинить. Всё. В хлам. Джош сжал губы, отложил ключи в сторону. Несколько секунд он просто смотрел в одну точку. Майя подошла ближе, едва касаясь его плеча. — Ладно, — выдохнул он наконец, тихо. — Значит, забудем про неё. Шон поднялся, достал из кармана телефон. — Ну всё, я побежал. Надо забрать еще бумаги и не опоздать на встречу. Повернулся уже к двери, но, как обычно, не удержался от подколки: — Ну что, как первое семейное утро? Мир, покой, ангельские хоры? Майя открыла рот, будто хотела ответить, но только отвела взгляд. Джош, шумно выдохнул и молча вышел на балкон, хлопнув дверью чуть сильнее, чем стоило бы. Шон остановился, нахмурился. — Эй… — тихо, уже без шутки. — Что опять? — Он злится, — тихо. — Из-за чего? — Из-за похорон, — выдохнула она, словно боялась самого слова. Шон замер, смотрел на неё несколько секунд. — Сэма? Она кивнула. — Я просто… я не знаю. Он умер, пап. И мне кажется, я должна пойти. Просто… попрощаться. Он молча кивнул, прошёл ближе, облокотился ладонями о спинку стула. — Знаешь, — начал он, глядя в пол, потом поднял глаза, — я долго думал, стоит ли тебе это говорить. Майя нахмурилась, чувствуя в его голосе ту особенную тяжесть, когда он говорит не как шутник, а как отец. — Сэм, — произнёс Шон тихо, — не относился к тебе так, как ты заслуживаешь. Он видел, как она напряглась, но продолжил: — Я молчал, потому что ты была с ним, и думал, что, может, сама поймёшь. Но то, как он давил на тебя, как заставлял чувствовать вину за всё — это не забота. Это манипуляция. Он чуть усмехнулся, но в глазах не было улыбки. — И да, я помню, что он тогда чуть не ударил тебя. Майя опустила голову. — Он… он просто был зол. — Нет, — спокойно ответил Шон. — Он перешёл черту. Он кивнул в сторону балкона: — И сломанные рёбра упрямца, который сейчас там курит, — тоже его рук дело. Сказал тихо, без злости, просто факт. Майя вскинула взгляд, поражённая тем, как спокойно он это произнёс. — Джош сам полез в драку… — Потому что защищал тебя, — напомнил Шон. — И я не говорю, что это правильно. Но, Майя, ты ведь сама знаешь — это всё не та история, где стоит возвращаться. Даже ради прощания. Она тихо сглотнула, глядя куда-то мимо него. — Я просто… чувствую себя ужасно. Он подошёл ближе, положил руку ей на плечо. — Чувствовать боль — это нормально. Но не нужно путать жалость к нему и долг. Ты ему ничего не должна, понимаешь? Он чуть улыбнулся, мягко, по-отечески: — А вот там, на балконе, человек, который сейчас страдает из-за тебя — и при это все равно готов на все, что бы быть рядом с тобой. Майя выдохнула, глаза защипало. — Я знаю, пап. Шон кивнул. — Вот и хорошо. Тогда просто побудь рядом. И не вздумай идти одна на эти похороны, ладно? Она кивнула снова. — Ладно… Он усмехнулся, приобнял её. — А теперь, иди выгоняй этого упрямца с балкона. Ему свежий воздух сейчас явно не в радость. Майя стояла в дверях балкона, прислонившись к косяку. Сигарета в его пальцах уже почти догорела, но Джош не спешил докурить — просто смотрел куда-то вдаль, в серое утреннее небо, будто там можно было найти хоть какие-то ответы. Ветер трепал его волосы, чуть поднимал ткань футболки, и Майя увидела, как под ней снова дернулся бок — боль всё ещё давала о себе знать. — Холодно, — тихо сказала она, вместо приветствия. Он чуть повернул голову, мельком глянул на неё и снова вернулся к небу. — Уже нет. Тишина между ними повисла густая, вязкая. Майя сделала шаг вперёд, потом ещё один. — Шон уехал, — сказала она, будто просто констатировала факт. — Я слышал, — отозвался он. Она остановилась рядом, положила ладони на перила. — Он… сказал, что не стоит идти. — И ты его послушаешь? — тихо, без укора, но с усталостью в голосе. — Наверное, да. Пауза. — Он прав, — выдохнула она, опустив взгляд. — Я просто… не знаю, что со мной. Всё как то не так. Он затушил сигарету, не глядя. — Бывает. Она посмотрела на него. — Джош… — Что? — Я не хочу, чтобы ты думал, будто я… выбираю между вами. Это не так. Голос дрожал, но в нём не было истерики — только измотанность. — Просто иногда память, она… слишком громкая, понимаешь? Он долго молчал. Потом кивнул. — Понимаю. И снова тишина. Майя хотела что-то добавить, но язык не слушался. Тогда просто подошла ближе, аккуратно взяла пачку сигарет из его рук и отбросила в сторону. — Пойдём, — сказала тихо. — Завтрак остывает. Он посмотрел на неё, в глазах ни злости, ни привычной резкости — только усталость, и что-то едва заметное, вроде тёплого сожаления. — Ладно, — выдохнул он. Попытался выпрямиться, тихо поморщился — рёбра отзывались болью. Майя поддержала его за руку, почти незаметно. Он не отстранился. — Аккуратнее, — прошептала она. — Да, мам, — ответил он с едва заметной улыбкой. Она тоже улыбнулась, очень слабо, но искренне. День тянулся спокойно, почти размеренно. После натянутого утра оба словно решили разойтись по разным углам, чтобы не задеть друг друга случайным словом. Майя собрала волосы в небрежный хвост, накинула теплую куртку и с некоторым облегчением заметила, что во дворе на парковке стоит их прокатная машина. — Я съезжу к родителям, — произнесла она, застёгивая молнию. — Соберу вещи, побуду с Эвелин. — Будь осторожна, — коротко ответил Джош, не поднимая глаз от телефона. Он будто хотел добавить что-то ещё, но не стал. Майя кивнула — спокойно, но в груди всё же кольнуло. Она на секунду остановилась у двери, словно ожидала, что он попросит её остаться, или захочет поехать с ней. Но нет, не попросил. Двор был залит солнечным светом, воздух пах сухими листьями и бензином. По дороге к родителям она старалась не думать, как странно теперь звучит это слово — родители, когда внутри уже растёт маленькая новая жизнь, а дом, к которому она возвращается, будто бы больше не совсем её. Но, стоило войти, Кэти встретила её привычной суетой — чай, плед, разговоры. Майя уехала, а тишина в квартире стала почти физической — плотной, вязкой. Джош, оставшись один, долго сидел на диване, глядя на телефон. Неспешно встал, подошел к окну, прислонившись лбом к холодному стеклу, наблюдал за жизнью снаружи.  Теперь, спустя время и пережитые обстоятельства, он стоял здесь, со сломанными рёбрами, с долгом и с чувством, что всё, что у него есть — держится на чужом доверии. Он выдохнул и всё же набрал номер. — Мистер Ховард? Это Мэтьюз. — Джош? Рад слышать, парень. Как ты? — Сложно. Хотел поговорить о деньгах… — Всё в порядке, Шон объяснил. Это личные средства, не фирма. Вернёшь, когда сможешь. — Хочу, чтобы вы знали: я не собираюсь отмахиваться. Я всё верну, как только смогу. — Верю, — спокойно ответил директор. — Я ведь потому и согласился. Джош почувствовал, как сжимается горло. — Спасибо, сэр. За всё. — Благодари как его… Хантера. Это он решил что ты достоин второго шанса. Джош несколько секунд смотрел в одну точку за окном, будто пытаясь переварить услышанное. Ховард мог бы не напоминать, что это Шон искал деньги — но сказал. И теперь это висело над ним как тихое, но весомое обязательство. Джош выдохнул, провёл ладонью по лицу. — Мистер Ховард, я… — начал он, стараясь звучать ровно. — Я хотел спросить, можно ли вернуться к работе… пока дистанционно. — Со сломанными рёбрами? — удивился директор. — Ты же ещё на больничном, Мэтьюз. — Я могу работать, — перебил Джош. — Мне тяжело появляться в офисе. Но я готов взять дополнительный объём, отчёты, аналитику, что угодно. Мне нужно быть в деле. С той стороны послышался лёгкий смешок. — Я ждал, когда ты это скажешь. — Простите? — Ты всегда такой, Джош. Не умеешь лежать спокойно. Ладно, я перешлю тебе все файлы. Джош кивнул, хотя Ховард его не видел. — Спасибо. Когда звонок закончился, он позволил себе короткий выдох. Грудь ныла, но теперь эта боль казалась терпимой. Он сделал шаг к ноутбуку на столе, устроился поудобнее, включил его, и пока экран оживал, поймал себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует опору под ногами. Дверь щёлкнула ключом, и в квартиру ворвался запах уличного воздуха и пакеты, гремя чем-то стеклянным. — Я вернулась! — крикнула Майя с порога. — И угадай, кто тащил три килограмма продуктов в одиночку, пока один упрямый айтишник решил стать трудоголиком с перебитыми рёбрами? Джош, не поднимая головы от ноутбука, быстро двигал пальцами по клавиатуре. — Не три, а два с половиной, судя по весу шагов. Майя кинула сумки на стол и скрестила руки. — Джошуа Мэтьюз, — произнесла она так, будто читала приговор. — Ты серьёзно? Он, лежащий на диване с ноутбуком, даже не успел притвориться удивлённым. — Я просто смотрю пару отчётов, — спокойно ответил он. — У тебя сломаны ребра! — Они почти не болят. — Они не должны болеть вообще, — парировала она, проходя к нему. — А знаешь почему? Потому что ты должен лежать и отдыхать, а не сидеть с этой железякой на коленях. Он поднял взгляд — упрямый, но с легким оттенком усталости. — Майя, я просто хочу быть полезным. Не могу же я сутками ничего не делать. — Можешь. И должен, — отрезала она, указывая пальцем на подушку. — Врач сказал — покой. — Врач не знает, каково это — лежать без дела, когда у тебя долги, репутация и отчёт висят на шее. Она фыркнула: — Репутация выживет. А вот твоя грудная клетка — не факт. Он тихо усмехнулся, но заметно проиграл в этом споре. Несколько секунд сидел молча, будто ещё пытался удержать оборону, потом выдохнул и закрыл ноутбук. — Ладно, ты победила. — Конечно победила, — удовлетворённо сказала она, но тут же, заметив его взгляд — виноватый, почти мальчишеский, — смягчилась. — Хорошо, — добавила она, вздохнув. — У тебя есть ровно тридцать минут, чтобы закончить всё, что тебе там нужно. Пока я готовлю ужин. Потом — никаких отчётов, только покой и еда. Джош хмыкнул. — Тридцать минут? Щедро. — Я добросердечная женщина, — усмехнулась Майя. — Надеюсь, ты хотя бы обедал? Джош виновато улыбнулся, и тут же быстро протараторил:  — Нет, но за то почти закончил один расчёт. Майя устало выдохнула, мотая головой.  — Ты не исправимый. - протянула она, проходя к кухонной стойке.  На кухне пахло чесноком, сливочным маслом и жареным хлебом. Майя стояла у плиты, лениво помешивая соус в сковороде, и слушала ровный ритм клавиш, что доносился с дивана. Щёлк — пауза — ещё несколько быстрых ударов. Её губы чуть дрогнули в улыбке. Этот звук стал для неё почти фоновым, как дыхание. Джош работал сосредоточенно, с привычной уверенностью, но время от времени всё же бросал взгляд в её сторону — короткий, осторожный, как будто боялся снова нарушить хрупкий мир, который они строят. Майя поймала его взгляд — и тут же отвернулась, будто слишком увлеклась кастрюлей. На самом деле — просто не хотела, чтобы он прочитал в её глазах то, о чём она думала. Пока нож ровно резал зелень, мысли ускользнули туда, где пахло пылью и картоном — в дом родителей, где она недавно собирала свои вещи. Коробки, коробки, коробки… и одна — особенная. Старая фотография, где Сэм держит её за талию, в улыбке тогда было больше надежды, чем чувства. Серебряный браслет — подарок, который теперь казался чужим, тяжёлым, как камень. Она аккуратно сложила всё это в отдельную коробку и отнесла в гараж к Шону. Не выкинула — не смогла. Но и держать рядом не захотела. Теперь, стоя у плиты, она думала, что, наверное, это и есть то самое странное чувство, когда горе не острое, а просто тихо болит где-то на задворках души. Потеря, вина, жалость. И — лёгкий страх, что Джош всё это чувствует, даже не спрашивая. В гостиной снова зазвучали клавиши. Она обернулась. Он полусидя полулежа, чуть нахмурившись, на лице усталость и сосредоточенность, но в осанке — то же упорство, что всегда выводило её из себя и… заставляло любить сильнее. На мгновение ей захотелось просто подойти, убрать ноутбук, провести пальцами по его волосам. Но вместо этого она выключила плиту, налила воду в стакан и сказала нарочито буднично: — У тебя осталось пять минут, мистер Мэтьюз. Потом я конфискую технику. Он усмехнулся, не отрывая взгляда от экрана. — Уже боюсь. Она улыбнулась — чуть грустно, чуть тепло. Внутри всё ещё что-то тянуло от воспоминаний. Ужин прошёл спокойно. На столе стояли две тарелки с пастой, салат, хлеб, немного вина — Майя разрешила себе пару глотков, больше ради вкуса. Джош ел молча, иногда поднимая взгляд, словно хотел что-то сказать, но не знал, как начать. Она делала вид, что занята едой, хотя замечала каждое его движение — как он аккуратно держит вилку, как старается не морщиться от боли, когда чуть меняет позу. — Неплохо, — наконец сказал он, положив вилку. — «Неплохо»? — прищурилась она. — Я старалась, между прочим. — Ну ладно, хорошо. Почти как в ресторане, только без счёта. Она фыркнула, но улыбнулась. — Только попробуй сказать, что я не лучше ресторанного повара — в следующий раз будешь сам готовить. — Никогда, — поднял он руки, — ты лучше них. После ужина она убрала тарелки, он с трудом помог, хотя она ворчала, чтобы сидел. Потом — мягкий свет, плед, диван. Фильм тихо шел фоном, но никто особо не следил за сюжетом. На экране мелькали лица, а в комнате стояла тишина, только часы негромко отсчитывали секунды. Джош лежал, устроившись так, чтобы ребра не тянуло, под спиной — пара сложенных подушек. Майя рядом, скрестив ноги на диване, чуть наклонившись вперёд, будто всё ещё ждала чего-то. Свет настольной лампы мягко падал на её лицо. Он заметил, как она сжимает край пледа, как взгляд её всё время уходит куда-то в сторону, не к экрану — дальше. Туда, где как он думает, Сэм, остался навсегда. Но молчал. Внутри всё сжималось, но спорить или вытаскивать её из этого сейчас казалось неправильным. Он только протянул руку — осторожно, чтобы не задеть больные ребра, — и коснулся её ладони. Она чуть вздрогнула, потом перевела взгляд на него. — Всё хорошо? — тихо спросил он. — Да, — ответ прозвучал быстро, слишком ровно. Она улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз. Джош кивнул, не настаивая. Он чуть повернулся на бок, насколько позволяла боль, и, не отпуская её руку, положил другую ладонь на живот. Тепло под кожей, дыхание Майи чуть сбилось. Он опустился ближе, осторожно, чтобы не сдавить грудную клетку, и прошептал: — Эй, малыш… слышишь нас? Мамина рука холодная, потому что она волнуется. Надо будет научить её не переживать по пустякам. Майя опустила глаза, не отвечая. Он видел, как уголок её губ дрогнул — не улыбка, не слёзы, просто тихая усталость. Она погладила его по волосам — коротко, будто по привычке, — и снова уставилась в экран. Джош тяжело вздохнул, ребра заныли, он откинулся на подушки и закрыл глаза. Он ничего не сказал. Не потому, что не было слов, а потому, что боялся — одно неосторожное движение, одно не то слово, и всё, что они так осторожно склеили, снова треснет. Когда фильм закончился, на экране вспыхнули титры, и Майя тихо перевела дыхание, будто только теперь поняла, что всё это время сидела слишком прямо. Джош повернул к ней голову, едва заметно улыбнулся: — Пойдём спать? Она кивнула, но будто без охоты. Просто встала, выключила телевизор и свет, оставив только мягкое свечение ночника в углу. В спальне стояла полутьма. Луна пробивалась через шторы, ложась серебристым отблеском на край кровати. Майя прошла первой, скинула свитер, забралась под одеяло. Джош осторожно лёг рядом, стараясь не шуметь, не дышать слишком глубоко — ребра как никогда отзывались тупой болью. Некоторое время они лежали молча. Майя перевернулась на бок, потом на спину, потом снова на бок — вздыхая, натягивая одеяло, подминая под себя подушку. — Никак не могу устроиться, — пробормотала она в подушку, раздражённо. — Хочешь, подушку подложу? — предложил Джош, открыв глаза. — Уже три подложила, — буркнула она, снова переворачиваясь. Он тихо усмехнулся, протянул руку — осторожно, не торопясь — и коснулся её плеча. — Эй, — прошептал, — успокойся. Просто ляг. Не думай ни о чём. Она глубоко вдохнула, потом выдохнула и всё-таки устроилась ближе к нему. Джош положил ладонь ей на живот, как будто так успокаивая не только её, но и себя. — Вот так, — тихо сказал он, почти шёпотом. — Всё хорошо. Майя не ответила, но её дыхание стало ровнее. Он смотрел в потолок, чувствуя, как к нему прижимается её теплая спина. Боль в ребрах мешала дышать, но внутри стало чуть легче — потому что она рядом. Он провел пальцами по её волосам, едва касаясь, и шепнул: — Спи, девочка моя. Она вздрогнула, будто не ожидала, но не отвернулась. — Ты всё ещё так меня называешь, — пробормотала она сквозь сон. — А почему нет? — ответил он просто. Майя не ответила, только тише прижалась. И вскоре комната заполнилась звуком их дыхания — разного, неровного, но всё же общего. Часы на стене показывали чуть за два. Квартира дышала тишиной — той особой, ночной, когда даже ветер будто ходит на цыпочках. Джош проснулся без причины — просто открыл глаза, и сразу понял: что-то не так. Майиной теплоты рядом не было. Подушка остыла. Он выдохнул, с усилием сел, придерживая бок. С каждым движением отдавалась тупая боль — привычная уже, но всё равно мерзкая. Из-за двери спальни тянулся мягкий, желтоватый свет — от кухонной вытяжки. Он вышел, босиком, медленно. Остановился у проёма. Майя сидела за обеденной стойкой — в той же его футболке, с кружкой в ладонях, опершись локтями на столешницу. Волосы чуть растрёпаны, глаза устремлены куда-то в пустоту. Свет ложился на её лицо, выхватывая усталость и то странное, стеклянное выражение, когда человек уже не плачет, но ещё не отпустил. Джош стоял, глядя на неё, секунды три или четыре. Потом прошёл дальше, стараясь не издавать ни звука. Налил себе стакан воды. Сделал глоток. И только тогда, тихо, будто не хотел нарушать её мысли, спросил: — Думаешь о нём? Голос звучал ровно, но где-то внутри — натянутая струна. Она чуть вздрогнула, будто только сейчас заметила его. Пальцы крепче сжали кружку, взгляд медленно поднялся к нему — в нём было что-то между виной и растерянностью. Она не сразу ответила. Только кивнула, глядя куда-то сквозь кружку, будто слова могли пролиться сами собой. — Да… просто… это жутко, — произнесла тихо. — Ещё вчера он был. А сегодня — его нет. Она чуть покачала головой. — И ты не успел ничего сказать. Ни хорошего, ни плохого. Джош стоял напротив, опершись рукой о край стойки. Он смотрел на неё, долго, словно пытался прочитать в её лице что-то, чего она сама не понимала. Голос его, когда прозвучал, был глухим, без привычной твёрдости: — Ты жалеешь… что не провела с ним больше времени? Она подняла на него глаза — удивлённые, чуть испуганные. Губы дрогнули, и слова сорвались прежде, чем разум успел их остановить. — Не то чтобы… — начала она, а потом, будто сама себя подталкивая, добавила: — Просто… он, возможно, был прав. Он мог бы сделать меня счастливой, если бы не ты. Она замерла. Воздух будто выдохнули из комнаты. Секунда — две — тишины. Джош стоял напротив, не моргая, с чуть приоткрытым ртом. — Что? — тихо, но с тем тоном, от которого по спине бежит холод. — Джош, я… — попыталась она, но было уже поздно. Он усмехнулся — коротко, сухо. — Отлично, — сказал он, чуть кивнув. — Потрясающе. Рад слышать. — Я не это имела в виду, — поспешно выдохнула она, вставая, кружка дрожала в руке. — Просто сказала глупость, не подумав… — Нет, всё ясно, Майя, — перебил он, шагнув ближе. Голос его был тихим, но от того ещё страшнее. — Всё предельно ясно. Ты скучаешь по нему, жалеешь, что не с ним, и… — Перестань! — резко сорвалась она, со слезами, но уже с раздражением. — Хватит перекручивать! Ты сам спросил, а теперь злишься, что услышал ответ! Джош стиснул зубы, от боли в ребрах поморщился, но не отступил. — Может, просто потому, что от девушки, которую люблю, я ожидал хоть что-то другое, — бросил он. Тишина. Она опустила голову, а потом тихо, дрожащим голосом: — А я ожидала, что ты поймёшь… хоть раз. Джош сжал пальцы в кулак, глядя куда-то мимо неё. — Я пытался понять, — сказал он наконец, ровно, почти шёпотом. — Но твои слёзы по нему… они переходят все границы, Майя. Он выдохнул, будто слова жгли изнутри. — Я слышал, как ты вчера всю ночь не могла успокоиться. И сегодня тоже. Она посмотрела на него с отчаянием, которое тут же переросло в усталость. — Джош, я была с ним полгода. Он не был просто прохожим, который умер. Он заботился обо мне. Он… был рядом, когда ты не мог. Джош закрыл глаза, на мгновение будто теряя равновесие от собственных чувств. — Любил, — тихо повторил он. Майя кивнула, почти неосознанно. — Да, любил. И, может быть, я могла бы любить его, если бы всё сложилось по-другому. Воздух стал плотным, как перед бурей. Он смотрел на неё долго, не моргая, а потом отступил на шаг, будто его ударили. — Понял, — выдохнул он. Тишина упала мгновенно, только её дыхание — сбивчивое, виноватое — заполнило комнату. Она хотела что-то сказать, но не смогла: слова застряли между горлом и сердцем. — Может, — начал Джош медленно, почти с надрывом, — может, ты просто сделала неправильный выбор? Он поднял глаза, в которых смешались усталость и ревность. — Между мной и им. Майя замерла, потом нервно выдохнула: — Не говори глупостей. Я выбрала тебя, Джош. Просто… сейчас… — она запнулась, подбирая слова, — будто бы мне его не хватает. Он вскинул брови. — Отлично, — коротко бросил он. — В чём тогда проблема? Иди и будь с ним. — Он мёртв! — сорвалась она, голос дрогнул. — Ты прекрасно это знаешь! — Вот именно, — резко ответил он, шагнув ближе. — Так, может, только в этом и причина, да? Что Сэм мёртв? Тишина. Она смотрела на него — глаза в слезах, руки дрожат, слова застряли в горле. А он — с сжатыми кулаками, дыхание тяжёлое, боль в ребрах будто вспыхнула сильнее. — Знаешь, — выдохнула она, чуть тише, — иногда мне кажется, что ты не понимаешь, каково это — терять. Он усмехнулся, безрадостно, устало: — Поверь, Майя, просто не всё возвращается слезами. — Тогда не говори глупостей, — резко бросила она. — То, что он мёртв, — это не причина, почему я не с ним! Джош вскинул голову, в голосе прорезался металл: — А в чём тогда причина, Майя? Она вспыхнула, слова вырвались прежде, чем разум успел их поймать: — Господи, Джош! Я беременна! И ношу твоего ребёнка! Какая ещё причина тебе нужна?! Всё стихло. Даже свет под потолком будто стал тише. Джош стоял неподвижно, только дыхание стало тяжелее, неровнее. — Значит… — произнёс он глухо, будто сам не верил, что спрашивает, — если бы не ребёнок… ты бы не вернулась ко мне? Майя замерла, осознав, что сказала. Слёзы выступили мгновенно, губы дрогнули. — Я не это имела в виду… — шепнула она, но он уже отвёл взгляд. Он медленно выдохнул, придерживая бок, будто боль в ребрах удерживала его от крика. — Нет, всё ясно, — тихо сказал он. — Более чем ясно. Майя сделала шаг к нему. — Джош, пожалуйста… я не то хотела сказать. Он отступил на полшага, прижимая ладонь к рёбрам, будто это помогало сдержать и боль, и злость. — А как ты хотела? — спросил он ровно, но глаза выдавали, что за этим стоит. — Потому что ты говоришь так, будто ты просто застряла со мной. — Перестань, — выдохнула она. — Я с тобой, потому что люблю тебя, а не потому, что беременна. — Правда? — он усмехнулся коротко. — А звучит так, будто ребёнок — единственное, что ещё держит нас вместе. Она качнула головой, не в силах подобрать слова. — Ты всё перекручиваешь. Я просто устала. Я боюсь. Я не знаю, что дальше… — Я тоже не знаю, — перебил он тихо, но с нажимом. — Но я хотя бы пытаюсь не разрушить всё за одну ночь. Он прошёл мимо, опираясь на спинку дивана, чтобы не скривиться от боли. Майя обернулась вслед, сжимая ладони. — Тогда скажи, что мне делать, — шепнула она, — если всё, что я говорю, для тебя — ошибка? Джош остановился у двери спальни. — Просто… не говори того, о чём потом будешь жалеть, — сказал он, не оборачиваясь, и ушёл в темноту комнаты. Майя осталась стоять одна, с дрожащими губами и тем самым ощущением, когда тишина громче любого крика. Он натягивал штаны, тихо шипя от боли. Майя подскакивает к нему, почти инстинктивно: — Куда ты? — Никуда, — выдыхает он, не поднимая взгляда. Она стискивает руки, пытаясь не сорваться, но срывается. — Знаешь, Джош… ты всё время говоришь, что я не думаю, что говорю. А ты хоть раз подумал, каково было мне? Он поднимает голову, молчит. — Когда ты признался, что изменил, — продолжает она, — я будто провалилась. А потом ещё и Эмма сказала, что ждёт от тебя ребёнка… пусть всё это оказалось ложью, но тогда — это убило. Голос дрогнул. — И Сэм… он просто был рядом. Он не осуждал, не кричал, не требовал. Он просто слушал. Джош распрямляется, опираясь рукой о стенку, чтобы не потерять равновесие. — А пока ты принимала его поддержку, — говорит он тихо, но в голосе появляется тот стальной оттенок, — я каждый день просил тебя вернуться. Каждый, Майя. Он делает шаг ближе, глаза в глаза: — Но ты выбрала слушать его, не меня. Она моргает, отступает. — Потому что ты был тем, кто сделал больно, Джош. — А он просто оказался вовремя? — переспрашивает он. — Может, да! — вырывается у неё. — Может, просто вовремя!  — И может быть, — голос Майи дрожал, но она не останавливалась, — если бы я не любила тебя так сильно, я бы смогла полюбить его. Она выдохнула резко, почти со слезой. — Потому что Сэм… он тоже заслуживал счастья! Джош смотрел на неё — долго, молча. Потом тихо, хрипло: — Получается, я просто мешал тебе? Всё это время? Он шагнул ближе, глаза усталые, но в них что-то темнело. — Я не понимаю, Майя. Ты говоришь, что любила меня всё это время, — голос сорвался, — но не возвращалась, когда я умолял. А сейчас… Он запнулся, губы дрогнули. — Я так понимаю, единственная причина, по которой ты со мной… — Не смей говорить что это ребенок! — перебила она резко. Он выдохнул, чуть дернул щекой, будто хотел что-то сказать, но сдержался. — Я просто пытаюсь понять, — тихо произнёс он. — Что для тебя значит мы, если каждый раз, когда тебе больно, ты говоришь о нём? Майя отвела взгляд, плечи опустились. — Потому что боль — это всё, что осталось Джош… — А я? — почти шёпотом. — Я в этой боли кто? Майя молчала. Слова застряли где-то в горле, будто не проходили дальше. Только слёзы медленно катились по щекам — тихо, без всхлипов, но каждое будто прожигало кожу. Джош смотрел на неё — пару секунд, может чуть дольше. Потом выдохнул. — Ты сама не знаешь ответа, Майя… — сказал он тихо, почти без интонации, но от этого только больнее. — А я помню, как ты выбирала его вместо меня. Он отвернулся. Прошёл мимо неё — хромая, чуть придерживая бок, но не остановился. В гостиной опустился прямо в кресло, тяжело, будто все ребра снова треснули от усталости. Он хотел ел выйти на балкон, но сил уже не хватало.  Достал сигарету, закурил. Дым поднялся вверх медленным, неровным кольцом. Он смотрел куда-то в сторону, в темноту за окном. Майя остановилась у двери в гостиную. Запах табака щипал глаза — терпкий, тяжелый, будто подчёркивал всё между ними. Она чуть поморщилась, но не ушла. — Я не выбирала его, — сказала тихо, глядя на пол. — Я просто… не могла выбрать тебя тогда. Джош усмехнулся — глухо, без тени улыбки. Пепел упал в пепельницу. — Не могла? Или не хотела? Он не ждал ответа — лишь покачал головой, затянулся, выдохнул. — Ты ведь даже не сказала мне, что рассталась с ним. — Голос стал жестче. — Не сказала, что беременна. Он взглянул на неё — усталый, осунувшийся. — И, знаешь… я бы, наверное, так и не узнал, если бы не эта чертова драка. Майя сделала шаг ближе, руки сжались в кулаки у груди. — Я боялась, Джош… — тихо, почти шепотом. — Боялась, что ты не простишь. Что не поверишь. Её глаза блестели от слёз, губы дрожали. — Я устала от этих качелей, от того, что каждый раз, когда что-то идёт не так, мы падаем в пропасть… — голос чуть дрожал. — Я не знала, как быть… И поэтому молчала. Джош повёл глазами по её лицу, плечи напряглись. — Молчала? — переспросил он хрипло, будто пытался проглотить боль и слова одновременно. — Ты считаешь это молчанием… а я тайной, Майя. Она не отводила взгляд, дыхание прерывистое. — Я просто хотела защитить нас. Джош тяжело выдохнул, опершись локтями на колени, пальцы сжали сигарету. — Защитить нас? — переспросил он тихо, почти себе под нос. — От чего? От меня? Майя закрыла глаза, опустила голову. — От боли, Джош. От того, что я сама боюсь себя и своих чувств… Джош поднял на нее взгляд , глаза полные усталости и обиды. — Знаешь, Майя… — сказал он тихо, хрипло, — всё это звучит так, будто ты не хотела, чтобы я был частью твоей жизни. И жизни нашего ребёнка. Он сделал паузу, медленно выдохнул дым из сигареты, будто пытаясь успокоить себя. — Как будто я… я просто пришёл и оказался лишним. Майя сжала ладони в кулаки, губы дрожали. — Нет… нет, Джош, это не так, — её голос дрожал, едва слышно. — Я боялась, но хотела тебя рядом… только тебя.  