Нянька: третья часть

Его тётя, мама Уильяма, умерла.  Джон не мог поверить в это даже утром следующего дня. Даже сейчас, спустя двое суток после произошедшего, вся ситуация ощущалась слишком сюрреалистично. То же чувство было и когда мама привезла с ног до головы окровавленного Уильяма. Джон в полной мере осознал реальность лишь когда Уильям спросил его о произошедшем. Это было тяжело принять: человек, которого живым ты видел буквально недавно, мёртв.  Но ещё тяжелей было смотреть на Уильяма. Он был сам не свой: замкнутый, молчаливый, моментами даже агрессивный. Совсем не тот светлый улыбающийся ребёнок, которого Джон встретил незадолго до рокового случая. Джон не винил Уильяма в этом.  Мама рассказала им с Сашей, что произошло. Точнее, то, что ей рассказала полиция, которая, в свою очередь, узнала всё из уст выжившего вора, которого им удалось поймать: двое мужчин, что уже не раз обворовывали дома в их районе (Джон мог поклясться, что где-то слышал о них, но не мог вспомнить, где), захотели обчистить дом Дейвисонов. Собрав немного информации о его жильцах, они узнали, что там живут мать и сын. Вчера вечером, увидев отъезжающую от дома машину с женщиной и мальчиком внутри, коими на самом деле были мисс Харрис и её сын, они были уверены, что дом пуст. Приняли решение забраться в него ночью. И не ожидали увидеть там мисс Дейвисон. Та, заметив воров, оказала им сопротивление и сразу же набрала полицию. В какой-то момент появился сын мисс Дейвисон, которого один из воров взял в заложники. Мисс Дейвисон напала на того, нанеся смертельное ранение. Увидев смерть своего напарника, мистер Джордж, тот самый выживший вор, в состоянии аффекта выстрелил в женщину своим оружием, которое до этого носил лишь для устрашения. Из-за скомканных объяснений мисс Дейвисон, когда та только позвонила им, полиция не сразу расценила звонок как важный, и потому они опоздали.  Из-за подобных слов Джон был до ужаса зол, как и его мама. Саша с трудом успокоила их. «Мы не расценили звонок как важный», ага, конечно! Давайте винить кого угодно, но не себя! Прибудь они раньше, Уильям… Уильям, он… Уильям бы не пострадал.  Уильям бы мог быть в порядке. Он не стал бы таким замкнутым, он не смотрел бы на всех этими безжизненными пустыми глазами, которые буквально сияли жизнью за день до этого. Джон не мог смириться с этим. Не мог принять, что ребёнок, которого он… Которого он видел таким ярким, таким живым, теперь больше напоминает восставшего мертвеца, чем человека. Как только мама оборудовала для Уильяма чердак, он с него не вылезал. Только сидел на стоявшей возле небольшого окошка кровати целый день, свернувшись калачиком и обняв свои ноги, и смотрел на улицу, на прохожих, на соседние дома, но будто совсем их не видел. Джону было жутко от этой картины. Он несколько раз заглядывал к брату, залазил к нему на чердак, старался говорить с ним, но всё было тщетно. Большую часть времени Уильям выглядел совсем безжизненно, словно труп или кукла. Он отказывался от еды, совершенно не покидал кровати. Разве что в туалет и попить воды спускался: Джон видел изредка, как ребёнок наполняет свой стакан водой на кухне, а после, выпив её, сразу же уходит наверх.  Джон заметил, как странно Уильям реагирует порой на обычные предметы вроде элементов одежды или некоторых игрушек. Спустя время он понял, что все эти вещи объединял красный цвет. Продолжая наблюдать за братом, Джон так же подметил его особую нелюбовь к ножам и полнолунию. Но, в отличии от реакции на красный цвет, коей являлась самая настоящая паника, ножей Уильям просто остерегался, старался не смотреть на них лишний раз, а в полнолуние плотно зашторивал все окна. Все эти вещи было чертовски просто связать с произошедшим.  Уильям не реагировал на своё имя, в принципе ни на что не реагировал. Разве что прикосновениями его можно было «разбудить», но Уильям практически не позволял к себе как либо притрагиваться: сразу становился агрессивным, дрался и даже кусался. И почему-то от этого у Джона болело сердце: когда они только познакомились, ему следовало обнять Уильяма в ответ, а не… То, что он сделал.    