Поверженный. Шисуи

             До сих пор потряхивает. Отказала. Она отказала мне, и по какой причине?! Не хочет в гарем. Если не туда, тогда как? Я не хочу, чтобы жила одна в столице. Думал снять дом, но Хотару… Одинокая, гордая, красивая. Мало кому приглянется? Появится кто-то, способный предложить брак, без сложностей в виде жены, клана, груза ответственности. Ведь это то, что ей необходимо: простая семья. Нет, я понимаю, почему отказала. Но что теперь?       Вечер проходит в метаниях. Буквально не могу успокоиться: хожу из угла в угол, представляя, как заставлю эту гордую птичку прийти и склонить голову. Покажу, кто хозяин, кому теперь принадлежит не только её тело, но и душа. Сжимаю кулаки, стискиваю зубы, чтобы не отдать короткий приказ. Придёт. Придёт и сломается, станет послушной. Не посмеет перечить, подчинится. Этого я хочу? Получить послушную куклу?       Рычу и с силой пинаю подушку, лежащую перед столом. Нельзя. Ни ломать, ни принуждать нельзя. Как сказала? Не вещь, которую можно брать, когда вздумается. Так и есть. Она ведь живая. От улыбки сердце замирает и сбивается с ритма. Смеётся звонко. Хочется, чтобы пела рядом, а не сидела поникшая на жердочке в клетке.       — Его величество император, — объявляют, когда я успеваю дойти до крайней степени злости. Итачи одним взглядом оценивает обстановку: разбросанные по покоям подушки, перевёрнутую медную курильницу и нетронутый ужин. Приподняв бровь, насмешливо говорит:       — Когда мне сказали, что ты один, я решил — Ирука опять проявил чудеса скрытности, и привёл к тебе служанку втайне. Но потом я понял, что, согласись она, и необходимость в тайне отпала бы. Неужели девушка отказалась?       — Не отказалась, — отвечаю угрюмо. Вздыхаю. — Да, она сказала, что не хочет идти в гарем.       — Смелая. — Итачи подходит к столу, берёт абрикос, разламывает пополам. — Нашла в себе силы отказать самому генералу Шисуи!       — Я не хочу её принуждать, — говорю, и раздражение, вызванное весельем брата, стихает — тень пробегает по его лицу. Отложив вторую половинку абрикоса, Итачи сцепляет руки за спиной и тихо тянет:       — Да, ты прав. В принуждении нет никакой радости.       Сколько девушек легли с ним добровольно, а сколько — из страха перед императором и семьёй, отдавшей в гарем? Помню, как он жаловался на них, не искренних, притворяющихся. Как злился и пил вино, говоря, что никогда не добьётся любви ни от кого, кроме Изуми. «Мне надо, чтобы во мне видели прежде всего мужчину, а уже потом — императора». Я помню откровения пьяного вечера, одного из немногих, что мог позволить себе Итачи. Это было несколько лет назад.       Тогда я не мог понять его. Любая женщина страны мечтала возлечь с ним! Любая! Так мне казалось когда-то. Но правда такова, что женщина может отказаться, а мужчина — взять силой. Или не брать, приняв чужой выбор.       — Но девушка ведь была не против, — замечает Итачи после небольшой заминки. Сейчас я чувствую себя младшим, а не наоборот. Во всём, что касается женщин, Итачи явно разбирается лучше, хотя бы потому, что у него, как ни странно, гораздо больше опыта в чтении женских душ.       — Не могу сказать, что оставил ей выбор, — криво улыбаюсь, признавая её правоту. Я захотел и получил, сделал так, как привык. И пошёл бы дальше, если бы она не зацепилась за душу.       — Ты взял её силой? — в голосе прорезается сталь. Сейчас передо мной император, который отвечает за подданных.       — Конечно же, нет, — отвечаю легко. Никогда никого не брал силой. Всегда считал это низшим проявлением мужской власти, самым простым и грязным способом показать, кто главный. Способом, который ведёт к ненависти и оставляет за собой разрушенную жизнь. Женщины и так хрупкие существа, причинять им боль, тем более — находить в этом удовольствие — удел жалких мужчин.       — Хорошо. — Итачи заметно расслабляется. Садится за стол, который уже заново накрыли слуги. Я даже не заметил, как они передвигались! Ещё одно упоминание о Хотару, незаметной, невидимой. Но я заметил её! Почему она не хочет большего, не хочет окончательно стать моей?       — Потому что ты не оставил ей выбор? — Последний вопрос я задаю вслух, сам не замечая.       — Какой тут может быть выбор?       — Кстати, — хмыкает Итачи, подцепляя палочками полоску мяса, — почему ты попросил, чтобы она перестала мне прислуживать? Она годами касалась меня. Ревнуешь?       — Чушь не неси! — обрываю, а сам прислушиваюсь к себе. Хотару касалась Итачи каждый день в течение нескольких лет. Но разве это должно меня волновать? Не волнует. Это было в прошлом. В настоящем она не должна касаться ни одного мужчины, кроме меня! Палочка в руке с треском ломается.       — Понимаю. — Итачи тихо смеётся. — Правда, понимаю. Не представляю, что сделал бы, если бы Сакура прикасалась к кому-то ещё.       Когда он произносит её имя, голос смягчается. Я не знаю её, видел лишь несколько раз мельком, но верю, что она необыкновенная женщина. Другая бы не смогла завладеть сердцем брата. Хотару тоже необыкновенная. Именно поэтому приходится смириться.       Я не пытаюсь её найти. Пусть подумает, остынет. Самому надо остыть, потому что при мысли о нашем последнем разговоре вспыхиваю порохом. Боюсь, что просто не стану её слушать: сгребу в охапку, унесу в свои покои и не выпущу, пока не скажет, что согласна. Желательно, скажет задыхающимся от страсти голосом.       До большого праздника в честь дня рождения наследника достаточно времени. Отбываю в свой гарнизон, душой и сердцем оставаясь во дворце. Дни сливаются, ночи становятся слишком длинными. Повседневная рутина отвлекает, но в ночной тишине мысли возвращаются к Хотару и её словам, поднимая взвесь мелочной обиды и уязвлённого самолюбия. Неужели будущее рядом со мной для неё видится невыносимым?! Пальцы снова и снова пробегают по дракону, вышитому её рукой.       — Кто-то победил самого непобедимого генерала, Шисуи-сама? — спрашивает Майко. Не заметил, как он вошёл в шатёр. Прятать пояс, лежащий на колене, поздно. Остаётся лишь молчать. — Вы вернулись из столицы сам не свой. Мне стоит беспокоиться?       — О чём? — хмурюсь. Чувства к Хотару никак не могут повлиять на мою безопасность.       — О том, что глубокие чувства отвлекают. Не вы ли говорили мне об этом перед свадьбой?       Невольно опускаю глаза на пояс и хмурюсь сильнее. Так и есть: чувства делают слабым. Насколько Хотару ослабила меня? Со вздохом складываю пояс и прячу на груди. Досада за то, что капитан личной охраны поймал на рассматривании подарка, растёт. Я ведь не мальчишка, чтобы вздыхать по безделушкам, созданным любимой рукой. Или всё-таки именно им и стал?       — Почему ты решил, что чувства глубокие? Этот пояс может быть вышит рукой жены.       — Прежде вы не носили у сердца никаких подарков от неё. — Майко упорно гнёт своё, напоминая, что я не зря взял именно его охранять себя. Раздражённо дёрнув плечом, наливаю вино в высокий стакан. Щурюсь на трепещущие свечи в напольном шандале. Желание поговорить о Хотару хоть с кем-нибудь горчит на губах степными травами. Пью длинными глотками, пока горечь не перекроется приторной сладостью. Морщусь:       — Откуда взялось это вино? Больше подходит для изнеженных девиц.       — Хотите, я приведу тех, кто найдёт это вино прекрасным, — хитро улыбается Майко. Согласиться? Развлечься, забыться. Киваю, сажусь в кресло и вытягиваю ноги в высоких сапогах. На груди муторно, перед внутренним взором глаза моей птички. — Стой. Не надо. Пусть помогут раздеться и принесут другое вино.       — Если Шисуи-сама пожелает, я составлю компанию.       — Хочешь выпить? Так и скажи. Стражу сперва проверь.       — Вы обижаете, я проверил её до того, как прийти. Все на своих постах.       Ветер подвывает за стенами шатра, колеблется пламя свечей, которое дрожит в стакане с вином. На этот раз то, что надо — лёгкое, терпкое, слегка вяжет на языке.       — Хотару, — говорю тихо. — Её зовут Хотару.       — Она замужем?       — Нет, — удивлённо моргаю.       — Тогда, может, уже кому-то обещана?       — Нет, она свободна. Куда ты клонишь?       — Если она свободна, почему вы не хотите её забрать?       Хмыкаю. Я тоже думал, что всё так просто. Если бы.       — Она неравнодушна к вам, иначе не вышила бы такую красоту.       Тут нечего возразить. Хотару смотрит так, что вынимает душу и наполняет сердце трепетом. Я не сразу понимаю, что задумчиво улыбаюсь, глядя на пламя свечи. Размяк. Заберу. Приложу все усилия, но уговорю уйти из дворца.       