Джош слегка склонил голову, устало наблюдая за ней. — Боялась? Чего, Майя? Того, что я буду любить тебя и ребёнка так сильно, как никто и никогда? Или что я захочу остаться с вами? Майя отступила на шаг, глаза опустила, дыхание прерывистое. — Боли, Джош… — тихо. — Того, что я сама не знала, как быть с этими чувствами… И может, если бы Сэм… — она остановилась, осознав, что сказала слишком не то, но уже поздно. Джош поднял на неё глаза, взгляд мгновенно потемнел: — Что если бы? — хрипло переспросил он. — Ты говоришь «если бы» о человеке, который пытался заменить меня в твоей жизни?! Она чуть вздрогнула, но продолжила, не отводя глаз: — Я не думала, что говорю! Я просто… я не знаю… - она гостила воздух - в момент, когда тебя не было рядом, я… ведь скучала по нему! Джош сжал челюсти, пальцы сжали сигарету так, что ногти впились в кожу: — Отлично. — сказал он коротко. — То есть меня не было, и ты скучала по нему, а не по мне? — Джош, нет! — всхлипнула Майя, — это не так! Просто тогда мне не хватало… поддержки! — Поддержки?! — переспросил он, срываясь чуть громче, — ты называешь поддержкой человека, который унижал тебя, который хотел всячески убрать меня из твоей жизни, поддержкой?! Майя отступила на шаг, дыхание учащенное, глаза полны слёз: — Да! Он был частью моей жизни! И я не думала о последствиях… Джош тяжело выдохнул, пальцы отпустили сигарету. — Майя… — тихо, но сдавленно, — ты понимаешь, что твои слова режут сильнее, чем любое оскорбление? Майя молчала, сердце колотилось, напряжение между ними висело густым облаком, как дым от его сигареты, оставшийся в комнате. Джош сжал челюсти, пальцы постукивали по колену, глаза темные от гнева и усталости: — Благодаря Сэму у меня сломаны ребра, долг в миллион, и больше нет машины! — выплюнул он, голос срывался. — Каждую ночь… благодаря ему меня били… Майя моргнула, сначала сдавленно, но потом отрезала, не скрывая раздражения: — Ты сам виноват, Джош! — сказала она резко. — Тебя никто не просил ввязываться до полусмерти в тот вечер! Джош посмотрел на неё, глаза вспыхнули смесью боли и обиды: — Ввязываться? — тихо переспросил он, — это ты называешь «ввязываться»? Ты понимаешь, что это был вопрос не только моей гордости? Это был вопрос жизни! — Жизни? — с ухмылкой переспроси Майя, — я вижу твою «жизнь» — избитый, злой, обделенный всем, и всё это ради того, чтобы доказать, что я должна быть только с тобой?! Джош тяжело выдохнул, уставленно прикрыл глаза рукой, ребра ныли с каждой секундой напряжения: — Майя… — прошептал он, — ты понимаешь, что я делал это не ради себя? Майя на мгновение замялась, но глаза остались полными слёз и гнева: — Тогда почему всё так… чертовски тяжело, Джош? — Наверное, потому что ты выбрала его, а не меня? — сказал он тихо, но каждое слово было словно удар. — Но гены ребёнка в твоём животе… они выбрали меня. И теперь ты не можешь с этим смириться? Майя вскинула руку и дала ему лёгкую, но резкую пощёчину. Он не дернулся, лишь медленно склонил голову и сказал тихо, но с огнём в голосе: — Я ударил его, потому что он хотел ударить тебя, Майя. Я не знал… что ты готова была принимать и прощать ему такое.  Майя вздрогнула, глаза блестели от слёз, дыхание прерывистое. — Я… — начала она, но слова застряли в горле, потому что боль, вина и страх смешались в одно. Джош опустил взгляд, тяжело выдыхая, ребра ныли с каждой секундой, но внутри него что-то тихо рвалось: ревность, обида, тревога и любовь, которая не могла найти выхода словами. Джош глубоко вздохнул вставая, глаза холодные, но в них проскользнуло тихое понимание: — Спасибо, любимая… — сказал он медленно, почти шёпотом. — Теперь я знаю. Ребёнок… это единственное, что нас связывает. И если ты хочешь уйти — пожалуйста. Но ребёнка я отпускать не готов. Майя замерла, слёзы текли по щекам, её тело дрожало от подавленной боли и страха. Джош стоял неподвижно, лицо сдержанное, но грудь слегка подрагивала — не от плача, а от внутренней борьбы. — Джош… — прошептала она, голос трясся. — Пожалуйста… Он не ответил. Тихо, почти бесшумно, развернулся и направился в спальню. Каждое движение было осторожным, потому что он буквально чувствовал как ребра впиваются изнутри. Майя осталась стоять на месте, наблюдая за ним, слёзы всё ещё текли, не выдержала, рванула за ним. Слёзы застилали глаза, горло горело, сердце билось так, будто готово вырваться наружу. Она пошла за ним. Джош стоял у кровати, пытаясь раздеться. Движения резкие, но каждое — через боль. Когда он попытался лечь, мышцы дрогнули, а по лицу проскользнула тень — то ли от боли, то ли от усталости. — Не смей вот так уходить! — сорвалась она. Голос дрогнул, но в нём было всё: злость, страх, любовь, отчаяние. Он не обернулся. — Майя, я не хочу продолжать. — А я хочу! — выкрикнула она, подступив ближе. — Ты не можешь просто взять и поставить точку, будто тебе всё равно! Джош сжал челюсть, не глядя на неё. — Я уже сказал всё, что хотел. — Нет! — она шагнула ближе, и, не выдержав, толкнула его в плечо. Толчок вышел сильнее, чем она планировала — Джош пошатнулся, почти рухнул на кровать, но удержался, морщась от боли, одной рукой уперевшись в матрас. — Осторожнее! — выдохнул он сквозь зубы, — хочешь добавить мне пару переломов? — Я хочу, чтобы ты услышал меня! — выкрикнула она, дрожа от эмоций. Он поднял голову, тяжело дыша, и впервые за всё время их взгляды столкнулись. В нём — усталость, боль, гордость. В ней — страх, вина и безумная любовь. Мгновение тянулось вечностью. — Я слышу тебя, Майя, — тихо сказал он, — но, кажется, ты сама не понимаешь, чего хочешь. Майя не выдержала. — Ты слышишь только то, что хочешь, Джош! — голос дрожал, но в нём была злость. — Я не говорила, что любила Сэма. Но он был человеком. И да, может быть… могла бы быть с ним счастлива. Она шагнула ближе, глаза блестели от слёз. — Когда кто-то умирает — это больно. Даже если ты не любил. Даже если всё уже давно прошло. Потому что смерть… — она запнулась, выдохнула, — смерть — это всё равно конец чего-то, что когда-то было частью тебя. Джош стоял неподвижно, сжав челюсть так, что на скулах заходили мышцы. Он не смотрел на неё сразу, просто молчал. А потом тихо сказал: — Я всё прекрасно слышу, Майя. И понимаю тоже. Он поднял взгляд. Голос стал глухим, почти ровным — но от этого только больнее: — Я понимаю, что я просто оказался звеном, которое не дало тебе жить спокойно. Он выдохнул, с усилием, будто каждое слово резало ребра изнутри: — Тем, кто мешал тебе быть счастливой. Майя дрожала, от злости и обиды. — Не смей так говорить! — выкрикнула она, голос сорвался. Джош резко повернулся к ней, глаза сверкнули от усталости и гнева. — А как мне говорить, Майя? — произнёс он глухо, но с металлом. — Как я ещё должен понять всю твою истерику, если каждое твоё слово — это как плевок в меня? Она моргнула, будто не ожидала такого тона. Он сделал шаг вперёд, опираясь рукой на стену, чтобы не потерять равновесие — ребра уже не просто ныли, они горели болью, но злость держала. — Я пытаюсь понять тебя, правда. Но чем дальше слушаю, тем больше кажется, что всё, что между нами, — просто ошибка, продиктованная обстоятельствами. Её губы дрогнули. — Ошибка?.. — Ошибка, Майя, — тихо, но жестко сказал он, глядя прямо в неё. — Я ошибка твоей жизни. Он выдохнул, провёл рукой по лицу, будто сам не верил, что говорит это. — Я вижу, как ты жалеешь, — продолжил он, голос становился всё ниже, тяжелее. — Что с тринадцати лет любила меня. Что не выбрала Сэма всем сердцем. Что я… единственный, кто был у тебя, и единственный, кого ты теперь ненавидишь за это. Он опустил взгляд, будто не хотел видеть её реакцию. — И, может быть, если бы всё можно было повернуть назад, ты бы выбрала не меня. Правда ведь, Майя? Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, будто не верила, что он действительно сказал это. — По-твоему, я жалею, что не спала с кем-то другим? — голос дрогнул, но в нём уже закипала злость. Джош пожал плечами. — Я не знаю, Майя. Может, жалеешь. Она засмеялась — сухо, зло, почти истерично. — О да, Джошуа, именно так! — выкрикнула она, шагнув к нему. — Возможно, в мире полно мужчин, которые хотели бы меня, и которых я не попробовала! Слёзы брызнули из глаз, но она не сдерживалась. — Может, это вообще моя самая большая ошибка — что я всё время выбирала тебя! Он стоял, сжав челюсть, пальцы на руках подрагивали. — Так иди и пробуй, — бросил он, почти шипя. — В чём проблема? Исправляй ошибки, Майя. Она сделала шаг вперёд, так близко, что между ними остался только воздух, натянутый, как струна. — Исправить? — выдохнула она, глядя ему прямо в глаза. — Думаешь, я хочу кого-то другого, да? Он молчал, мышцы на скулах вздрогнули. — По-твоему, кто-то другой сможет быть ближе ко мне, чем ты? — её голос стал резким, почти дрожал. — Думаешь, кто-то сможет понять, что у меня в голове, что внутри? Джош усмехнулся, коротко, зло: — Может быть, да. Хотя нет, кто-то и смог бы. Она замерла — будто слова ударили в грудь. Мгновение просто смотрела на него, не веря, что услышала. — Что? — выдохнула едва слышно. — Ты… серьёзно сейчас? Он не отвёл взгляда, только чуть прищурился, словно защищаясь. — А что? — сухо бросил он. — Ты сама начала этот разговор. — Я… — голос её дрогнул, в