Единственный раз, когда Уильям позволил приобнять себя, был в ту ночь, когда он пришёл спать к Джону после своего кошмара.   Спал Уильям, кстати, как минимум половину суток. И сон был его, как заметил Джон, беспокойный. Он каждый раз вертелся, что-то бубнил себе под нос. Лицо его в такие моменты было крайне напряжено: нос сморщен, брови сведены к переносице, а губы сжаты в тонкую полоску. Каждый раз, как Джон заставал его в таком состоянии (что случалось достаточно часто), он старался разбудить брата или, по крайней мере, оставаться рядом до его пробуждения.  Один раз в полудрёме, когда у Джона не вышло добудиться его, Уильям схватил брата за руку, крепко сжав её мёртвой хваткой. Джон сначала поразился силе ребёнка, а после — выражению его лица. Оно стало умиротворённым. Джон тогда впервые со смерти тёти увидел на лице Уильяма не злость, скуку или безразличие, а... спокойствие? За этим было чертовски приятно наблюдать. И Джон чётко решил для себя, что хочет это спокойствие брата сохранить Мама пыталась вытащить Уильяма с чердака. Пыталась насильно кормить, но всё, что получала — крики, истерические слёзы и махание руками во все стороны. В конечном итоге, спустя пару раз подобного, она всё же отказалась от попыток вообще как-то контактировать с усыновлённым племянником, пустив всё на самотёк. — Отстрадается и успокоится, — говорила она, махая рукой. — Я тоже сестру потеряла. Но не закатываю ведь истерик.  «Закатываешь, — мысленно пробубнел Джон во время того их разговора. — Да и Уильям ребёнок, в отличии от тебя. Было бы странно, веди кто-то из вас себя также, как другой» Вслух, конечно, он этого не сказал.  В отличии от матери, пустить всё на самотёк Джон и Саша не могли. Но Саше было шестнадцать, и, из-за нагрузки в старшей школе, она не могла вечно приглядывать за младшим братом. Так что Джон решил всё взять в свои руки.  Состояние Уильяма ему категорически не нравилось. Нынешний Уильям сейчас больше напоминал овощ, чем его брата.  И Джон понял, что ему нужно как-то ему помочь. Но он не знал как. Так что решил для начала помогать ему в повседневных делах: умывание, переодевание, приёмы пищи, потому что сам Уильям заниматься всем этим то ли не хотел, то ли не мог. Через два дня после смерти тёти, которые Уильям провёл безвылазно, напрочь отказываясь от еды и любых социальных контактов, Джон без предупреждения ворвался рано утром на чердак. — Проснись и пой, братишка! — заорал он, резко сдёргивая с Уильяма одеяло. Уильям, сонно поморгав глазами, в недоумении и растерянности посмотрел на Джона, что выглядело достаточно очаровательно: брови были слегка нахмурены, но взгляд явно выражал непонимание.  «Ну натуральный невдуплёныш» — пошутил Джон у себя в голове.  — Хватит тебе дрыхнуть, мама сказала, чтобы ты шёл умываться и есть! — сказал тот, кидая одеяло на пол и ставя руки на бока, вздёрнув нос к потолку.  Конечно, ничего она не говорила. Она практически после первой же истерики Уильяма махнула на него рукой, при том не только в переносном смысле, но и в буквальном. Однако вслух признать, что Джона беспокоит состояние младшего, Харрис не хотел. Не мог. Услышав эти слова, Уильям стал выглядеть совсем сердито и раздражённо: молча поднял одеяло и накрылся им с головой, свернувшись калачиком, явно выражая свои намерения продолжить спать.  Джон был поражён такой наглости! С осуждением вздохнув, он даже прижал руку к сердцу: настолько действия брата его оскорбили.  — Уильям, да что ты творишь?! Ты просто невыносимый ребёнок! Я не понесу тебя вниз на руках!  — Не надо меня нести, — послышался совсем глухой слабый голос Уильяма, и Джон замер. — Просто… Оставь меня в покое. Пожалуйста.  Лицо Джона казалось безразличным, но внутри него бушевало множество эмоций: и досада, и разочарование, и жалость, и гнев, и непонимание. Он тупо (о, Джон никогда бы не подумал, что это слово действительно может быть применено к нему) смотрел на брата, не в силах что либо сказать. С одной стороны он понимал: оставить Уильяма сейчас значит обречь его на одиночество, грязь и чуть ли не голодную смерть. Но и заставлять Уильяма выходить из своей зоны комфорта, ведь ребёнку сейчас явно было нужно время, чтобы оправится от всего происходящего, он не хотел.  