Дворец. Шисуи

             Дорога в столицу только начала просыхать. В лужах отражается солнце. Мизуки выходит проводить, но смотрит сквозь меня. Между нами пролегла пропасть, через которую бессмысленно наводить мосты. Накануне она видела, как я достал пояс, подаренный Хотару, и бережно разгладил вышивку. Она не стала спрашивать, откуда вещь, а я не стал унижать её оправданиями… Сухо киваю ей, прощаюсь с детьми и взлетаю в седло. В последний раз оборачиваюсь и встречаюсь с ней взглядом. Тоска сжимает сердце. Мы оба всё испортили своим молчанием и неумением откровенно говорить.       С каждым ли, оставленным за спиной, тяжесть отступает, а сердце наполняется легкостью и предвкушением. Я не писал Хотару, ведь она наверняка не умеет читать, а доверять личную переписку чужому взору опасно. Передавать послания устно ещё сложнее, ведь надо найти доверенного человека. Сложно. Всё это время жалел лишь об одном: что не попрощался и не объяснил, куда и на сколько уезжаю. Но надо было спешить, чтобы успеть на перевал, а она так сладко спала… Да и разговор о семье лучше завести не впопыхах, на ходу. Если она до сих пор не разведала, я расскажу ей сам. И заберу с собой.       Столько времени в разлуке! При виде крыш императорского дворца, лежащих в низине, меня охватывает трепет. До столицы ещё день пути, когда мы встречаем взмыленного всадника в одеждах императорской службы глашатаев. Остановив его, слушаю новости, от которых хочется улыбаться: супруга Сакура родила сына! Хвала небесам и Ками! Наконец Итачи успокоится! И не только Итачи, но и все, кто злословил за спиной о невозможности императора иметь сыновей! Я погоняю коня, представляя счастливую улыбку брата.       И первой в его покоях вижу не Итачи, а огромные глаза Хотару. Мысли о ней померкли, пока мы мчались в столицу. Всё, о чём мог думать: наследник Итачи. Я помнил собственное ликование от вести о сыне, и хотел скорее разделить его с братом. А сейчас смотрю на свою птичку, и сердце охватывает трепет нежности. Она выскальзывает из покоев, проходит мимо, и я улавливаю тонкий аромат, который всегда окутывал её. Как будто наконец я вернулся домой.       — Приведи себя в порядок, — говорит Итачи, брезгливо морща нос. — А то мои придворные дамы попадают в обморок от этой вони.       — Его величество забыл, как пахнет настоящий мужчина: слишком привык к нежным ароматам и благовониям.       — Сейчас тебя тоже ими умаслят, и тогда я посмотрю, как сильно ты будешь недоволен, — хмыкает Итачи, закладывает руки за спину и выходит. У него загруженный день, особенно сегодня, ведь череда чиновников уже потянулась во дворец, чтобы лично поздравить. Но вечер мы проведём вместе. Только сперва я хочу найти Хотару и сказать ей… Неважно, что скажу, просто хочу, чтобы она оказалась рядом.       Нахожу её во внутреннем саду, разделяющим императорский дворец и постройки служащих гарема. Первый порыв — обнять, прижать к себе — приходится заглушить. Как и желание схватить за плечи и как следует встряхнуть после нелепых слов о поломанных игрушках. Что случилось с моей птичкой? Почему она стала такой холодной и чужой? Может… Холод проходит по спине, когда я смотрю на удаляющуюся фигурку. Вдруг ей пришлось избавляться от последствий нашей страсти? Ведь ни разу не подумал об этом — привык, что женщины держат всё в своих руках. Но Хотару была невинной девушкой, которая не смогла бы найти необходимую защиту от нежелательных последствий. Этим должен был озаботиться я! Задираю голову к серому небу и тихо мычу. Кто после этого назовёт гением?! Обязательно найду её вечером. Буду просить простить, если пострадала из-за моей несдержанности.       Поглощённый мрачными мыслями, иду в свои покои, почти не замечая суеты вокруг. Слуги уже ждут, чтобы раздеть. От меня правда разит, сам морщусь, погружаясь в лохань, чтобы смыть грязь и пот. Потом перехожу в офуро, и, пока разминают натруженные мышцы, прикрываю глаза и возвращаюсь к разговору с Хотару. Она сказала, что не прислал весточку. Неужели умеет читать?! Улыбаюсь — птичка полна сюрпризов.       