Дорога к дому. Шисуи

                    Камни хрустят под копытами, пар вырывается изо рта. Все устали и замёрзли. Мы выехали из столицы в Час Дракона, сейчас, по ощущениям, солнце перевалило за середину. Его не видно — облака спускаются низко, за ними уже скрылись горы впереди. Перевал за сегодня не одолеем, остановимся на постоялом дворе.       — Ты точно предупредил хозяев? — поворачиваюсь к Нобу — одному из своих адъютантов. Тот спешно кивает. В прошлый раз забыл, и нам пришлось разбивать лагерь в лесу. Ночёвка на тонком походном мешке не то, что можно полюбить. Полюбить. Усмехаюсь, едва заметно качаю головой и с трудом удерживаю расползающиеся в стороны губы. Хотару. Моя маленькая птичка, которую пришлось оставить одну в тёплой, разворошенной постели. Три дня промчались, как один. Если бы не было необходимости посетить Итачи, я бы вообще не выходил из дома.       Никогда не понимал тех, кто заводит интрижки с прислугой, и сам попался на удочку с приманкой из красивых глаз. Как сейчас помню: стоит, улыбается, глядя на птиц на ветке. Я ещё подумал, что там есть что-то ещё, иначе зачем улыбаться? А потом она обернулась. Стрела прямо в грудь ощущается также — я знаю, прилетало. Сперва просто захотел рассмотреть ближе. Лучше бы не пытался: маленькая птичка села на сердце и начала клевать его с упорством дятла. Стал видеть её везде, словно дворец — её вотчина, а она — его дух, оседлавший ветер. Слабость плоти я всегда считал жалкой, и так жестоко поплатился за самоуверенность! Жажда обладать всегда была слабой стороной нашего клана. Об одержимости Учих легенды ходят, но я надеялся, что обойдётся. Даже с Мизуки всегда всё было ровно, как подобает между супругами в благородном доме. А тут…       Девчонка без клана и родословной, наивная, глупая служанка… Нежная, светлая, чистая. Так смотрит, что нутро выворачивает. На меня никто никогда так не смотрел. Я видел схожий взгляд у супруги Сакуры, и радовался, что Итачи наконец нашёл ту самую. Выходит, я тоже нашёл? И что теперь делать? Вечно прятаться — не выход. Да и смысла нет. Если приведу в дом наложницей, что скажет Мизуки? Не хочу скандалов, ненавижу женские истерики. И Хотару она просто сожрёт и не подавится. Оставить при себе без статуса? Жестоко. Сколько таких девочек ходит по кварталам Красных фонарей? Брошенных, ненужных.       Я не витаю в облаках — любая страсть конечна. И Хотару, раз отдала мне невинность, заслуживает достойного будущего. Будет ли оно достойным в моём гареме?..       Начинает срываться снег, отвлекая от мыслей, к которым обязательно вернусь позже. К концу дня уже вовсю метёт. Проезжаем мост, впереди мелкое поселение, прилипшее к горе. Постоялый двор тут на удивление приличный, я останавливаюсь в нём всегда по пути в свою провинцию и обратно в столицу. Нобу не подвёл: комнаты готовы, вода нагрета. Ценить комфорт могут только те, кто постоянно его лишён. Когда полжизни провёл в походах, мягкий футон, горячая офуро и ароматный саке становятся раем на земле.       — Господин сегодня задумчив, — замечает Асэми, местная служанка. Она не прочь оказать любые услуги, стоит только попросить, и обычно я не пренебрегаю её предложением расслабиться. Но сейчас в мыслях только Хотару, и нет никакого желания стирать воспоминания о близости с ней, перекрывая другими: короткими, яркими, но бездушными. Оказывается, есть большая разница между близостью по влечению и близостью, когда испытываешь чувства.       — Устал, — говорю коротко, давая понять, что сегодня её услуги не понадобятся. Асэми понятливо кивает, наливает саке и уходит. Осушив отёко, ложусь на подушки, закидываю руки за голову и вздыхаю: только утром расстались, а уже хочу её увидеть. Бред. Наваждение. Одержимость. Как мальчишка, горящий вожделением. Это даже не смешно. Хотя, думаю, Итачи поймёт. А Саске может и засмеять — мальчишка ещё, мало что знает о глубоких чувствах. Они у меня к Хотару правда глубокие? Ёкай задери привычку во всём искать смысл и логику! Может, Хотару — кицуне в образе юной служанки? Это многое бы объяснило… Хмыкаю: до чего докатился?..       Дома ждёт Мизуки, ждут сыновья. Мне не шестнадцать, чтобы страдать по чьим-то красивым глазам! Совсем недавно тридцать исполнилось, сыновьям уже невест искать надо, а я… Лежать невыносимо. Сажусь, а в груди постоянно свербит и тянет, тянет обратно в столицу. Вдруг с птичкой что-то случится? Жизнь в гареме только на первый взгляд мирная. Что, если кто-то её обидит?! Надо было хотя бы Ируке сказать, чтобы приглядел… Остановись. Это абсурдно!       