Джон прикусил внутреннюю сторону щеки, ногтями впился в ладони, брови нахмурил — лицо приняло сосредоточенный вид. Спустя пару мгновений Джон вдруг начал ходить по чердаку в попытке что-то придумать: находясь в движении его мозг работал лучше. Всё это время Уильям даже носа из-под одеяла не высунул, то ли хотел под ним удушиться, то ли просто вновь уснул.  Джону нужно было придумать способ, как расшевелить брата, заставить его вновь стать прежним собой (Джон в глубине души понимал, что после всего пережитого прежний Уильям уже никогда не вернётся, но он настойчиво гнал эту мысль прочь), но при этом и не сильно давить на него. И, вдруг вспомнив одну мелкую, но важную деталь, Джона осенило.  Уильям любит рисовать. В его комнате было полно рисунков. Самых разных, на самом деле, но больше всего динозавров. Джон решил: если и начинать реабилитацию его брата, то с малого! Для начала его нужно разбудить и чем-то занять, чтобы он вновь не проспал целый день, тревожно ворочаясь и бубня себе под нос, как было предыдущие два дня.  Быстро сбежав вниз по лестнице на второй этаж, Джон начал рыться в своей комнате в поисках бумаги и карандашей. Он, конечно, не любил рисовать, но разве у него не должно было остаться всей этой художественной приблуды с начальной школы? Как оказалось, нет. Скорей всего, все свои рисунки и альбомы он либо выбросил, либо сжёг, поступив точно также с карандашами. Взвыв, Джон начал ходить по комнате в попытках придумать для младшего другое занятие, но совершенно ничего не шло в голову.  Посмотрев на первый ящик своего стола, где он хранил свои сбережения на покупку нового микроскопа, Джон тяжело вздохнул, потерев переносицу.  Быстро одевшись, он выбежал из дома, направившись в ближайший канцелярский магазин. Ему ужасно повезло, что мама сегодня работала, а Саша была в школе на дополнительных занятиях. Ведь за такой наглый прогул уроков ему бы точно влетело, но не то что бы Джону было дело до этого: он и так был самым лучшим в школе, уйдя далеко вперед по программе.  Расставаться с деньгами, которые собирал с таким трудом несколько месяцев, было тяжело. Не то что бы мама щедра на карманные. Но Джону было не до этого сейчас: накопить на микроскоп он ещё успеет потом, а Уильяму нужна была помощь сейчас. Отчего-то у Джона было чувство, что потом может быть поздно.  Купив альбом и хорошие карандаши, потратив около половины сбережений, Джон быстрым шагом направился домой. Вновь ворвался на чердак, и застал картину, как Уильям беспокойно вертится во сне. Ребёнку явно снился кошмар. Тихонько подойдя к кровати, положив альбом и карандаши на пол возле неё, Джон встал на колени, локтями опираясь на матрац. — Уильям, вставай, — зашептал старший, тормоша брата, чтобы тот проснулся. Стоило Джону коснуться Уильяма, как второй тут же открыл глаза и резко отпрянул, смотря на Джона словно напуганный зверь. Он весь сжался в комок, выглядя очень жалко. Джону даже захотелось обнять брата, если бы это не значило напугать его ещё больше.  — Ну и чего ты дёргаешься? — фыркнул Джон, показывая ребёнку альбом и карандаши. — И вообще, хватит дрыхнуть целыми днями. Хоть бы что полезное сделал. На, порисуй хоть.  Сказал он, отвернувшись и протягивая Уильяму художественные принадлежности. Джон краем глаза заметил, как его брат рассматривает альбом и карандаши, и уже обрадовался. Но зря.  — Я… Не хочу рисовать, — признался Уильям пристыжено, сворачиваясь в калачик и обнимая свои колени. — Я ничего больше не хочу. Уильям всё ещё говорил очень глухо и тихо, так что Джон с трудом смог разобрать, что говорит ребёнок. Но от смысла его слов Джон опешил. Как это, не хочет? Вот просто… всё? Серьёзно? И то что он потратил свои карманные, что он только что бежал в магазин ради Уильяма, это всё было зря? Джон почувствовал, как в его груди поднимается злость, но он не дал ей выплеснуться на Уильяма. Джон не был своей мамой, чтобы сдаваться после первой неудачи. Стоит попытаться ещё. Поправив выражение своего лица, Джон изобразил удивление: — Как это, не хочешь рисовать? — спросил он неуверенно, опуская альбом на матрац. Уильям пристыжено спрятал лицо, опустив его на колени. Он стал выглядеть совсем уж… Ужасно. Но ничего не сказал. Растерявшись, Джон неожиданно даже для себя предложил:  — Хочешь тогда вместе порисуем? — Уильям с интересом поднял глаза на брата, и у Джона даже затрепетало сердце: неужели у него получится расшевелить Уильяма?  Уильям, некоторое время поизучав Джона, неуверенно кивнул, опуская взгляд на альбом с карандашами, которые всё это время лежали около него. Он взял их, неспеша спускаясь на пол. Джон взял альбом из чужих рук и, вырвав из него два листа, протянул один брату.  Они принялись рисовать прямо там, на полу, лёжа на животах лицом друг другу, положив карандаши между ними. Джон пробовал нарисовать какой-то выдуманный пейзаж, но вышло настолько ужасно, что даже какой нибудь трёхлетка нарисовал бы лучше. Поморщившись и смяв листок, Джон уже планировал выкинуть его вон, как Уильям его остановил, схватив за руку. Джон опешил, мигом замерев. Остановилось даже его дыхание и, по ощущениям, сердцебиение.  — Нет, не выбрасывай! — воскликнул Уильям, смотря на Джона грустными глазами. — Нельзя выбрасывать рисунки! Даже если вышло плохо, всё равно надо сохранить! Ты же душу в него вложил, и силы, и время, и… Уильям резко осёкся, выпуская руку Джона из хватки. Джон смотрел на него шокировано.  — Хорошо, извини, — сказал он спокойно, не отрывая взгляд от лица брата. — Больше не буду их выбрасывать.  Уильям угукнул, опуская нос и продолжая рисовать.  Мама всегда говорила Джону, что если не делаешь что-то хорошо, то лучше вообще не делай. Поэтому он так не любил рисование. И в принципе признавать, что кто-то в чём-то лучше него. Потому что какой смысл стараться, если этот «кто-то» всё равно утрёт тебе нос? Но Уильям, видимо, был другого мнения.  Краем глаза посмотрев на рисунок брата, Джон скривился. Он никак не ожидал увидеть на детском рисунке такую жуть: Уильям нарисовал чёрного человека в платье, без лица и конечностей, лежащего на листе бумаги, окружённого красным кругом. Рядом с ним стоял другой чёрный человек, на этот раз с руками, в которых он держал какой то предмет, похожий на бумеранг. Люди были нарисованы беспорядочными небрежными штрихами, с большим количеством острых углов и выходящих за края полосок цвета. Сам рисунок в целом вызывал неприязнь при взгляде на него, не говоря уже об изображённом сюжете.  Подняв глаза на лицо Уильяма, Джон понял, что рисование было плохой идеей: ребёнок выглядел ужасно. Его глаза смотрели сквозь лист, весь вид в целом был отстраненным. Он очень сильно давил на карандаш, словно то ли выжать весь цвет из него хотел, то ли сломать.  Остальные его попытки расшевелить Уильяма также не увенчались успехом. Он пробовал выводить его на улицу, пробовал читать с ним энциклопедию о динозаврах, которую купил на оставшиеся сбережения, пробовал включать музыку, убирать вместе дом, но все усилия шли коту под хвост, из-за чего Джон злился, психовал, но продолжал делать, параллельно не позволяя себе показывать Уильяму своё негодование: в Джоне всё ещё, даже после стольких неудач, теплилась надежда, что Уильяму можно помочь, а значит, и злиться на него не стоит. Но несмотря на свой оптимизм, у Джона уже просто опускались руки. Он не знал, что ещё он должен попробовать, что могло бы помочь, ведь по ощущениям он перепробовал уже всё. И в итоге, всё сошлось к тому, что Джон помогал Уильяму в повседневных делах на подобии умывания и приёма пищи.  Динозавры также перестали интересовать ребёнка в принципе. Он слушал о них безразлично, не участвовал в дискуссиях. Ему вдруг стало все равно на свои прежние интересы, и это ужасно пугало Джона. В конечном итоге, мама узнала о его прогулах: Джон не ходил в школу последние пару дней, уделив Уильяму всего себя. Мама дала ему трёпку, и Джону в итоге пришлось пойти на занятия.  