Обещания Мирака

Его постель пахла ею — почти каждую ночь они засыпали в обнимку. Агариэль была в каждой смятой складке пледа, в зацепившемся за угол наволочки золотом волоске, в математически выверенном стройном узоре висевшего над изголовьем ловца снов, в сложенной под подушкой хлопковой рубашке Мирака, которую она привыкла носить на манер ночной сорочки. Там и сям валялись исписанные листы — её, колким, размашистым почерком и его — каллиграфическим, ровным. Стройные столбики расчётов, выжимки теорий, многочисленные пометки и десятки нарисованных сердечек на полях. В уголке редгардского ковра пряталось под грудой бумаги крупное чернильное пятно, очертаниями похожее на Солстейм — Агариэль посадила его, когда, торопясь записать выведенную формулу, случайно смахнула пузырёк на пол. Мирак мог бы запросто вывести его магией, но зачем? К пятну, напоминавшему о доме, он даже успел привязаться. Башня Мирака была увешана её портретами. В Апокрифе он видел много красивого — чистые водоёмы, монументы давно почивших правителей, резные обелиски, сложенные из свитков статуи и целые острова из книг — но за тысячелетия ему ничто не нравилось так, как её лицо. Альтмерка с чересчур, по нордским меркам, вытянутой челюстью, по-птичьи жёлтыми глазами и узкими ноздрями, меднокожая, с острыми чертами лица, выше его на полголовы — он любил в ней всё, каждый изгиб, каждую чёрточку. Её горящий уверенный взгляд, стремительные тонкие пальцы, вечно изогнутая в беззвучной усмешке бровь, гордо вздёрнутый подбородок зазнайки, тонкие губы, всегда готовые спорить или целовать — Мирак раз за разом неустанно брался за мольберт, чтобы запечатлеть очередную эмоцию, позу, образ. Их странный роман начался с дуэли двух настороженных магов, перерос в интеллектуальную пикировку учёных — которая, к слову, не затихала и по сей день, — чтобы обратиться, впоследствии, единением дополнявших друг друга во всём родственных душ. Мирак часто шутил, что ради трёх лет с ней стоило провести тридцать три века в Обливионе — а Агариэль, казалось, так до конца и не осознавала, что никакой шутки в этих словах, по сути, не было. До того, как стать Чемпионом Хермеуса, даэдропоклонником, он был слугой Алдуина. А ещё прежде — жрецом Мары. И теперь, нося на груди амулет прежней покровительницы, Мирак испытывал странные чувства. Словно после многих лет скитаний его драккар заходил наконец в родную гавань. Было ли это знаком, что, когда Мирак вернётся в Нирн, ему следует снова?.. Впрочем, нет. В этот раз Мара будет хранительницей его семьи, уважаемой и почитаемой им богиней, но не хозяйкой ему. Он до зубного скрежета устал от хозяев. Отныне Мирак будет сам распоряжаться своей жизнью. Делать только то, что ему по сердцу. Никому не кланяясь, ни за кого больше не проливая кровь. Разрешая влиять на собственные решения разве что своей женщине. Жене — так он хотел бы называть её. И день, когда он с полным правом шепнёт Агариэль это слово, когда они, наконец, воссоединятся по-настоящему — не здесь, не в покрытой книжной пылью башне посреди изумрудных книжных лесов Апокрифа, а там, в Нирне, — мог наступить куда скорее, чем они предполагали прежде. Ему нужно было лишь справиться с последним заданием Хермеуса Моры. И всё. Так просто, что даже страшно. «Просто», впрочем, было преувеличением. Огромным. Нельзя назвать чем-то «простым» победу над врагом, которого испугался даже Хермеус Мора. Испугался настолько, что в обмен сам посулил Мираку долгожданную свободу — полную, абсолютную, приправленную, к тому же, щедрой вереницей даров. И бредивший волей Чемпион, недолго размышляя, заверил старого Хермеуса, что справится. А потом обнадёжил любимую, дал ей слово выбраться в Нирн, обнять её. Так что теперь, вопреки всем сложностям, Мирак обязан был выполнить свои обещания.