Подхожу к окну, открываю амадо и глубоко вдыхаю холодный воздух. В лёгких сразу же начинает печь, зато голова проясняется. Я еду домой. К семье. А в столице осталась любовница, и только. Можно снять ей дом и назначить ежемесячную выплату, достойней, чем она получает в Запретном городе. Жить с ней, когда буду приезжать в столицу. Не брать в гарем — сделать официальной любовницей, а после, когда всё закончится, оставить ей дом и хорошую сумму серебром и рисом, чтобы не бедствовала. Может, замуж выйдет — деньги закроют глаза на то, что уже не невинна. Она даже может переехать и притвориться вдовой, тогда получит возможность гордо нести голову…       Прислоняюсь пылающим лбом к деревянной раме окна: как представил птичку с другим, задохнулся от злобы. Она ядовитая на вкус, разъедает внутренности. Кому-то умение просчитывать на сто шагов вперёд покажется благом, для меня — проклятье. Потому что знаю, знаю, что когда-нибудь моя птичка упорхнёт. Уже прощаюсь с ней, а ведь всё только началось! Тогда почему так тошно на душе? Закрываю глаза и сжимаю юкату на груди. Боль внутри такая, будто уже потерял. До столицы несколько часов. Если выехать сейчас, буду там к рассвету. А потом? Ворваться во дворец и требовать себе служанку? Нет. Мне нужно это время до весны. Нужно, чтобы понять, как быть дальше. Если это просто влечение, оно пройдёт. Если же нет… Хотару войдёт в мой гарем, даже если сама этого не пожелает!       Уснуть удаётся лишь благодаря привычке. Ясное свежее утро бодрит и прогоняет последние остатки морока, заставившего сходить с ума ночью. Отряд небольшой: два адъютанта, несколько солдат, капитан моей личной охраны — Майко Учиха, дальний родственник. Кровь не вода, свою безопасность кому попало не доверишь.       — Скоро дома будем, — говорит Майко, когда выезжаем из деревни к перевалу. Тот виднеется впереди: седловина меж двух пиков. Сегодня нет облаков, небо ясное, солнце яркое. Смотрю на капитана — улыбается. Вспоминаю: женился не так давно. И, кажется, даже не по сговору. Возвращается к желанной и любимой женщине. Неужели зависть колет? Прислушиваюсь к себе: так и есть. Завидую, потому что желание повернуть лошадь никуда не делось.       — Да, до ханами можешь лежать на одной подушке с женой, — усмехаюсь. Мы должны были вернуться несколько дней назад, потому что обычно в это время перевал уже засыпан, и на ту сторону до весны не попасть. Но погода стояла ясная, мы только вернулись в столицу, и у Хотару оказалось три свободных дня… Я впервые пошёл на осознанный риск оставить своих людей без возможности увидеться с родными ради собственной прихоти.       — Вы тоже, Шисуи-сама, — подмигивает Майко. Он служит мне много лет, и отношения больше похожи на дружбу, чем должны быть. Хмыкнув, киваю. Мизуки — женщина удивительной красоты и острого ума. Она оказалась достаточно умна, чтобы сперва скрывать второе и показывать первое, чтобы я, семнадцатилетний мальчишка, не покидал супружеское ложе, пока она не понесёт. Первый сын, Рю, родился спустя год после заключения брака. Второй, Риота — на второй год. А после Мизуки сказала, что больше рожать не станет. Помню своё удивление. Не потому, что хотел большую семью, а потому что она, кроткая и нежная, вдруг показала характер. К себе теперь подпускала только в безопасные дни, и это раздражало до крика. Не желала, по её же словам, портить здоровье отварами, прерывающими зачатие, и в конце концов свела нашу близость к редким моментам, которых недостаточно здоровому мужчине.       Первый раз я лёг с другой в двадцать, настолько злой и уставший от капризов жены, что ни капли раскаяния не коснулось сердца. Дальше стало проще: в походах всегда есть готовые исполнить любую прихоть. В столице целый квартал весенних девушек на любой вкус. А Мизуки… Превратилась в фарфоровую куклу с вечно нарисованной улыбкой.       