21. Потерянный дом

С первого шага на новой земле ее чуть ли не бьет смесь холодного ветра и мороси. Граад не отличается гостеприимной погодой, но ей это неважно. Она отправилась бы даже в Ваасу, даже в никуда. Дора Ингерлунд кутается в тонкое пальто и щурится, пока спускается по трапу аэростата. Двое суток через Серость в один конец, и голова тяжелая, словно она все еще во сне. Сон в полете был отвратительным. Не только от того, что у окружающих отсутствует всякое чувство такта. Из забытья ей грезился Ревашоль, видеопрокат у дома, бескрайний океан и *он*, снова и снова умоляющий ее вернуться. В носу словно застыл запах едкого абрикоса. Она больше не была настолько молодой, чтобы легко переносить межизолярные перелеты. Под ребрами неприятно защемило, а каждый сустав тупо ныл. Хотелось бросить все и уйти пешком по льдам в ничто, где ей теперь место. Дора-Дора, во что ты превратила свою жизнь? Там, где разум отлично знает, в сердце невыносимо глухо. Давно пора повзрослеть. В глубине души она все еще не верит, что решилась. Перед тем, как идти получать багаж, она покупает себе кофе, неоправданно невкусный за такие деньги. Даже после порции кофеина ей не нравится выражение, которое она видит в отражении в общественном туалете. Лицо отекло, а волосы потемнели, засалились. Ему она все равно нравилась в любом состоянии… АБРИКОСОВЫЙ ДУХ – «Немедленно прекрати думать об этом. Ты достойна лучшего и знаешь, что так будет лучше». Дора тащит с ленты десять лет совместной жизни, поместившиеся в один дешевый чемодан, уже не такой белый, как при покупке. На улице останавливается закурить. Пальцы отказываются слушаться, на холоде она их даже не чувствует уже через пару минут. Наконец выловив из сумки заветную пачку, она поджигает тонкую палочку, руки дрожат, словно у нее ломка. Что-то похожее на страх неизвестности она испытывала давно, еще когда молоденькой студенткой съехала от родителей, отказавшись от их денег. Первое, но далеко не последнее решение или поступок, из-за которых они разочаровались в ней. Наверное, теперь они довольны – дочь наконец-то образумилась и выбрала карьеру, а не нищего детектива-алкоголика. Вот-так радость. Она никогда не чувствовала себя по-настоящему *дома* в родительском доме на восточном берегу. Покинув его, она словно только и делала, что искала настоящий. По студенческим общежитиям, чужим подъездам и квартиркам, где они с подружками пили дешевый виски с колой и накуривались до беспамятства. Было весело, пока не приелось. В последние десять лет Гарри был ее домом, их крошечный домик на Вояджер Роуд, вечно то без электричества, то без горячей воды. И вот она – снова потерянная. Конечно, ее уже ждут в университете. Конечно, в деньгах она особенно не нуждается, а если сейчас постарается, то дела пойдут еще лучше. Но что-то сосет под ложечкой, это ужасное, невыносимое чувство. Желание вернуться. Они сходились и расходились столько раз, сколько она не могла сосчитать, и каждый такой раз им казалось – вот теперь навсегда. Дора действительно старалась прижиться, смириться, быть выше всего, что было против них. В какой-то момент этого стало слишком много. Трусливо, прикрывшись сумбурной запиской, она сбежала. Как тогда, когда жизнь была проще. Будто ей снова тринадцать и она обиделась не весь мир. Словно последние десять лет не значили ничего. Дора может сколько угодно раз повторять, что решающим фактором стала карьера, но никогда не сможет произнести вслух все остальное. Она ощущала себя на все три тысячи лет. АБРИКОСОВЫЙ ДУХ – «Смотреть как он разрушает ваши жизни было невыносимо». Сентиментальная часть Доры цепляется за очень призрачную, но надежду. Она на самом деле надеется, что он переживет это. Видит Долорес, она отдала этому мужчине все, что у нее было, не имея гарантий на возврат. Она давно не жалеет ни о чем. Это *была* любовь, самая настоящая, уродливая и разрушительная в своей прелести. Он найдет кого-то еще, она тоже. Жизнь не должна заканчиваться. Невозможно обратить, ибо внутри что-то давно изменилось, они обоюдно слились настолько крепко, что не понять, где чьи черты и вредные привычки. Что-то подсказывает, что она все равно будет в порядке. Месяц, год или два – неважно. Жизнь продолжится. Она больше никогда не увидит Гарри. Как только прекратить эту пытку в собственной голове? АБРИКОСОВЫЙ ДУХ – «Двадцать два миллиона человек дышат с тобой в унисон. Теперь это твое место. Здесь нам будет лучше». Слеза катится по щеке, за ней следует еще и еще одна, но Дора только крепче подцепляет ручку чемодана и шагает вперед против ветра. *Прошлой* ее больше нет, она переписала ее, она лучше. Память о жизни в Ревашоле с каждым днем будет только разжижаться и стекать прочь. Время строить новый дом. Им обоим.

***

Когда Гарри в первый раз позвонит ей среди ночи – Дора, конечно, удивится, но не слишком сильно. Возьмет себя в руки, прикусит язык посильнее, попросит никогда больше не звонить, подумает о том, что надо сменить номер. Эхо дома, такого ужасного и такого привычного, пробирающее до костей за сотни километров. Когда время пройдет, она наверняка сравнит это прошлое с тюрьмой. «Я люблю тебя» и хриплое дыхание из трубки – как ее самый страшный ночной кошмар, продукт грез и этанола. Пьяный. Она понимает его, не может не. В самые мрачные и темные вечера, после пары бокалов вина ее саму тянуло набрать заветный номер. Только она не поддавалась соблазну, и с каждым разом порыв был все слабее. Той Доры Ингерлунд больше нет, она больше не наберет номер и не ответит на звонки Гарри. В такие же вечера ее посещали мысли о том, что такими темпами его ждет нелепая смерть при исполнении и больше ни одного звонка. Никогда. Она старалась не размышлять об этом слишком много. На прощание еще раз попросит не звонить, жить дальше. Положив трубку, она разрыдается так, что все тело скрутит пополам. Никто не обещал, что в новый дом никто не станет стучать из прошлого. Потеря - всегда потеря. Немного потерпеть, еще самую малость. Убедить себя, что правильное решение – не так уж и больно.