нём звучала не злость, а обида. — Я не думала, что ты правда так считаешь. — А я не думал, что ты будешь сожалеть обо мне при каждом удобном случае, — отрезал он. Она покачала головой, сделала шаг назад — будто пытаясь удержаться, не сорваться. — Господи, Джош, я не сожалею… — прошептала она, и в глазах блеснули слёзы. — Я просто устала, понимаешь? Устала воевать с тобой за то, что должно быть любовью. Он усмехнулся — коротко, почти беззвучно. — Тогда, может, это и не любовь, если нам всё время приходится сражаться? Она застыла. Словно слова ударили в солнечное сплетение. — Нет… — истерично закричала она, ударив его в грудь, — нет, ты же сейчас просто хочешь разозлить меня, да? Джош чуть отшатнулся назад, дыхание перехватило, боль по ребрам раздалась с новой силой. Она сделала шаг к нему. — Скажи хоть что-то! — её голос дрогнул, сорвался. — Почему ты молчишь?! Он выдохнул — глухо, тяжело. Рёбра полыхали болью. Он сжал челюсть, будто боялся, что вырвется крик. — Ты хочешь, чтобы я ушла? — теперь тихо, почти шёпотом. Молчание. Только его неровное дыхание. и мутный взгляд, старательно пытающийся придти в себя. Майя медленно кивнула, будто сама себе. — Поняла, — шепнула. — Я всё поняла. Она развернулась и начала метаться по комнате. Воздух вокруг будто сгустился, электрический, наполненный тяжёлыми, недосказанными словами. С пола — её свитер. Со спинки стула — джинсы. Она роняет их, поднимает, трясущимися руками застёгивает пуговицы. Джош стоит, опершись рукой о стену, плечи напряжены. Каждый её порыв — как трещина под кожей. Он хочет что-то сказать, но рёбра болят так, будто сама грудь не даёт говорить. Она смотрела в зеркало — отражение размывалось от слёз, будто кто-то пролил воду по стеклу. Пальцы дрожали, когда она пыталась стереть с лица всё — и слёзы, и усталость, и этот вечер, который должен был быть другим. — Знаешь… — голос её хрипел, но звучал ровно, — я всегда думала, что мы с тобой — это про что-то невероятное. Про ту самую любовь, о которой все мечтают. Она горько усмехнулась. — Но никогда не думала, что всё закончится вот так. Он попытался выпрямиться — будто эти слова придавили сильнее, чем боль в теле. Рёбра будто впились изнутри, дыхание сорвалось на тихий стон. Он вцепился пальцами в край комода, сжав зубы. — Майя… — выдохнул он. Голос с трудом прорвался сквозь боль и комок в горле. Она не обернулась. Говорила, как будто боялась, что если остановится — просто рухнет. — Нет, Джош… правда. Мы не продержались даже недели. Тишина повисла между ними — густая, обжигающая. Он тяжело дышал, едва держась на ногах. Она стояла у зеркала, будто пытаясь убедить себя, что это не она сейчас рушит всё, во что верила. Продолжала одеваться — рвано, торопливо, будто боялась, что если остановится хоть на секунду, то сорвётся и просто упадёт. Вещи выпадали из рук, футболка запуталась в рукаве свитера, но она не замечала. Слёзы текли непрерывно, скользили по щекам, капали на пол, на одежду. — И какой у нас вообще будет ребёнок, Джош? — голос дрогнул, но она не замолчала. — С этими ссорами, с этой злостью? С родителями, которые не могут даже поговорить, не разрывая друг друга на части? Она судорожно всхлипнула, вытирая лицо рукавом. — Наверное, ему будет лучше без этого… без нас вместе. Он стоял, пытаясь удержать равновесие. Воздух будто давил изнутри, каждая попытка вдохнуть отзывалась вспышкой боли под рёбрами. Пальцы легли на бок, сжал кожу. Он сделал шаг — крошечный, будто шагал по битому стеклу. — Майя… — хрипло, с надрывом. Она дернулась, как от удара, но не повернулась. — Не надо, — прошептала. — Не надо больше. Он стиснул зубы, выпрямился из последних сил. Пот скапливался у висков, дыхание сбивалось. Рёбра жгло — каждое слово, каждое движение отзывалось болью. Но сильнее боли было только одно — видеть, как она уходит, не оглянувшись. Он делает шаг — ещё один — и будто всё в нём трещит. Боль в рёбрах простреливает, как нож, но он всё равно идёт. Когда доходит до неё, руки сами тянутся вперёд — он обнимает её со спины, почти падая на это движение. Воздух вырывается из груди со стоном, с сипом. Тёплые ладони ложатся на её талию, чуть выше живота. Осторожно, как будто он держит не её, а само дыхание. Сжимает, прижимает к себе, так, что между ними не остаётся воздуха. Голова опускается, лоб зарывается в её волосы, в затылок. Он хрипит, едва слышно: — Майя… Она замирает. Потом медленно, будто в панике, мотает головой — нет. Нет. Её плечи дрожат, губы прикушены, дыхание сбито. Она словно боится, что одно его слово разрушит последнюю опору внутри. Он не отпускает. Только сильнее прижимает к себе, выдыхая ей в шею. Голова соскальзывает на её плечо, дыхание сбивается, становится рваным, боль прорывается сквозь каждое слово: — Я… — выдох рвётся. — Я не могу… Голос хриплый, почти ломкий, как будто он не говорит, а признаётся в поражении. Она медленно поднимает голову, вытирает слёзы тыльной стороной ладони — бессмысленно, потому что новые всё равно текут. В зеркале — их отражение: она, заплаканная, с дрожащими губами, и он позади, побелевший от боли, с опущенной головой, всё ещё держит её, будто боится, что отпустит — и она исчезнет. Майя шмыгает носом, выдыхает. — Я… я люблю тебя, Джош, — говорит тихо, будто боится, что слова разобьются о стену между ними. — Просто… Сэма жалко. Как человека. Он… — голос ломается, — он не заслужил умереть вот так. И я не хотела… не хотела тебя задеть. Просто… — она снова шмыгает, вытирает щеки, — кажется, мы разучились слышать друг друга. Он молчит, тяжело дышит. Лоб всё ещё опирается ей в плечо. Потом хрипло, с болью, еле выдавливает: — Не хочу, чтобы ты даже представляла себя с другим. Или… думала, что кто-то может быть рядом с тобой, вместо меня. Это… больно. Она тихо усмехается сквозь слёзы — горько, с надрывом: — Ты… ревнуешь? Он с трудом поднимает голову, взгляд встречается с её глазами в зеркале. Несколько секунд — только дыхание, тишина, и его побелевшие губы едва шевелятся: — Безумно. Майя смотрела в зеркало, и только теперь, когда их взгляды встретились, она заметила, насколько он побледнел. — Джош… — шепнула она, осторожно поворачиваясь к нему. Он стоял, чуть сгорбившись, чуть опираясь на нее, дыхание неровное, губы посерели от боли. На лбу выступил пот, и видно было, как он пытается держаться, не показать, что совсем вымотан. — Господи, — выдохнула она, — ты ведь еле стоишь… Он хотел что-то сказать, но лишь коротко вдохнул — воздух сорвался, в груди словно что-то хрустнуло. Майя тут же развернулась к нему полностью, подхватила под локоть. — Ложись, Джош, пожалуйста… Он попытался отмахнуться, выдавил сквозь стиснутые зубы: — Всё… в порядке… — Не в порядке! — голос её дрогнул, почти сорвался. — Ты белый как стена! Он выдохнул, сжал глаза — и, будто потеряв остатки упрямства, позволил ей помочь. Она вела его к кровати, почти не чувствуя ног. Он тяжело дышал, будто каждая попытка вдохнуть рвала грудь изнутри. Под пальцами — жар его кожи, натянутые мышцы, дрожь. Он пытался держаться, но упрямство, его проклятое упрямство, растворялось в боли. — Осторожно, — прошептала она, не узнавая свой голос. Он опустился на край кровати, почти рухнул, стиснув зубы. Пот стекал по вискам, пальцы вцепились в простыню. Майя смотрела, и сердце сжималось до судороги. В груди жгло, будто не воздухом, а огнём дышала. — Господи, — выдохнула она, — ты ведь еле стоишь… Он хотел отмахнуться, но губы дрогнули — не вышло даже слов. Только глухой, сорванный вдох. — Сейчас, — сорвалось у неё, и она метнулась прочь. Шум воды, дребезг стекла, звук крышки — всё казалось слишком громким. Когда она вернулась, он сидел, опустив голову, и выглядел так, будто мир внутри него вот-вот сломается окончательно. Она опустилась перед ним на колени, руки дрожали. — Выпей, — сказала тихо, протягивая стакан. — Прошу тебя, просто выпей… Он поднял взгляд — глаза мутные, уставшие, с болью, от которой хотелось закричать. Но молча взял стакан, проглотил таблетки и тихо кивнул. Майя поставила воду на пол и просто… прижалась к нему. Осторожно, как к хрупкому стеклу. Слёзы сами потекли по щекам — без рыданий, без звука. Просто текли. Её ладонь легла ему на грудь — туда, где боль, где рёбра ещё не срослись. — Прости, — прошептала она. — Прости, я… я просто не умею по-другому. Он слабо мотнул головой. — Не извиняйся, — выдавил он. — Это все я... — Нет, — она резко подняла взгляд, — это не ты. Это мы. Мы оба. Мы… — голос дрогнул, — мы просто идиоты. Он хотел что-то сказать, но не смог — только вдохнул судорожно, будто воздух стал тяжелее. Она обняла его крепче, прижимаясь лбом к его щеке. — Мы должны быть счастливы, Джош… — прошептала, — но всё время спорим, как будто это что-то доказывает. Он провёл рукой по её волосам, пальцы чуть дрожали. — Я просто… боюсь тебя потерять, — глухо, будто признание вырывалось из самых глубин. — А я боюсь, что уже теряю, — ответила она, срываясь на шёпот. — Каждый раз, когда ты молчишь, когда отстраняешься… мне кажется, что ты уходишь. Потихоньку. Он сжал её ближе к себе, вцепился пальцами в край её свитера, словно в спасение. — Не уходи, — хрипло, почти срываясь. — Прошу тебя. — Никогда, — ответила она, сквозь слёзы, едва слышно.  