Ещё два дня проходят в дороге и мыслях, которые не желают затихать. Я стискиваю поводья, гоню лишнее из головы, пропуская через себя всё, что вижу по изученной до мелочей дороге. Острые иглы сосен в снегу, колкий лёд, которым по краям покрыт горный ручей, ярко-зелёные пятна мха в местах, где наружу бьют тёплые источники… Постепенно внутренняя гармония восстанавливается, и к поместью подъезжаю абсолютно спокойным. Мизуки конечно же уже доложили: жители деревни, к которой примыкает поместье, встречали с поклонами.       Жена стоит посреди двора, как всегда прекрасная в своей холодной, неживой красоте. Рядом мальчишки. Вытянулись за время, что их не видел. Смотрят с восторгом и страхом. Кланяются низко, говорят почтительно:       — Рады приветствовать вас, отосан.       — Добро пожаловать домой, сюдзин.       Даже голос у Мизуки — произведение искусства, доведённое до идеала. Мелодичный, не низкий и не высокий.       — Вы выросли, — улыбаюсь, глядя на сыновей. Обмениваюсь взглядом с Мизуки. На своей половине жду, пока разденут, и дышу полной грудью: всё же дома пахнет иначе. По-особенному. Долго сижу в офуро, прогреваясь после холодной дороги, а после с удивлением смотрю, как Мизуки прислуживает за столом. Со мной сидит Рю, как старший сын, но я не думал, что она будет прислуживать. Делала так только в первые годы брака, потом передала обязанности служанкам. Сын осторожно и почтительно расспрашивает о службе. Мизуки хорошо его воспитывает, в должном уважении к отцу. Надо сказать об этом при случае.       Когда ужин подходит к концу, прощаемся, и тут Мизуки вновь удивляет:       — Если сюдзин не сильно устал, мне дозволено будет прийти ночью?       — Ты решила зачать ещё одного ребёнка? — спрашиваю без тени издевки. Но щёки жены вспыхивают. Она отводит глаза, отвечает приглушённо:       — Нет. Думала, ты соскучился так же, как я.       Брови взлетают вверх. Что на неё нашло? Всматриваюсь в порозовевшее лицо. Мы стоим посреди комнаты, дом притих, слуги давно убрали со столов. Приподнимаю её подбородок, заставляя смотреть в глаза.       — Мне ждать подвох?       — Подвоха нет. — Вижу — не лжёт. Киваю, ухожу к себе, давая время подготовиться. Для Мизуки время перед близостью подчинено ритуалам, во время которых она много времени проводит в офуро, пока служанки умасляют волосы, потом отдаётся в руки других служанок, которые удаляют лишние волосы на теле. После — выбор кисеру, драгоценностей, ароматных масел… Не удивительно, что она сказала о своём визите за несколько часов до отхода ко сну.       Свободного времени после долгого отсутствия нет. Принимаю управляющего, выслушиваю его доклад, просматриваю книги учёта. Лишь когда совсем темнеет, а сквозняк начинает сочиться сквозь щели в неплотно прикрытых сёдзи, приказываю приготовить лёгкий ужин и накрыть в спальне. Весь дом, конечно же, знает, что сегодня со мной будет ночевать жена. Я жду её, стоя у окна. Ставни плотно закрыты, за ними можно с лёгкостью представить ухоженный сад.       Шорох одежды за спиной заставляет обернуться. Мизуки смотрит в пол, и глухое раздражение поднимается изнутри: к чему эта показная стыдливость? Подхожу, тяну за узел лёгкого кимоно. Под ним — нижнее, и снова злит, ведь знала, что надолго в одежде не останется. Могла бы и хаори надеть с клановым моном, и оби повязать, чтобы я распутывал до рассвета. Одной рукой притягиваю к себе за талию, говорю:       — Посмотри на меня.       Для женщины Мизуки немного высока, но всё равно хрупкая. Рождение двоих детей никак не сказалось на фигуре, только бёдра стали шире, а груди — полнее. Провожу по ним, развожу в стороны ткань, опускаю глаза на острые соски. В спальне тепло, но её кожа отчётливо покрывается мурашками. Улыбаюсь, склоняюсь к шее. Целую коротко, нежно, едва прикасаясь. Рваный выдох звучит музыкой. Когда она стала такой чувственной? Отвечает на поцелуи, раздевает, увлекает на футон, по-новому смелая, раскованная. И тихо стонет, когда заполняю. Неужели правда соскучилась? На время забываю обо всём, отдаваясь процессу. После лежу, глядя в потолок, пока она одевается. С чего я решил, что всё изменилось? Это лишь дань долгу жены перед мужем, которого долго не было.       — У тебя сегодня благоприятный день? — спрашиваю, чтобы подтвердить догадку.       — Нет, я выпила отвар, — отвечает она сухо. Что ж, я почти не сомневался. Мизуки уходит, а я отчётливо ощущаю себя чужим в собственном доме. Чужим и одиноким.              