Заметив подавленное состояние ученика, мистер Солус, учитель, отвечавший за научные успехи Джона, подозвал его после окончания занятий.  — Что случилось, Джон? — спросил мужчина в своей исключительной манере, сидя за столом в своём вырвиглазно-розовом кабинете и внимательно смотря на ученика, сложив пальцы домиком. — Ты подозрительно тих в последнее время. Не похоже на тебя.  Джон презрительно глянул на учителя, а после, выдохнув, серьёзно сообщил:  — Мой брат — Джон сделал небольшую паузу, подбивая слова. — Можно сказать, он пережил кое-что, из-за чего ему сейчас очень плохо, — начал он, смотря куда угодно, кроме глаз мистера Солуса. — Он практически целый день спит, отказывается от еды и не выходит с… — чердака, хотел сказать Джон, но осёкся, быстро исправив себя: — Из комнаты. Я уже не знаю, что с ним делать. Я всё перепробовал. Все методы, чтобы расшевелить его, я перепробовал их все! Но ничерта не помогает! Я уже просто не могу, я так сильно злюсь, что сил нет. Уже хочется просто махнуть рукой и забыть это всё, как страшный сон. Но не думаю, что у меня это выйдет так легко. Мистер Солус удивился.  — О, неужели ты заботишься о нём, Джон?  — Что? — спросил Джон в искреннем непонимании, наконец посмотрев на мистера Солуса. — Что за бред ты несёшь? Плевать мне на него, просто он…  Джон резко замолчал, неспособный придумать оправдание своему поведению. Но и признать, что он о ком-то заботится, не позволяла гордость.  Мистер Солус засмеялся. Джон смотрел на учителя обижено.  — Ох, Джон, Джон. Ты никогда не меняешься, — запричитал старший, утирая слёзы, проступившие в уголках глаз.  Джон надул щёки обижено, но, заметив это за собой, тут же сменил выражение лица на нейтральное, хотя и сквозь эту маску безразличия всё равно просвечивало его недовольство. Не успел Джон возмутиться, как мистер Солус заговорил вновь:  — А ты не думал записать его к психологу? Судя по твоему описанию, у твоего брата серьёзные проблемы с психикой, — ответил он уже серьёзно, смотря Джону в глаза. — Если такое дело, могу порекомендовать даже одну мою знакомую.  И Джона вдруг осенило. Действительно, как он сам не додумался до этого? Решение было таким простым, но Джону даже не пришёл такой вариант в голову. Наверно, это действительно было лучше, чем то, что он будет бессмысленно пытаться помочь Уильяму, а после из-за этого злиться и психовать. Из-за неспособности Уильяма принять помощь, из-за отсутствия какого-либо выхлопа в действиях Джона, из-за… Беспомощности?  И вдруг Джон понял, что всё это время он злился вовсе не на Уильяма. Он злился на себя. Джон слишком привык делать всё в одиночку, слишком привык, что всё, чего он хочет, он в конечном итоге получает. Джон привык, что всё, что он делает, он делает хорошо. Но стоило ему столкнуться с ситуацией, с которой он справиться не может, он начал злиться на свою беспомощность и бесполезность. — Да, ты прав, — задумался Джон, начав ходить по комнате. — Психолог действительно будет лучшим решением.  Проблема была лишь в том, как привести Уильяма к психологу, если он категорически отказывался не то что на улицу выйти, а в принципе покинуть чердак.  Хотя, решение и здесь было легким. Надо было просто привести психолога к Уильяму. Как говориться, если Магомед не идёт к горе, то гора идёт к Магомеду? 

***

Солнце слегка припекало голову. В чёрном костюме было слишком душно. Он ещё и был Уильяму велик, отчего ребёнок выглядел в нём крайне нелепо. Всё, чего Уильям хотел сейчас: оказаться в кровати и провалиться в сон. Это было всяко лучше этой отвратительной реальности, ставшей серой после смерти мамы. Его кошмары хотя бы были яркими. Уильям смотрел на два надгробия. На них значились имена Элис Дейвисон и Майк Дейвисон. Мама и папа. Могила папы немного замшела, мамы — была совсем новая. Смотря на них, Уильям осознал, что ничего не чувствует. Ни горя, ни досады, ни страха, лишь пустота. Уильям не знал, что ему делать. Не знал, как жить дальше.  