Он лежал, почти не двигаясь. Только дыхание — короткое, хриплое, будто каждое слово стоило усилий. Она рядом, ладонью гладит по волосам, пальцы чуть дрожат. — Майя… — тихо сказал он, не открывая глаз. — Не говори, — попросила она. — Тебе больно. — Не больнее, чем думать обо всём этом, — он приоткрыл глаза, посмотрел на неё, взгляд усталый, но ясный. — Это всё… ревность. Она моргнула. Он продолжил, чуть глухо, будто выдавливая из себя: — Даже думать о том, что кто-то другой может быть рядом с тобой, что-то для тебя значить… это сводит меня с ума. Майя опустила голову, пальцы всё ещё в его волосах. — Джош… — прошептала она. — Я никогда никого не любила так, как тебя. Она улыбнулась еле-заметно. — Даже когда ты доводишь меня до белого каления. Он хрипло выдохнул, уголки губ дрогнули. — То есть я ещё и уникальный случай? — Угу, — ответила она, не отводя взгляда. — Безнадёжный, но мой. Он тихо рассмеялся, но тут же поморщился — рёбра отозвались болью. Она нахмурилась: — Тише, не смей смеяться, пока не заживёшь. — Тогда мне останется только любить? — выдохнул он. — Именно! Просто люби — ответила она спокойно, проводя пальцами по его щеке. — Этого достаточно. Он тихо выдыхает, немного повернув голову к ней: — Если ты хочешь… мы можем пойти. На похороны. Она всхлипывает и, усмехнувшись, качает головой: — Не уверена, что ты завтра вообще сможешь дойти хотя бы до ванной. Он отвечает с бледной улыбкой: — Тогда сходи с Райли. Майя снова мотает головой, чуть крепче прижимая его руку к своей груди. — Нет. Он приподнимает на неё взгляд, будто не верит. Она выдыхает, уже спокойнее, но глаза всё ещё блестят. — Потому что ты был прав, Джош. — Голос мягкий, почти шёпот. — Там мне нечего делать. И если выбирать между тем, чтобы идти на похороны или быть рядом с тобой… — она касается пальцами его щеки, — я останусь. Он хрипло усмехается, чуть склоняя голову к её ладони. — Присматривать за мной? — Именно, — отвечает она, вытирая последние слёзы и заставляя себя улыбнуться. — Кто-то ведь должен следить, чтобы ты не вёл себя как упрямый идиот. Он тихо смеётся — коротко, с хрипом, будто каждое движение даётся ему через боль. — Поздно, — выдыхает он, глядя ей в глаза. — Этот идиот безумно любит тебя… и малыша, конечно. Она замирает, и на мгновение будто всё вокруг стихает — даже его дыхание, даже стук дождя за окном. Её губы дрожат, но она всё же улыбается — тихо, с теплом, сквозь остатки слёз. — Вот теперь… — шепчет она, склонившись ближе, — наконец-то сказал то, что я хотела услышать. Он чуть приподнимает голову с подушки, глядя на неё сквозь усталость и мягкую улыбку: — Я каждый день говорю, что люблю тебя. Тебе мало? Майя, сидя рядом, всё ещё держит его за руку. Кивает, шмыгает носом, будто сама стыдится своей детской откровенности: — Мало, — шепчет она. — Нужно каждый час. Он усмехается, не отводя взгляда, тихо, почти шёпотом: — Тогда придётся не отходить от тебя ни на минуту. Она улыбается, впервые по-настоящему спокойно за весь вечер. — Вот этого я и добивалась, — отвечает она, кладя ладонь на его грудь, туда, где неровно бьётся сердце. Она долго смотрит на него — как будто пытается убедиться, что всё это действительно происходит, что он всё ещё здесь, рядом. Потом медленно поднимается, вытирает щёки тыльной стороной ладони и, не говоря ни слова, стягивает с себя кофту. Находит на полу его футболку, ту самую, в которой он только что был. Ткань пахнет им — чем-то домашним, чуть терпким. Она натягивает её через голову — футболка почти полностью скрывает её, и, повернувшись, видит, как Джош смотрит на неё. Не с вожделением — с таким тихим, почти детским теплом, в котором есть и извинение, и любовь, и усталость. Майя подходит, осторожно ложится рядом, прижимаясь к нему боком. Джош тяжело вздыхает, сдерживая стон от боли, но всё равно обнимает её, притягивает ближе. Его ладонь ложится на её живот — осторожно, будто боится причинить вред. — Так лучше? — шепчет он. — Так идеально, — отвечает она, пряча лицо у него под подбородком. Некоторое время они просто дышат в унисон. Снаружи уже начинает светать — первый тусклый свет просачивается сквозь жалюзи, ложится на их спутанные силуэты. — Обещай, — шепчет она почти во сне, — что завтра мы не будем ссориться. — Обещаю, — отвечает он, едва касаясь губами её волос. Майя чуть ерзает, устраиваясь удобнее у него под боком, и тихо говорит, глядя куда-то в темноту: — На самом деле, я думаю, что это всё гормоны. Джош открывает глаза, чуть приподнимает уголок губ, устало, но с теплом. — Гормоны, да? Она кивает, пряча лицо у него на груди: — Ну да… у беременных такое бывает знаешь. То плачу, то кричу, то смеюсь. Не обращай внимания. Джош тихо смеётся — сначала с хрипотцой, но потом этот смех становится почти нежным. — Конечно, любовь моя, — шепчет он, целуя её в макушку. — Это именно они. Майя улыбается сквозь сон. — А ты не очень-то сопротивлялся, знаешь? — Я? — он делает вид, что удивлён. — Я просто… старался выжить. Она фыркает, чуть толкая его телом, мягко, едва касаясь. — Ладно, выживший. Спи. — Сплю, — отвечает он, притягивая её ближе. — Но если эти твои гормоны снова решат поругаться, я предупреждаю — я больше не выдержу. Она смеётся в ответ, тихо, почти беззвучно. — Тогда постарайся их любить, — шепчет она, зевая. — Это ведь тоже часть меня. — Я люблю всё, что часть тебя, — шепчет он уже почти во сне. И комната снова становится тихой — только их дыхание, ровное и одно на двоих. Солнце пробивается полосами — мягкое, почти ленивое. Комната тихая, воздух тяжёлый от ночи — со следами слёз, боли и чего-то ещё, тёплого, примирённого. Джош спит на спине, голова чуть повернута в сторону, дыхание неровное, но спокойное. Майя просыпается первой — или, может, так и не засыпала по-настоящему. Несколько секунд просто лежит, наблюдая, как солнечный луч двигается по его щеке. Он выглядит уставшим. Под глазами синяки, губы сухие, волосы взъерошены, и от этого — почему-то выглядит особенно живым. Она тихо выдыхает, улыбается, пальцем осторожно касается его руки. Он шевелится, морщится — ребра дают о себе знать. Майя сразу тянется к нему: — Тихо, не вставай… Он хрипло усмехается, не открывая глаз: — Доброе утро, любовь моя. — Добрый день, — поправляет она. — Утро закончилось пару часов назад. Он с трудом открывает глаза, смотрит на неё — взгляд уставший, но мягкий, и в нём уже нет вчерашней злости. — А ты не ушла, — шепчет он. Она качает головой: — Нет. Я обещала присматривать. Между ними тишина — не неловкая, а та, где больше не нужно доказывать, кто прав. Майя проводит ладонью по его щеке. — Болит? — Не так, как вчера, — отвечает он. — Вчера болело всё. Она улыбается — чуть грустно: — Я знаю. Он тянется, касается её пальцев губами. — Тогда, может, теперь начнём день без войны? Майя тихо смеётся, встаёт, поправляет его подушку. — Сначала кофе. Потом переговоры о перемирии. Он смотрит ей вслед, как она уходит на кухню — босиком, в его футболке, с растрёпанными волосами — и думает, что, может быть, ради таких утр всё это и стоило пережить. Минуту спустя вернулась — в одной руке стакан воды, в другой — таблетки. — Вот, — сказала она безапелляционно. Джош закатил глаза. — Майя… — Не начинай. — Она протянула ему стакан. — Это займёт ровно три секунды. Он тяжело вздохнул, устало смотря на неё, как на строгую медсестру. — Ты получаешь странное удовольствие от того, что командуешь мной, да? — А ты — от того, что споришь, — спокойно парировала она. — Пей. — Может, пропущу один раз? - поморщился он.  Она замечает это мгновенно — прищуривается, упирает руку в бедро, как будто уже заранее знает, что он скажет. Дальше.  — Джошуа. — Что? — хрипло бурчит он, будто мальчишка, застуканный за чем-то. — Пей. — Я только проснулся, Майя, дай мне хотя бы кофе, — стонет он, делая попытку отвернуться к подушке. Она не двигается. Стоит рядом с кроватью, опустив ладонь с таблетками к нему под нос: — Сначала — вода и таблетки, потом кофе. — Ты же сама говорила, что на голодный желудок вредно. — Ты же сам говорил, что тебе больно дышать. Так вот, выбирай, — отвечает она с тем самым тоном, где любовь, раздражение и забота переплетаются в одно. Он закатывает глаза, тихо ругается сквозь зубы, но берёт стакан. — Ты невозможная, — бормочет, проглатывая таблетки. — Зато ты живой, — сразу парирует она, наклоняясь и целуя его в висок. — И это меня полностью устраивает. Он тихо смеётся, немного устало, но искренне. — Ты и правда не дашь мне умереть спокойно, да? Она улыбается краем губ, поправляя на нём одеяло: — Нет, Джош. Даже не мечтай. Она, ставит стакан на тумбочку, вздыхает и, вместо того чтобы уйти, опускается на кровать рядом с ним. Осторожно, чтобы не задеть его бок, забирается под одеяло, устраивается, уткнувшись носом ему в шею. Тихо выдыхает, будто весь этот день, ночь, ссоры — остались где-то за гранью сна. — Знаешь, — шепчет она, чуть двигая губами у его кожи, — иногда мне кажется, что я не заслужила тебя. Что всё это… — её ладонь ложится на его грудь, прямо поверх сердцебиения, — слишком, чтобы быть настоящим. Он тихо смеётся, чуть сипло: — Если это сон — не буди меня. — Я серьёзно, Джош. Я столько натворила… и всё равно ты рядом. Он обнимает её, притягивая ближе, осторожно. — Потому что люблю тебя, — говорит просто, без пафоса. — Даже когда ты действуешь мне на нервы. Даже когда кидаешься словами. Всё равно люблю. Она улыбается, водя пальцами по его груди: — И даже когда я та, кто заставляет тебя пить таблетки? — Именно тогда, — хмыкает он. — В этом и выражается настоящая забота. Она тихо смеётся, тише, чем дыхание. — А ты… когда-нибудь устанешь меня любить? Он поднимает руку, убирает с её щеки выбившуюся прядь, отвечает спокойно, почти