Саша ничего не скажет

— Интересно, что бы сказала Саша, если бы-… Раздался хлопок. Всё вокруг, словно бы в предвкушении продолжения, погрузилось в гробовую тишину. Рука пульсировала, гнев затуманил взгляд и разум, чего Джон обычно старался избегать, но сейчас не смог совладать с собой. Сколько бы лет ни прошло, сколько бы он не рефлексировал, эта тема всё ещё оставалась для него больной, задевающей самые глубокие и хорошо спрятанные душевные раны. Но куда сильней ранило не упоминание её имени, а то, что Лололошка, зная о его слабости, решил воспользоваться ей. Как же Джон злился из-за этого. Больше всего на свете он ненавидел быть перед чем-то слабым и уязвимым.  Лололошка посмотрел на него то ли гневным, то ли затравленным взглядом (тяжело было разобрать за стёклами очков), поднеся руку к щеке, после чего сразу же, воспользовавшись путеводным скинтом, ушёл.  Однако, стоило сознанию вновь взять верх над эмоциями, как Джон пришёл в ужас. Только что, он… он… Джон посмотрел на свою ладонь, что была красной от удара. Его пальцы дрожали, а рука пульсировала. Он не мог поверить в то, что только что сделал. Всё ощущалось таким ненастоящим, неправильным, неестественным. Это правда был он? И он правда… Опустив руку, сжав её в кулак, Джон смотрел перед собой, но словно бы в никуда. Ком встал в горле. Правильно ли он поступил, позволив эмоциям контролировать свой разум? Может, ему стоило сначала успокоиться, и уже после пытаться предпринимать какие-либо действия? Но Лололошка ведь сам развязал этот бессмысленный спор, это Лололошка вывел его из себя, и это именно Лололошка вёл себя как последний придурок, не в состоянии понять элементарных вещей. Так где же тут вина Джона?! Поджав губы, он снял очки и подошёл к пропасти. Немного покрутив аксессуар в пальцах, Джон нахмурился до боли, изнутри щёку прикусил, а после, с силой выкинул очки настолько далеко, насколько мог, пытаясь выпустить пар. И они, словно бы бумеранг, вернулись обратно к обладателю. Пальцы с силой сжались на оранжевой дужке. Раздражение всё ещё бурлило в нём.  Где, где он был не прав?! Они с Сайриссой не друзья. Дай волю этой эльфийке, она бы поступила точно также по отношению к Джону, так в чём проблема?! Что этот придурок Лололошка вообще может понимать? Дурак на то и дурак, что несёт всякий  несуразный бред. У Джона нет друзей. Есть лишь напарники и союзники. Тогда отчего же слова клона задели его столь сильно?  Выдохнув и надев очки, он сложил руки на спиной, стараясь привести голову в порядок. Он не Лололошка, он — Джон Дейви Харрис. И он не должен позволять эмоциям взять верх над собой. Закрыв глаза, он чуть ли не кожей чувствовал бушующий внутри ураган, желающий вырваться наружу. Но Джон ему не позволил. Не сейчас, точно не сейчас. Хоть у кого-то из них двоих должна быть холодная голова. Джон усмехнулся, но любая эмоция тут же исчезла с его лица. «— Интересно, что бы сказала Саша, если бы…» — раздавались эхом слова Лололошки у Джона в голове. Он с силой сжал кулаки, сгрызенными под корень ногтями впился в плоть, прикусил край губы сильней, почувствовав металлический привкус на языке. Его брови свелись к переносице, лицо приняло гневное выражение. Чёртов придурок. Как же его это злило. Ничего бы Саша не сказала, ничего! Она мертва, три метра под землёй, от неё наверняка уже даже костей не осталось! Ничего она сказать бы не смогла, даже если бы очень хотела, даже если бы Джон хотел.  Его дыхание сбилось, сердце заколотилось в бешеном темпе. Он почувствовал, что не может вздохнуть.  Она мертва мертва мертва, уже столько лет мертва! Джон с силой сжал халат в районе груди: его рёбра болели, впивались в лёгкие, словно бы их затянули корсетом, а ладони вспотели. И эта боль душила его, давая знать о себе при каждом вздохе. Пальцы практически не слушались. Сердце отстукивало чечётку, не иначе. Дыхание стало частым, словно у собаки: он совсем не мог полной грудью вздохнуть, не мог остановиться, он чувствовал, что вот-вот задохнётся, и ему стало так страшно. Саша мертва. Мертва, мертва, мертва, её больше нет, она мертва, ничего она бы не сказала, даже если бы хотела, даже если Джон хотел, она мертва мертва мертва, она больше ничего не скажет, даже если хотела, даже если Джон хотел… Ноги стали совсем ватными, глаза застлала пелена. Дыхание так и не восстановилось. Страшно страшно страшно, почему так страшно? Чего он так боится? Сердце обухом било по ушам, глаза болели, лёгкие горели, в горле встал ком, почему так страшно? Нервы были на пределе. Джон почувствовал, что, если не найдёт опору, упадёт словно бы какой-нибудь калека.  Шатаясь, практически ничего перед собой не видя, он направился к путеводному скинту, чуть ли не всем телом навалившись на него. Тепло скинта, которое тот излучал, спасало, отвлекало от мыслей и страха. Сидя рядом с кристаллом чуть ли не в обнимку, Джон почувствовал, как неясный страх отступает, как нормализуется дыхание, как выравнивается сердцебиение. Всё произошедшее с ним только что уже казалось не больше, чем его бреднями.  «Именно поэтому нельзя давать волю эмоциям» — проскочила мысль в его голове. Закрыв глаза, он виском опёрся о поверхность кристалла.  А после его вновь позвала она.