Нежные руки гладят грудь и спускаются ниже. Перехватываю, открываю глаза, качаю головой. Во дворце есть особая каста прислуги, о которой знают мужчины и догадываются женщины. Не все служанки невинны, многие считают за честь обслуживать господ всеми доступными способами. Но сейчас не хочу, не когда Хотару так близко.       До вечера ложусь спать: в отличие от Итачи дел сегодня никаких нет, только завтра все узнают, что вернулся, а сегодня можно провести ночь во дворце.       — Ну, вот теперь ты похож на человека, — довольно говорит Итачи, когда прихожу в его покои вечером.       — Рад, что не пришлось смущать твой изнеженный взгляд, — сажусь за стол и тянусь к вину. — Не возражаешь, если сегодня я буду тебе прислуживать?       — Ты, конечно, не нежная красавица, но сегодня я переживу. — Итачи редко позволяет себе расслабиться. Ещё реже показывает, что по-настоящему расслаблен. Откинувшись на спинку деревянного дивана, он подтягивает к себе ногу, опирается о неё и задумчиво улыбается.       — Я только тебе признаюсь, — говорит тихо, под звук наливающегося вина, — но сам порой боялся, что слухи окажутся правдой.       Не надо объяснять, какие именно слухи тревожили покой императора. У него родился сын, а значит, появился законный наследник и продолжатель династии. Впрочем, Саске ещё не женат, у него тоже могут быть сыновья в будущем.       — У Учих крепкое семя, — хмыкаю, протягивая отёко.       — Но у тебя только два сына, — замечает Итачи. Морщусь. Об условии Мизуки даже ему не говорил — было стыдно, что жена вообще могла так сказать. Только сейчас понял, как ошибался. Ведь с самого начала понял — это неправильно.       — Мне больше не надо, — говорю, надеясь, что эту тему мы закроем.       — У Саске пока нет детей, — продолжает Итачи. Выпивает, кивает на бутылку. — Знаешь, я думаю, его пора женить.       — Кого?! Саске-куна?! Да у него пока только и мыслей что о славе на поле боя! Какой из него супруг и глава семейства?       — Ты в его возрасте уже был отцом.       — Не сравнивай, — отмахиваюсь. Возможно, рано женился, но ни разу не жалел. До последнего времени. Разговор плавает вокруг детей, бутылки пустеют. В голове появляется лёгкий приятный шум. — Скажи, — говорю, когда Итачи растягивается на подушках и мечтательно улыбается, — как ты относишься ко второй жене? Теперь, когда она родила сына, станешь уделять меньше внимания?       — Меньше? — Итачи привстаёт на локте, хмурится. — Почему я должен уделять меньше внимания? Теперь она будет подле меня. Я ведь говорил, что хочу её короновать.       Сейчас он не выглядит императором: на лице румянец, золотая заколка сбилась, волосы растрепаны. Не могу не вспоминать мальчишку, с которым играл в детстве. Теперь на его плечах неимоверная тяжесть, но только при появлении в его жизни Сакуры я снова стал замечать лёгкость в его глазах.       — Что она для тебя значит? — спрашиваю задумчиво. — Та самая Учиховская страсть, да?       — Да, — отвечает Итачи с мечтательной улыбкой. — Только это не только о близости. Я не могу без неё долго, понимаешь? Необходимо знать, что она рядом, даже если не вижу.       Каждое слово словно обо мне и моих чувствах к Хотару. Сказать сейчас?       — Итачи, а если бы она была простолюдинкой? Ты сделал бы её женой?       — Женой? — Он задумчиво приподнимает брови. Улыбается: — Думаю, мы бы тогда не узнали друг друга. Откуда простолюдинка смогла бы попасть во дворец?       Весь дворец полон простолюдинов, но для Итачи они — тени. Он даже не задумывается о том, что Хотару не знатного рода. Для него она не существует. Пожалуй, лучше пока промолчу. Для начала надо поговорить с птичкой. Пусть снова дерзко посмотрит в глаза и скажет, что я должен найти другую. Итачи начинает соловело моргать, на сегодня с нас хватит. Это в юности можно было гулять до утра, теперь груз ответственности и необходимость держать голову трезвой заставляют прекращать раньше, чем хотелось бы. Распрощавшись с императором, я возвращаюсь в свои покои с приятной слабостью в теле. Приказываю принести ещё лёгкого вина и, решившись, вызываю Ируку.       — Шисуи-сама? — тот прячет зевок в кулаке, но выглядит как всегда безупречно.       — У Итачи есть служанка, Хотару. Она занимается его одеждой. Приведи её.       Я не вижу другого способа увидеться с ней. И только Ируке можно доверить эту тайну.       — Хотару? — Ирука не скрывает, что потрясён. Я подхожу к балкону, заражаясь нетерпением. — Вы уверены? Она — простая девушка, быть может, я приглашу для вас кого-то другого?       — Нет, — отрезаю, представляя, как скоро она придёт. — Приведи её. У меня к ней есть… разговор.       — Разговор. — Ирука не скрывает разочарования. Прости, но даже тебе, кто знает нас с Итачи столько лет, я не могу пока сказать всю правду. — Прежде вы не звали девушек, подобных Хотару, … поговорить.       — Хочешь сказать, я обижу её? — получается высокомерно, но сама мысль о том, чтобы причинить Хотару боль, обжигает калёным железом. — Я ведь сказал: просто поговорить. К тому же, я не желаю, чтобы тень упала на её честное имя, поэтому и прошу именно тебя. Приведи её так, чтобы никто не увидел.       Лицо Ируки светлеет. По крайней мере, он согласен на такие уступки, которые прикроют поруганную честь вуалью тайны и глубокой ночи. Пока Ирука уходит, нетерпеливо расхаживаю по покоям, бросая взгляд на широкое ложе, скрывающееся за длинными прозрачными занавесками. Хоть раз Хотару лежала на такой кровати? Кровь воспламеняется, подогреваемая горячими мыслями и вишнёвым терпким вином. Двери беззвучно открываются, Хотару входит, и становится оглушительно тихо.       — Вы приказали, и я пришла, — говорит она тихо. Снова эта покорность! Но на этот раз вокруг нет лишних глаз, поэтому я подхожу почти вплотную и приподнимаю подбородок.       — Я приказал, потому что хотел тебя увидеть. — Взгляд скользит по лицу, жадный до каждой чёрточки, каждого изгиба. — Посмотри на меня, прошу.       Ресницы вздрагивают, Хотару поднимает блестящие от слёз глаза. Подцепляю слезинку, упавшую на щёку.       — Прости. Что бы тебе ни пришлось вынести из-за меня, прости. — Сердце разрывается при виде её слёз.       — Вы… вы исчезли… я не знала, что думать. Я снова осталась одна, а ведь вы… — Она лепечет бессвязно, всхлипывая. Наконец могу прижать к груди, маленькую, хрупкую. Гладить, пока не успокоится, шептать, что всё будет хорошо. А потом взять мокрое лицо в ладони и нежно поцеловать.       Трепет прокатывается по телу, когда касаюсь её губ. Вспышка пороха, и огонь охватывает тело. Взяв Хотару на руки, я несу её к кровати, наслаждаясь видом её приоткрытого рта и доверчивым взглядом. Она не представляет всю силу моего желания обладать ею. Приходится сдерживаться, но я не могу унять дрожь, даже дыхание дробится на сотню выдохов, когда целую обнажающуюся кожу, вдыхаю её аромат. Мы раздеваемся, путаясь в одеждах. Отзывчивость Хотару заставляет окончательно потерять рассудок. Мои ладони везде и сразу: гладят рёбра, изгиб талии, пока губы терзают грудь.       Тонкие пальцы зарываются в мои волосы, и я мычу от наслаждения, когда она начинает перебирать их, оттягивать. Её выдохи звучат сладкой музыкой, а влажность между ног приводит в восторг.       — Как мне тебя не хватало! — вырывается вместе со стоном, когда я медленно наполняю её, соединяя наши тела. Короткие ногти царапают мои плечи, Хотару глубоко дышит, снова привыкая ко мне. Моя, только моя девочка! Упираюсь в кровать на вытянутых руках, чтобы смотреть, любоваться, ловить малейшие изменения на её лице. Расслабляется. Прикрывает глаза, кривит губы. Я двигаюсь медленно, плавно в тугой влажной тесноте, заполняя комнату влажными звуками. Хотару подносит ладонь ко рту, зажимает его, но я слышу приглушённые стоны, говорящие о наслаждении, которое я ей доставляю.       — Не сдерживайся, — убираю её руку, сплетаю пальцы над головой, вдавливаю ладонь в футон. — Не сдерживайся, моя птичка! Пой для меня! Пой громче!       