шёпотом: — Нет, глупая. Я всегда буду любить тебя. Майя улыбается, закрывает глаза. — Ещё раз скажи. — Я люблю тебя, — повторяет он, и третий раз звучит мягко, будто не слова, а дыхание. Она улыбается, чуть сильнее прижимаясь к нему, а он выдыхает, наслаждаясь быть рядом с ней. Живот Джоша громко и совершенно не к месту подает голос. Майя, лежа у него на груди, отрывает голову, удивлённо моргает — потом усмехается. — Ого… впервые такое слышу, — протягивает она, приподнимая бровь. — Вы голодны, мистер Мэтьюз? Или в вас тоже живёт маленький динозавр? Джош тихо смеётся, хрипловато, но искренне. — Если и живёт, то явно требует мясо, — отвечает он, глядя на неё с лукавым прищуром. — Я бы не отказался от чего-нибудь… сочного. Она закатывает глаза, садится, поправляя выбившиеся волосы. — Завтрак должен быть лёгким, мистер «мясо и кровь». — Завтрак? — лениво уточняет он, приподнимаясь на локте. — Майя, солнце уже в зените. Это по всем правилам — обед. Она фыркает, но уголки губ выдают улыбку. — Тогда пусть это будет лёгкий обед. — Тогда пусть это будет грустный обед, — бурчит он, откидываясь на подушку. — Но я покорно подчинюсь своей прекрасной надзирательнице. Он лежал, слушая, как на кухне звенит посуда, как булькает кран, как Майя что-то напевает вполголоса. Эти звуки были до невозможности домашними — и мучительно дразнили. Он поморщился, медленно перевернулся на бок, подбирая дыхание, и начал осторожно подниматься. Каждое движение отзывалось в груди болью, будто кто-то вогнал туда гвозди, но упрямство было сильнее. Он уже почти поднялся, когда… — Только попробуй, — раздалось от двери. Он поднял глаза — и застыл. В дверном проёме стояла Майя, грозно уперев руки в бока. В одной руке — тарелка с пирожным, другая вся в креме. Она жевала с самым невинным видом на свете. Белая капля крема блестела на кончике её носа, ещё немного стекало по пальцам. — Май… — простонал он, — я просто хотел помочь. — Помочь? — прищурилась она, делая шаг к нему. — Врач говорил полный покой. Ты не просто нарушаешь рекомендации — ты бросаешь им вызов. Он театрально застонал и откинулся на подушки, с видом полного поражения. — Не хочу быть тут, если ты там, — пробурчал он, глядя в потолок. — Это пытка. Я хочу хотя бы наблюдать за тобой. Майя фыркнула, с трудом подавив улыбку. — Наблюдать? — переспросила она, облизав палец от крема. — За спинкой дивана меня всё равно не видно. — Я могу угадывать по звукам, — тихо ответил он, глядя на неё с лукавой нежностью. — Но всё равно скучаю по виду. — Угадчик, — усмехнулась она, качнув головой. — Ладно, давай так: если обещаешь лежать спокойно, принесу тебе кофе и кусочек пирожного. Он сделал вид, что обдумывает, потом вздохнул: — Только если с тем самым кремом, что у тебя на носу. Майя, откусив ещё, хихикнула, и исчезал в двери. Он смотрел, как она уходит, шлёпая босыми ногами по полу, и не мог не усмехнуться. Даже с кремом на носу, в большой футболке и с пирожным в руке — для него она всё равно была самым красивым существом на свете. Она появляется снова — торжественная, довольная, в одной руке тарелка, от которой поднимается аромат жареного мяса, во второй — вилка. — Просил мясо? Получай мясо, — говорит она с победной интонацией, садясь на край дивана. Джош аж сглатывает, глаза блестят, будто перед ним не тарелка, а нечто святое. — Это… райский запах, — выдыхает он, уже тянет руки, но Майя в ту же секунду резко отдёргивает тарелку. — Не так быстро, мистер голод! — укоризненно поднимает брови. — Ты на больничном режиме. Он хрипло смеётся, качает головой: — Я на пороге отчаяния. Майя, с самым серьёзным видом, насаживает кусочек на вилку и подносит к его губам. — Вот, открывай. Один тебе… Он послушно открывает рот, жуя, закрывает глаза от удовольствия. — Боже, это… идеально. Она с хитрым видом отрезает следующий кусок, подносит к себе. — А вот два — мне, — произносит с набитым ртом и довольной улыбкой. Джош фыркает, пытаясь удержать смех. — Так это неравноправие, Майя. — Равноправие? — она делает вид, что задумалась, облизывает губы. — Ну, я кормлю тебя, я готовила, я беременна… кажется, я заслужила бонус. — Тогда хотя бы следующий кусочек мой? — с надеждой тянет он. — Посмотрим, — отвечает она невозмутимо и снова берёт вилку. — Зависит от поведения. Джош смеётся, едва не поперхнувшись от собственной попытки съесть больше. — Ешь, побольше, — говорит он, всё ещё улыбаясь. — Внутри тебя растёт ещё один любитель мяса, уверен, он тоже требует свою порцию. Она довольно кивает, как победитель соревнования, и торжественно подаёт ему очередной кусочек. Но вдруг замирает, широко раскрывает глаза и… икает. — О, отлично, — вздыхает она. — Теперь мы ещё и с эффектами. Поставив поднос на столик, Майя быстро уходит на кухню, возвращается уже через минуту — с бокалом сока для себя и чашкой кофе для него. Но, входя в комнату, застывает: Джош сидит с видом школьника, пойманного на месте преступления, а щеки у него надуты — как будто он только что решил съесть весь стейк без свидетелей. — Джошуа Мэтьюз! — возмущённо восклицает она, но в голосе больше смеха, чем злости. Он делает вид, что ничего не понял, быстро дожёвывает и виновато бормочет: — Оно на меня посмотрело… я не смог отказать. Майя качает головой, ставит сок на столик и подносит ему чашку к губам. — Давай, пей. Он тихо стонет, принимая чашку, отпивает глоток и усмехается: — Чувствую себя старым дедом, за которым ухаживает молоденькая сиделка. — Молоденькая сиделка, между прочим, ещё и повар, и психотерапевт, и носильщик подносов, — парирует Майя. — Так что веди себя прилично, пока не лишила тебя ужина. Он фыркает, берёт её за запястье и, улыбаясь, шепчет: — С такой сиделкой я готов болеть хоть сколько. Майя, потягивается и довольно выдыхает. — Кстати, я уже позвонила Лукасу, — говорит она между глотками сока. — Он поможет мне привезти вещи. Джош тут же поднимает голову, взгляд чуть настороженный: — Я тоже помогу. Она мгновенно прищуривается, в её тоне появляется командная нотка: — Поможешь — если будешь лежать и не вставать. Он хмыкает, чуть поднимает брови: — Значит, я здесь бесполезен? Майя усмехается, наклоняется, касается его щеки кончиками пальцев: — Ты полезен тем, что не усугубишь себе переломы. А всё остальное — Шон, Кори и Лукас справятся. К тому же вещей не так много. — Угу, — протянул Джош, устало, но с тёплой улыбкой. — Слушай, как-то подозрительно часто в последнее время я слышу фразу «не вставать». Майя хихикает, поднимаясь с кровати и наклоняясь к нему, чтобы быстро поцеловать в лоб: — Привыкай, мистер Мэтьюз. Это теперь часть твоего режима — покой, лекарства, и слушаться сиделку. — А если не буду? — ухмыляется он, глядя снизу вверх. — Тогда я попрошу Лукаса принести наручники, — с самым серьёзным видом отвечает она, но в глазах смеётся. Джош качает головой, не сдерживая улыбку: — Ты страшный человек, Майя Мэтьюз. Но мне это нравиться. - подмигивает он. — Так! - улыбается она -  Лежи и отдыхай. — Много вещей? — тихо спросил он. Она покачала головой, поправляя выбившуюся прядь. — Не так много. Только самое нужное. Он вскинул бровь, усмехнувшись. — Самое нужное — это я? Майя широко улыбнулась, поцеловала его в лоб. — Самое нужное — это ты. Всё остальное — просто вещи. К вечеру квартира уже жила своим шумным дыханием. Коридор был заставлен коробками, по гостиной разносился запах пыли и улицы, а за окном гас свет. Первым пришёл Шон — с пакетом кофе и привычной усмешкой, будто без слов говорил «я знал, что всё так и будет». За ним — Лукас и Кори, оба с коробками в руках и одинаковыми выражениями «где разгрузка». — Осторожнее, там книги, — строго предупредила Майя, открывая дверь шире. — Судя по весу, там кирпичи, — буркнул Лукас, ставя коробку на пол. Джош, устроившийся на диване, выглядел так, будто вот-вот сорвётся. Он держал в руках телефон, но больше наблюдал за ними, чем пользовался им. — Джош, даже не думай, — сказала Майя, не глядя, только уловив характерное движение — он опирался на подлокотник, готовясь встать. — Я просто хотел… — начал он. — Хотел — полежать, — безапелляционно оборвала она, и мужчины в унисон прыснули от смеха. Джош только вздохнул, закатив глаза: — Я в своём доме, но не имею права встать. Это вообще законно? Шон подвинул коробку чуть вскидывая, будто взвешивая: — Законно, если твоя надзирательница моя дочь. — Только наручников не хватает. - фыркнул Джош. — Не переживай, — подал голос Лукас. — Майя сказала, что подумывает над этим вариантом. — Лукас! — возмутилась она, но уголки губ всё же дрогнули в улыбке. Кори тем временем стоял в дверях спальни, осматривая нагромождение сумок и картин. — А где всё это будет стоять? — Пока не знаю, — ответила Майя, заправляя за ухо выбившуюся прядь. — Разберёмся по мере вдохновения. Шон усмехнулся: — По мере вдохновения? Это значит, что Джош потом всё переставит. — Неа, — вмешался Джош, с трудом меняя позу. — Этот раз — не я. — Он прав, — Майя улыбнулась. — На этот раз всё расставлю я. Кори, поднимая последнюю коробку, посмотрел на Джоша с выражением почти жалостливым: — Как ты живёшь под таким командованием? — Тихо, — вздохнул Джош, улыбаясь краем губ.  