Люди, приглашенные на похороны, уже давно разошлись. Только Джон остался стоять и смотреть за братом, чтобы тот ничего не учудил и не потерялся. Уильям так и продолжал молча смотреть на могилы родителей. Он знал, что тётя и Саша уже давно ждут его в машине, но никак не мог заставить себя уйти. Он рассматривал выгравированные имена и даты, рассматривал каждую трещинку на надгробиях, рассматривал поставленные в вазу цветы. Лилии, кажется. Уильям знал, что они пахнут очень вкусно, но сейчас их запах совершенно не радовал его. У него было чувство, что его сейчас вообще ничего не радует. Даже когда они рисовали с Джоном, Уильям не ощущал того приятного чувства, как было раньше, стоило ему взять в руки карандаш.  Все его эмоции будто исчезли. Он ничего не чувствовал. От осознания этого, казалось, было только хуже. Было неприятное чувство того, что остались только боль и пустота в его мире, в его душе. — Пойдём назад? — спросил Джон, стоя неподалёку и сложив руки на груди, также смотря на надгробия. Уильям ничего не ответил: ещё немного посмотрел на маму с папой, а после молча развернулся, зашагав в сторону выхода. Джон пошёл за ним.  Домой они ехали в полной тишине. В машине повисло удушающее молчание, атмосфера была крайне мрачной и тяжёлой: Уильям чувствовал это кожей. Они с Джоном сидели сзади, а тётя и Саша — спереди. Уильям от части был даже рад такой рассадке: тётя его не любила, а с Сашей, даже несмотря на то, как часто она приезжала к ним в гости раньше, они не были очень близки банально из-за слишком большой разницы в возрасте. Всю дорогу Уильям смотрел в окно, но в голове его всё ещё мелькали кадры с похорон, и глубокая могила мамы, и два рядом стоящие надгробия. Когда они приехали, Джон жестом попросил Уильяма задержаться на первом этаже, пока тётя и Саша разошлись по комнатам. — Скоро должен подъехать кое-кто, — сказал Джон загадочным голосом. — Так что можешь посидеть подождать в гостиной?  Уильям не до конца понимал, что от него хотят, но согласно кивнул. Усаживаясь на диван, Уильям положил руки на колени, ожидая гостя. Он скрестил ноги, пальцами теребя чёрную рубашку. Джон встал неподалёку, оперевшись спиной о стену и сложив руки на груди. Всё это время они молчали.  Спустя пару минут в дверь позвонили. Джон тут же ринулся открывать. В дом вошла молодая девушка, блондинка. Она посмотрела на Уильяма, улыбаясь. Но Уильям смотрел только на её ярко-красный кардиган, замерев. Его дыхание остановилось. Он не мог пошевелиться, не мог отвести глаз, только смотрел смотрел смотрел на этот красный цвет, а перед глазами стояло лицо мамы, и как красная лужа расплывается от её головы, как велико отверстие между её глазами. Заметив беспокойное выражение на лице брата, Джон тут же подошёл к нему и своим касанием до волос Уильяма будто вывел его из транса. Уильям дёрнулся, подняв на Джона взгляд, в котором читалось то ли непонимание, то ли благодарность. Вновь обратив внимание на пришедшую девушку, Уильям чувствовал настороженность. Заметив реакцию ребенка девушка будто опомнилась, ойкнула и тут же сняла кардиган, пряча его в сумку, а ту оставляя в прихожей. — Ну, я пойду, — сказал Джон, поднимаясь на второй этаж и оставляя Уильяма и девушку наедине. — Я передам маме и Саше, чтобы они не спускались.  Уильям тут же повернул голову в сторону брата, смотря на него шокировано и печально, словно бы его предали.  — Хорошо, спасибо, — улыбнулась девушка, присаживаясь рядом с Уильямом. Уильям слегка отсел. Девушка никак на это не отреагировала.  — Привет, меня зовут Шерон, а тебя?  Уильям смотрел на Шерон подозрительно, не спеша ей отвечать.  — Тебе нравятся машинки? Я вот в детстве очень любила играть в них, хотя все говорили мне, что девочки не должны этим заниматься, — Шерон мягко посмеялась, выглядя беспечно. Уильям смотрел на неё с непониманием, но разговаривать не спешил. Однако девушка не унималась.  — А музыку? Любишь? — что бы она ни говорила, её тон всегда был мягок. Уильям почувствовал, как немного расслабляется. — Я вот очень люблю! Постоянно ношу с собой наушники, на всякий случай. — Я… Тоже люблю, — ответил Уильям хрипло, просто чтобы поддержать диалог, но Шерон это, кажется, очень обрадовало: она сразу заулыбалась ярче.  — Это очень здорово. А как насчёт… — всё продолжала и продолжала Шерон. Они с Уильямом болтали так очень долго, с полтора часа, и, уже под конец, Уильям вёл себя более раскрепощённо, чем в самом начале. — Могу я, — Уильям сделал паузу не будучи уверенным в том, стоит ли говорить всё то, что есть в его душе. Но за весь их разговор Шерон явно дала понять, что всегда готова выслушать Уильяма: — Могу я рассказать Вам кое о чём?  Шерон удивилась, округлила глаза и слегка подняла брови, но, быстро исправив выражение лица, тут же ярко улыбнулась, смотря на ребёнка.  — Конечно, Уильям. Я обязательно выслушаю тебя, — сказала она, всем видом показывая, что это действительно так. — Я виноват, — заговорил он тихо, сжимаясь к комок. От прошлой его открытости и след простыл, но Уильям понимал, что не может иначе. — Мама… Я не смог защитить маму.  Он поднял взгляд на лицо Шерон и не увидел в нём ничего. Она просто с большим вниманием смотрела на Уильяма, будто была в ожидании продолжения его слов. Поняв, что его действительно слушают и не осуждают, Уильям вдруг начал говорить больше неожиданно даже для себя. — Мама бы была жива. Но я не смог защитить её. Не смог ничего сделать. Я так виноват перед тётей. Она выглядит такой грустной и обиженной каждый раз, когда смотрит на меня. Я, наверно, сильно им мешаю? Что не могу жить дома, что никак не помогаю. Но тело такое тяжёлое. Я не могу встать с кровати, это так тяжело. И мне так стыдно за это, что я ничего не могу сделать, никак не могу помочь. — на глазах Уильяма проступили слёзы, но он всё продолжал и продолжал говорить: — Мне стыдно, что Джона заставляют следить за мной, у него же есть свои дела и друзья. Но он постоянно со мной рядом. И мне так грустно, что я ничего не могу сделать сам. Может, было бы лучше, если бы я умер, а не мама?  Уильям шмыгнул носом. Слёзы текли по его щекам, руки и ноги свело судорогой, но он не мог позволить себе встать — тело словно окаменело, руки и ноги казались неподъёмными.  Шерон попыталась погладить Уильяма по голове, как сделал до этого Джон, когда она только пришла в дом, но мальчик уже от самого вида поднесённой руки воскликнул, попятился назад и свалился с дивана на пол. Он не сводил глаз с руки, словно та могла как-то навредить ему. Шерон замерла, не смея пошевелиться и напугать ребёнка ещё больше. Но в конечном итоге, спустя пару минут тишины, всё же прижала руку к груди, мягко заговорив: — Знаешь, Уильям… Твой брат на самом деле очень переживает о тебе. Ты совсем его не обременяешь, — Шерон осеклась, прокашлялась и поправила себя, поняв, что слово «бремя» может быть неизвестно ребёнку: — То есть, он совсем не против помогать тебе! Ты многое пережил, и Джон, он правда хочет тебе помочь.  Уильям смотрел на девушку с некой надеждой. Ему бы правда хотелось верить в это, но мысли о своей никчёмности и бесполезности продолжали сжирать его. Он не мог просто прекратить думать об этом. Но, несомненно, слышать эти слова было приятно.  Пожалуй, впервые со смерти мамы Уильям почувствовал что-то вроде радости? Очень слабой и робкой, еле заметной, но такой теплой, что на лице ребёнка невольно проступила улыбка.  Закончив сеанс, Шерон ушла, попрощавшись с Уильямом, но обещая прийти ещё. Несмотря на не совсем удачный конец их разговора, Уильям понял, что ждёт её с нетерпением.  Стоило входной двери закрыться, как Джон спустился с лестницы. Отчего-то он выглядел виноватым и пристыженным. Поняв, что Уильям смотрит на него, Джон неловко поздоровался: — Ээ, хах, привет? — его руки были сложены на груди, а нога отстукивала такт. Уильям слегка склонил голову в непонимании, с удивлением смотря на Джона.  — Я, ну, — Уильям, пожалуй, впервые видел Джона настолько неуверенным. — Я хотел поговорить с тобой?  — Хорошо, — ответил Уильям глухо, продолжая смотреть на брата.  — В общем, тебе не следует чувствовать вину, ну, точнее, я не злюсь на тебя или что-то вроде этого, — начал неловко старший, и Уильям не до конца понимал, о чём он говорит. — Ну, то есть злюсь, но не на тебя, в смысле, никому ты не мешаешь, в смысле… Язык Джона путался и заплетался, Уильям совсем не понимал, что тот вообще несёт. Однако через время до младшего все же дошло, что Джон, похоже, подслушивал их с Шерон разговор. Уильяму сразу стало стыдно и неловко. Он весь сжался, отвернувшись от брата, беспокойно начал дёргать край рубашки. Заметив это, Джон осёкся, замолчав. Между братьями возникла неловкая пауза. Джон мялся, Уильям с каждой секундой закрывался всё больше. Однако вдруг Джон стал выглядеть решительно: губы поджал, взгляд стал уверенным и направленным, а брови слегка нахмурились. Он уверенно подошёл к Уильяму, обняв того. Не из-за необходимости. Не из-за страха потерять, а… просто? Чисто по человечески. Без смысла и умысла. Уильям так опешил, что в его голове даже мысли не возникло оттолкнуть Джона. Тот крепко прижал брата к груди, и Уильям почувствовал такое тепло. Он кожей ощущал чужое сердцебиение, и это было приятным чувством. Оно дарило понимание, что вокруг него всё ещё есть живые люди, дорожащие им. И осознание этого согревало. Уильям только сейчас понял, насколько всё это время ему было холодно. Несмотря на жаркий май, несмотря на тонну одеял — его всё время сжирал изнутри могильный холод. Будто та холодная ночь, мамино остывающее тело навек стали частью души Уильяма. И сейчас, почувствовав наконец тепло, Уильям льнул к нему, также сильно прижал к сердцу, то ли в попытке впитать побольше этого тепла, то ли в стойком нежелании его отпускать. — Даже будь мы другими людьми, я бы о тебе заботился также, — вдруг неожиданно заговорил Джон, продолжая обнимать Уильяма. И на лице младшего вдруг расцвела яркая улыбка. Шерон приходила ещё несколько раз к ним. О чем-то говорила с Джоном и тётей. Всегда внимательно выслушивала Уильяма, задавала вопросы и направляла его. В какой-то момент Уильям понял, что ему нравится болтать с ней. После её приходов с каждым разом Уильям начинал вести себя более активно: чаще выходил с чердака, постепенно говорил с Сашей, тётей и Джоном всё больше, охотнее ел. Спустя пару недель даже вышел с Джоном на небольшую прогулку. Тело уже не казалось таким тяжёлым и неподъёмным, мысли о смерти и собственной вине приходили уже не так часто, как раньше. Уильям даже вернулся в школу спустя долгий перерыв. Точнее, не совсем вернулся: тётя почему-то решила, что ему будет лучше учиться в той же школе, что Джон и Саша. Уильям не совсем понимал этого, ведь его старая школа находилась не слишком далеко от дома тёти, но возражать не стал.  Поначалу учиться было… тяжело. Но Джон помогал Уильяму с домашней работой, и на этот раз уже намного лучше, чем в их первую встречу. Так что Уильям быстро нагнал школьную программу, которую пропустил.  Он стал чаще улыбаться и смеяться. Вновь стал увлекаться рисованием и динозаврами, параллельно найдя новые хобби. Однако ночью, перед самым сном, неприятные мысли всё еще лезли в его голову. Мысли, что это он виноват в смерти мамы. Мысли, что, если бы он сделал хоть что-то, она осталась бы жива. Мысли, что ему следует стараться намного больше, чтобы не разочаровать Джона и тётю. Он всё еще боялся вида ножей. Он всё ещё завешивал шторы во время полнолуния, параллельно прячась под одеялом. Он всё ещё не любил красный цвет и порой ему всё ещё снились кошмары о той ночи.  Но теперь Уильям хотя бы мог с уверенностью сказать, что он может жить дальше. Что он хочет жить.  И только спустя время Уильям понял, насколько много его брат делал для него в тот сложный период. Джон никогда не был хорошей нянькой. Но он и не должен был ей быть. Главное, что он стал хорошим братом для Уильяма. И тот был ему за это благодарен. Однако даже спустя десятки лет ничего не мешало Уильяму напоминать Джону ту его «постыдную» фразу, сказанную под влиянием момента (как об этом говорил Джон, конечно). Однако для Уильяма те слова стали толчком к тому, чтобы жить дальше.