Я сам уже не могу сдерживать порывы. По позвоночнику от затылка вниз расползается тепло, собирается в животе, и каждое движение приближает к наслаждению. Хотару стонет и всхлипывает, извиваясь подо мной. Крепко взяв за бёдра, насаживаю на себя, забыв обо всём, кроме общего удовольствия, к которому я нас подвожу. Сжимая простыню над головой, Хотару выгибается, и я ловлю губами острые пики сосков, прикусываю, не переставая двигаться. Она коротко вскрикивает и сжимает с такой силой, что перед глазами всё плывёт. Рывком поднимаю её, сажаю сверху на колени, пронзаю резко, часто. Она держится за мою шею, постанывает на ухо, дрожит, когда наконец изливаюсь, мыча от накатившего облегчения.       Напряжение отпускает. Хотару поднимает голову с моего плеча, улыбается пьяной улыбкой.       — Ты всё ещё думаешь, что я смог бы променять тебя на кого-то другого? — говорю хрипло. Голос дрожит.       — Шисуи-сама…       — Называй меня просто по имени, прошу.       — Ши… Шисуи. — Она всё ещё дрожит и сжимается на мне, постепенно приходит в себя. Убираю мокрые пряди, прилипшие к вискам.       — Я опять не подумал, — вспоминаю с досадой. Снимаю её с себя, смотрю на семя, выливающееся из неё. — Опять не подумал о том, чтобы ты…       — Ирука-сан подумал. — Хотару ярко краснеет. — Он дал мне отвар перед тем как привести к вам.       — Вот как? — приподнимаю бровь. Значит, так и не поверил. Она смущённо кивает и выглядит невероятно милой: обнажённая, вспотевшая, сидит на коленях посреди разворошённой кровати и прячет глаза за прядями волос. Я встаю с постели и подхожу к столу, наливаю нам вино. Когда поворачиваюсь, она уже лежит под одеялом. Отвыкла, но рассматривает прямо.       — Держи, — протягиваю пиалу. Когда мы выпиваем, тянусь к губам, слизываю вкус вишни с её языка. Поцелуи кружат голову, пламя страсти разгорается не сразу, но когда вспыхивает, никто не собирается его гасить.       Хотару стоит на коленях и крепко держится за стойку кровати, пока я наслаждаюсь видом её изогнутой спины и ямочек над ягодицами. Ласкаю груди, заполняю снова и снова под музыку её стонов и хлопки наших тел.       К рассвету мы затихаем. Каждая мышца расслаблена, даже язык шевелится с трудом. Хотару спит, свернувшись калачиком — уснула, не договорив, на полуслове. Я привык не спать по несколько суток. Впереди непростой день, но у Хотару он будет ещё тяжелее, ведь никто не даст ей отгул. Надо попросить Ируку, уверен, что он найдёт замену и даст бедной девочке выспаться.       — Просыпайся, птичка, — бужу с сожалением. Она моментально открывает сонные глаза. Глажу по щеке, касаюсь припухших губ. — Тебе пора собираться, если не хочешь заявить о нашей связи прямо сейчас.       — Прямо сейчас? — рассеянная после сна, она часто моргает. Замираю перед следующими словами:       — Я никуда тебя не отпущу теперь, слышишь? Ты войдёшь в мой дом наложницей.       Резко сев, Хотару прижимает одеяло к груди. Собирается ответить, но вздрагивает всем телом от тихого стука и голоса Ируки:       — Надеюсь, ваш разговор подошёл к концу, Шисуи-сама, потому что Хотару надо возвращаться.       — Зайди, — говорю и надеваю штаны. Ирука заходит, когда я завязываю их под пупком. Бросает короткий взгляд на окончательно смутившуюся Хотару. Было бы чем удивить главного императорского евнуха… — Я хочу, чтобы ты позволил ей сегодня отдохнуть.       — Как прикажете, — отвечает Ирука, словно ждал эту просьбу. Скоро ты поймёшь, что я не такой мерзавец, каким вдруг показался. Скоро Хотару снимет одежды служанки и облачится в шёлк. Шелестит одежда — она одевается, низко склонив голову подходит к Ируке, по пути приводя в порядок волосы. На него не смотрит, на меня — тоже. Так смутилась из-за евнуха?..       — Привыкай к этой мысли, птичка, — говорю ей вслед. Она вздрагивает и словно сжимается, становясь меньше. Уходит с Ирукой, а я падаю на постель и раскидываю руки в стороны. Скоро придут менять бельё и одевать, пока же могу помечтать, как Хотару будет засыпать и просыпаться рядом.