Когда дверь за гостями наконец закрылась, квартира словно выдохнула. Коробки занимали половину гостиной, Майя стояла посреди всего этого хаоса, глядя на него, на диване. — Чудесно, — вздохнула она. — Теперь я живу на складе. С дивана донёсся ленивый, но довольный голос Джоша: — Ну, зато теперь я точно не буду скучать. У меня есть целый сериал — “Майя и двадцать коробок приключений”. — Очень смешно, — буркнула она, садясь на пол и открывая первую коробку. — Если хочешь участвовать, начнём с того, что ты расскажешь, куда ставить твои бесконечные книги. — Вряд ли ты выдержишь философию Ницше рядом с твоими кулинарными журналами, — усмехнулся он. — Не переживай, я поставлю их повыше. Пусть пропитываются ароматом реальной жизни. Он тихо засмеялся — тем самым низким, чуть хриплым смехом, от которого у неё подкашивались колени. — Мне нравится, как ты всё рационализируешь. Даже хаос звучит, как план. — Это талант, — сказала она, расправляя свитер и аккуратно складывая вещи в комод. — Это беременность, — парировал он, и получил в ответ выразительный взгляд поверх плеча. Она закатила глаза, но уголки губ дрогнули. — Осторожнее. Я, между прочим, могу устроить революцию в твоей квартире. — Уже устроила, — ответил он спокойно, глядя на неё с какой-то тихой нежностью. — В смысле? — С тех пор, как появилась тут. Всё стало другим. — Он пожал плечами, чуть болезненно, но не отводя взгляда. — Даже воздух. Майя опустила свитер, обернулась. — Это из-за коробок. — Нет, — улыбнулся он. — Из-за тебя. Она тихо фыркнула, но в глазах блеснуло тепло. — Тогда советую привыкать, потому что коробок будет ещё больше. — Если внутри хоть половина из них пахнет тобой, я согласен на переезд в ангар. Она засмеялась, покачала головой, потом подошла к дивану, села рядом. — Ты неисправим. — Возможно, — ответил он, протягивая руку, чтобы поймать её пальцы. — Но теперь ты в этом тоже виновата. День растворяется в уютном шуме — шорох бумаги, её тихий смех, его ленивые реплики. Мир сужается до двоих — до их голоса и света настольной лампы, отражающегося в стекле фотографий. Джош уснул прямо на диване — тихо, почти без движения, с рукой, соскользнувшей с пледа. Лицо стало спокойным, дыхание ровным, только лёгкая складка на лбу время от времени напоминала, что боль всё ещё рядом. Из кухни доносилось лёгкое мурлыканье — Майя вполголоса напевала что-то себе под нос, двигаясь быстро, но аккуратно. Он просыпается не сразу — сначала просто морщит лоб, будто пытаясь понять, где находится. В комнате уже сумерки, свет из кухни мягко ложится на стены. Пахнет чем-то домашним, вкусным, знакомым — мясом, приправами и чем-то чуть сладким. Он поворачивает голову и видит Майю — она ставит на журнальный столик две тарелки, двигает стакан воды ближе, поправляет салфетку. — Доброе утро, Спящая красавица, — говорит она с лёгкой усмешкой. — Или уже добрый вечер. Джош хрипло усмехается, садится, опираясь на подушку, кряхтит — ребра всё ещё ноют, но уже не так остро. — Я проспал всё шоу? — Почти, — отвечает она, присаживаясь рядом на пол. — Но на ужин успел. Он смотрит на тарелку — курица с овощами и макаронами, всё аккуратно, по-домашнему. — Ты это всё… сама? — А кто же ещё? — Майя улыбается, убирая с его плеча выбившуюся прядь. — Я теперь твой персональный повар и сиделка в одном лице. Он протягивает руку, чуть касается её пальцев. — Опасное сочетание. Особенно если сиделка умеет готовить так, что можно забыть про боль. Майя тихо смеётся, качает головой. — Тогда ешь. Пока не остыло. — Только если и ты со мной, — говорит он упрямо, не отпуская её руку. Она вздыхает с улыбкой. — Ты неисправим. — Именно. И, кажется, немного избалован. Майя берёт вторую тарелку, садится ближе. Они едят молча несколько минут — уютно, спокойно. Лишь иногда она посматривает на него краем глаза — сонный, помятый, с тенью улыбки на лице, он выглядит почти мальчишкой. Она тихо говорит, почти шепотом: — Ты выглядишь лучше. Он поднимает взгляд, чуть улыбается. — А ты — как дом. Они едят неторопливо, в полумраке гостиной, где от света настольной лампы всё кажется мягче, теплее. Майя время от времени что-то подправляет на тарелке Джоша — убирает кость, добавляет соус, следит, чтобы он ел медленно, будто и правда боится, что от боли он может снова ослабнуть. Разговор постепенно перетекает из молчаливого тепла в уютную болтовню. — Я всё-таки думаю, — говорит она, откинувшись на диван и подперев щёку, — что спальню стоит перекрасить. Этот серый цвет… он какой-то холодный. — Холодный? — усмехается Джош, делая глоток воды. — Ну, если вспомнить, кто из нас спит, закутавшись в одеяло по уши, то, может, дело не в стенах. Майя хмыкает. — Я беременна, у меня терморегуляция нарушена. — Конечно, — кивает он, с самым серьёзным видом. — Всё из-за гормонов. Она закатывает глаза, но улыбается. — Я думала о мягком бежевом, или что-то вроде сливочного оттенка. Хочу, чтобы там было светло, уютно. — Давай перекрасим, — отвечает Джош спокойно. — Когда я наконец смогу поднять руки выше груди. — Ага, — фыркает она. — Через месяц. Он делает вид, что обижен: — Эй! Я герой, между прочим. Через неделю буду как новенький. Она качает головой, не сдерживая смех. — Конечно, будешь. Но к врачу ты всё равно не поедешь один. Он поднимает на неё взгляд — спокойный, но с тем самым упрямым блеском. — На УЗИ я иду с тобой. Без обсуждений. Майя делает паузу, опускает вилку. — Джош, я не уверена, что тебе стоит туда идти в таком состоянии. — Майя, — перебивает он тихо, но твердо. — Я хочу быть там. Хочу слышать этот звук. Видеть. Она опускает глаза, на секунду теряя голос. — Это всего через неделю… — Я успею. — Он улыбается, немного хрипло. — Ради вас — успею. Она тянется к нему, гладит по руке. — Ты слишком упрям. — Да. И слишком люблю тебя, — отвечает он просто. Майя усмехается, смахивает прядь волос со лба. — Ладно. Только если пообещаешь не падать в обморок от эмоций. — Обещаю, — шепчет он, не сводя с неё взгляда. — Хотя, если что, ты меня поймаешь. Джош, опираясь на Майю, осторожно заходит в спальню, стараясь не морщиться от боли в боку. Он готовился увидеть привычную пустоту — серые простыни, аккуратно сложенные подушки, тумбочки, на которых обычно ничего, кроме телефона и часов. Но, переступив порог, останавливается как вкопанный. Теперь комната будто дышит — мягкий свет, на прикроватных тумбах какие-то баночки, кремы, книга с закладкой, чья-то чашка с недопитым чаем. На подоконнике — свеча, а на спинке кровати висит её кофта. Постель застелена новым бельём — кремово-розовым, чуть мятным, с мелким рисунком. Всё будто стало теплее, живее. — Ого… — только и выдыхает он, скользя взглядом по комнате. — Я… кажется, попал не в свою спальню. Майя, придерживая его за локоть, усмехается, но с ноткой смущения: — Привыкай, — шепчет она. — Теперь у тебя соседка. — Соседка? — Джош приподнимает бровь, с трудом садясь на край кровати. — Это ты называешь «соседкой» человека, который оккупировал половину комнаты и, кажется, даже мой стол? — Половину? — она смеётся тихо, поправляя подушку ему за спину. — Джош, ты недооцениваешь масштабы вторжения. Он улыбается, проводя пальцем по пододеяльнику. — А это что? Новый декор? — Миссия: «Добавить немного уюта». Ты не против? Он качает головой, глядя на неё, уже с тем мягким теплом, которое не спрячешь: — Если это твоих рук дело, я против быть не умею. Майя фыркает, но краснеет. — Смотри, а то привыкнешь. — Уже привык, — шепчет он. Она мягко касается его плеча, помогает лечь. Он вздыхает, опускаясь на подушки, чувствуя, как уют и её присутствие вытесняют усталость. — Знаешь, — говорит он, глядя в потолок, — я не думал, что мне понравится жить в розовом. — Это не розовый, — возмущается она вполголоса. — Это «пыльная роза». — Ну да, звучит мужественнее, — усмехается Джош. Он опускается на кровать с тихим выдохом — ребра все ещё ноют, но теперь это уже привычная боль, как напоминание о прошедших днях. Наблюдает, как Майя расхаживает по спальне, переодеваясь в пижаму. На ней тонкая майка и свободные шорты, волосы собраны небрежно, но в этом беспорядке — домашнее, живое тепло. Она, не умолкая ни на секунду, ходит по комнате, прикидывая что-то взглядом: — Так, значит, сюда — столик. Дамский, с зеркалом, лампой и ящичками. Мне же негде краситься, — бормочет она, натягивая пижамную кофту и поднимая волосы. — Потом комод — нормальный, а не этот грустный ящик. И… да, полку для книг. И света мало. Совсем. Надо добавить подсветку над кроватью. — У нас, — хрипло вставляет Джош, наблюдая за ней из-под полуприкрытых век, — в квартире только что поселился торнадо по имени Майя. — Очень организованный торнадо, — парирует она, делая жест рукой. — Который знает, что такое комфорт. Он усмехается, прикрывая глаза. — М-м… А где я во всём этом великолепии буду хранить свои вещи? — Вон там, — она без тени сомнения указывает на крошечный угол шкафа. Джош смеётся, но тут же тихо морщится от боли. — Несправедливо. Я, между прочим, мужчина с богатым внутренним миром. — Который уместится в три коробки, — поддевает она, проходя мимо и поправляя покрывало. Он смотрит на неё с лёгкой улыбкой — немного усталой, но по-настоящему тёплой. — Майя, ты понимаешь, что эта квартира перестает быть моей? Она оборачивается, поднимает брови. — Перестанет быть твоей? — Да, — отвечает он, уже почти сонно. — Она кажется уже стала нашей. Майя замирает на секунду, потом тихо улыбается. — Тогда я точно закажу столик. И лампу. И шторы другие. — Делай, что хочешь, — шепчет Джош, — только не выключай свет, когда ложишься. — Почему? — Потому что ты — единственное, что делает эту комнату по-настоящему тёплой. Она мягко выдыхает, глядя на него, и в её взгляде — тишина, благодарность и любовь. — Хорошо, — говорит она едва слышно. — Свет оставлю.