Сезон дождей постепенно отступает. Скоро зацветёт сакура у дома, скоро растает последний снег на перевале, и я вернусь в столицу. Почти всё время проводил с сыновьями: никто не может точно сказать, когда вновь вернусь. После первой ночи с Мизуки отношения стали ещё сложнее. Не могу её понять, а она не стремится стать ближе ко мне. Мы провели вместе ещё несколько ночей, во время которых я чувствовал — отдаётся искренне. Но почему тогда избегает? Если как мужчина я ей не противен, зачем эти сложности? Что творится в её голове? Накануне отъезда я ищу разговора. Приглашаю жену в беседку, из которой открывается вид на горы и далёкий перевал.       — Ты обижена на меня? — спрашиваю ровно и невольно смотрю на вершины, на которых почти сошёл снег.       — Почему ты так решил? — Наедине она часто говорит «ты».       — Я никогда не задумывался, почему ты так холодна со мной. Считал, что это признак благородного воспитания. Но разве так смотрят на мужа, как ты смотришь на меня?       — Как я смотрю?       Поворачиваюсь к ней, вглядываюсь в бесстрастное лицо и тёмные глаза. Отвечаю с горечью:       — Как на господина.       — А как должна?       — Как на мужчину.       Что-то меняется в её взгляде. Вижу, но не могу уловить что именно. Чувствую — упускаю, не поймать. Женщины — единственные существа, чья логика и поведение не поддаются никакому анализу. Их невозможно просчитать.       — Появился кто-то, кто посмотрел на тебя так? — спрашивает с отчётливой насмешкой. Я не обязан отчитываться, но если решу привести Хотару в дом, лучше подготовить Мизуки.       — Если это так? — внимательно слежу за ней, замечаю вспышку гнева, который так хотелось бы принять за ревность.       — Кто она? Ты возьмёшь её женой?       — Если возьму, то наложницей, — отвечаю, понимая, что Хотару никогда не стать женой. Не по статусу. Мне попросту не позволят этого старейшины клана Учиха. Не может брат императора, пусть и двоюродный, жениться на служанке. Мизуки брезгливо кривит губы и цедит:       — Неужели мой благородный муж не побрезговал забраться под юбку простолюдинке? Хотя чего ещё можно ждать от того, кто почти всё время проводит среди солдатни. И ты хочешь привести в этот дом полковую девку?       — Если пожелаю — приведу и девку, — отрезаю, слегка повысив голос. Мало какая жена воспримет такую новость с благодарностью и радостью, но Мизуки даже не пытается сделать вид, что смиряется с моим решением. Слишком привыкла жить одна, забыла, кто тут господин.       — Значит, она не из таких, — тянет жена, устремляя взгляд к горам. Смотрю на гордый профиль, на то, как раскачиваются кандзаши на её золотых шпильках. Помню, как дарил их, и как она приняла, даже не улыбнувшись. Лишь сухо поблагодарила. — Говоришь «если», значит, она не знает. Ты уже брал её, иначе не пожелал бы сделать наложницей. Выходит, она из бедной семьи.       Её способности к логике порой пугают. Потрясённый, смотрю на неё, на хищную, яркую красоту, и понимаю, что Хотару точно нельзя оставлять здесь одну. Что её вообще не надо сюда привозить. Помолчав, Мизуки поворачивается и спрашивает с нарочитым почтением:       — И когда же жене ждать новую усладу для ваших глаз и чресел, сюдзин?       — Никакой услады не было бы, выполняй жена свой долг с должным старанием, — отвечаю, сцепив руки за спиной. Те так и чешутся сжаться на округлых плечах и встряхнуть. Ведь она сама, одна она виновата в том, что наша семья так и не стала полноценной.       — Ты мог быть настойчивей, — вдруг говорит она тихо. Не веря своим ушам, смотрю на неё. Получаю дерзкий взгляд в ответ: — Да, ты мог быть настойчивей. Ты мог взять то, что тебе принадлежит, но предпочёл глупую игру в благородство! Ты мог заявить свои права, свою власть! Я ждала, каждую ночь ждала, что придёшь и возьмёшь, а в ответ получила молчание и отстранённость! Думаешь, мне легко было эти годы? Ждать, ждать, ждать жалкие крохи внимания! Мне нужен был муж! Ты!..       Схватив за плечи, притягиваю и жестко впиваюсь в губы. Проталкиваю язык, целую грубо, глубоко, пока она пытается вырваться. Отрываюсь, тяжело дыша, вздрагиваю от пощёчины.       — Так? — говорю хрипло. — Так должен был сделать? Такого мужа тебе не хватало?!       Слёзы дрожат в её глазах, губы покраснели. Подобрав полы кимоно, она стремительно уходит. Поздно. Наши чувства уже не изменить. Её обида и боль могли быть исцелены моей любовью, но моё сердце больше мне не принадлежит.