Приходит время возвращаться во дворец, на праздник. С Мизуки мы встречаемся в деревне у перевала: она приехала в окружении свиты, с детьми. Остановилась на знакомом постоялом дворе. Как подобает примерной супруге, Мизуки выказывает радость от встречи, но ни я, ни она её не чувствуют. В груди тяжесть последнего разговора: оказывается, так и не развеялась. Чувства к Хотару не могут полностью затмить сожаление о браке, который оказался построен на молчании и недомолвках.       — Я думала, что приеду в столицу одна, — говорит она, когда мы остаёмся наедине.       — Отчего? — удивлённо смотрю на неё. Всё, что касается церемоний и уважительного отношения к жене, я соблюдаю неукоснительно. Мизуки поджимает губы, нечитаемым взглядом смотрит на подготовленное ко сну ложе.       — Слышала, ты из столицы отбыл в гарнизон. Не один? Ты забрал её с собой?       — Нет, — отвечаю ровно. А ведь забрал бы, если бы согласилась. Любовницей бы забрал, раз не хочет наложницей. Насколько это оскорбило бы Мизуки?.. То, что в чужих глазах может показаться простым, по сути обрастает проблемами, как снежный ком, катящийся с горы.       — Мой господин позволит отдохнуть после дороги? Переход дался непросто, боюсь, я устала, чтобы в должной мере показать, как сильно соскучилась.       Я не возражаю. У самого мало желания делать вид, что жажду близости. Не с этой холодной красавицей, которой, кажется, неприятно находиться со мной в одном помещении, не то что ложиться в постель. Она уходит, я с силой сжимаю переносицу и закрываю глаза. Это наша новая жизнь, такой она будет? Холод и внутри, и снаружи. Может, уговорить её родить ещё, чтобы не было так одиноко? Я ведь не желаю ей зла, понимаю, что редкие встречи между моей службой мало способствовали возникновению нежных чувств. А теперь моё признание о новой женщине… Любая на месте Мизуки была бы уязвлена.       И всё же, когда мы подъезжаем ко дворцу, не могу сдержать восхищение: она выглядит преисполненной достоинства и гордо поднимает голову, входя в гарем. Наши покои между Запретным городом и открытым для всех дворцом. На правах родни, и я, и жена можем жить здесь, но я редко останавливаюсь во дворце, чаще — в городском доме. Но Мизуки настояла с подозрительным рвением, спорить не стал. Взгляд скользит по прислуге, хотя точно знаю, что Хотару тут делать нечего. Столько времени прошло, она уже должна решить нашу судьбу.       Мизуки уходит к Изуми, я — к императору, доложить о приезде, коротко отчитаться о делах в гарнизоне. Основной праздник начнётся через два дня, гости только прибывают.       — Шисуи! Давно прибыл? — На ступеньках, ведущих к тронному залу, встречаю Саске и Наруто. Осматриваю младшего брата, замечая: подрос. Мы больше года не виделись, в последний раз — когда он собирался за супругой Сакурой, а я отбывал вместо него на юг.       — Сегодня. А ты? Ещё не женился?       Саске бледнеет, отводит глаза, бормочет о том, что рано. Неужели влюбился? Разговор не для лишних ушей, но я не могу не усмехнуться тихо:       — Уверен, она не сможет тебе отказать. Второй человек в стране. Кто может быть желанней для девушки?       — Не знаю. Может, первый? — хмыкает Саске. Шутку оценил: Итачи явно желанней, вот только его сердце занято надолго, если не навсегда, и никакие томные девичьи вздохи не заставят забыть о второй жене.       Приём в тронном зале затягивается в непрерывную череду приветствий: чиновники пребывают. Итачи выглядит уставшим, но довольным. Слабо кивает нам, когда становимся у подножия трона. Сегодня точно не удастся поговорить наедине.       Тем лучше, ведь появилось свободное время. Найти Хотару становится навязчивой идеей. Насколько она сейчас загружена работой? Если призвать под предлогом осмотра одежды на приём, придёт? Я ведь принадлежу императорской семье, она может следить и за моим облачением. Конечно, во дворце этим занимается прислуга, но в других местах мне часто приходилось самому выбирать, что надевать, потому просьба не удивляет. Меряю шагами покои, замирая от предвкушения. Хотару входит, и я застываю, жадно смотрю, не в силах сдвинуться с места.       — Вы звали меня, господин.       Она говорит ровно, но я слышу: голос дрожит.       — Ты… — срываюсь с места, но останавливаюсь на расстоянии вытянутой руки. — Ты скучала?       Эти невероятные глаза завораживают как при первой встрече. Сердце бьётся сильно и быстро.       — А вы? — вижу — это вырывается против её воли. Она опускает глаза, пожимает губы, явно досадуя за то, что не смогла сдержаться.       — Постоянно, — выдыхаю и кладу руки на плечи. — Я скучал о тебе постоянно, птичка.       — Ваша жена очень красивая. — Её ревность, словно тёплое масло, налитое на натруженные мышцы, вызывает облегчение, едва ли не стон.       — Ты — другая. — Не хочу и не собираюсь спорить. — Для меня ты — особенная.       — Она тоже когда-то была особенной? — допытывается, а я уже не могу перестать улыбаться.       — Нет. В нашем кругу не женятся из-за чувств. Брак был обговорен, когда мы были детьми.       — А я? Что тогда я?! — Хотару смотрит пытливо, прижимает ладони к своей груди.       — Хотару, — качаю головой, крепче сжимаю пальцы на хрупких плечах. Склоняюсь к губам, когда слышу за дверью громкий голос: Майко здоровается с Мизуки. Пальцы разжимаются, отступаю на шаг. Глаза Хотару распахиваются. Она стоит спиной к двери, и первый взгляд жены падает на меня. Мгновение, понимание застывает на лице, ледяная улыбка растягивает подкрашенные губы.       — Мне сказали, ты вызвал главу ткачих и вышивальщиц, чтобы подобрать наряд. Возможно, она подберёт и мне, чтобы на празднике мы смотрелись гармонично?       Мизуки обходит Хотару, смотрит на неё, и я глушу желание стать между и закрыть собой. Но Хотару явно не нуждается в защите: глядя прямо перед собой, отвечает:       — Шисуи-сама позвал меня, это правда, но обычно этим занимаются мои подчинённые. Я непременно пришлю к вам помощниц.       — Но к Шисуи-саме ты пришла лично, — Мизуки с нажимом произносит моё имя. Едва заметно закатываю глаза. — Значит ли это, что господам ты прислуживаешь охотней, чем их жёнам?       — Я несколько лет была личной служанкой его величества. — Она по-прежнему смотрит прямо перед собой. — Возможно, потому служить мужчинам мне действительно привычнее.       Я с трудом глушу смех. Лицо Мизуки вытягивается. Она быстро смотрит на меня, приподнимает бровь и ядовито тянет:       — Кто бы мог подумать, что у его величества склонность к девушкам, подобным тебе. А потом ты перешла, как приз, в руки его брата?       Хотару вздрагивает. Сжимаю кулаки. Мизуки переходит границы, отлично это сознавая. Провоцирует Хотару. Или меня — сейчас это неважно.       — Почему госпожу так волнует жизнь простой дворцовой служанки? — Хотару вдруг смотрит прямо в глаза Мизуки. Остро, колко. Та, не успев надеть маску, растерянно моргает.       — Меня волнует всё, что волнует моего драгоценного супруга, — отвечает она. — А вы явно его взволновали. Иначе зачем генералу его величества так заботиться о внешнем виде, прибегая к помощи прислуги при свете дня? Подобную помощь принято оказывать под покровом ночи, но, видимо, мой господин совсем потерял голову!       — Мизуки! — одёргиваю — она повысила голос. Не хватает во дворце скандалов и слухов, надо непременно добавить и развлечь местную знать. Выдохнув, Мизуки берёт себя в руки. Коротко бросает Хотару:       — Оставь нас.       — Если прикажет Шисуи-сама, — отвечает Хотару. Недоверчиво смотрю на неё: это значит «да»? Значит, что она не просто отстаивает свои границы, но и даёт понять, что я могу ей приказывать?..       — Нет, — отвечаю непреклонно. — Мы ещё не закончили, — добавляю мягче.       — Чтобы закончить, ты мог призвать её ночью, а не позорить меня перед всем дворцом!       — Пока что позоришься здесь ты. — Я всё же встаю между ними. — Не было ничего постыдного в моём приглашении и нашем разговоре. Пока ты не вмешалась и не окрасила всё в тёмные тона.       — Не было ничего? — усмехается Мизуки. Жжёт взглядом, тянет презрительно: — Да ты готов был повалить её и сделал бы это, если бы я зашла чуть позже. Даже жаль, что поспешила: хотела бы увидеть, какие оправдания найдутся для того, кто лежит без штанов между широко разведённых ног!       Чувствую, как Хотару напряжена. Её эмоции заставляют кожу покалывать. И в то же время Мизуки права: я окончательно потерял голову.       — Благонравная жена предупреждает мужа о визите заранее. — Вскидываю подбородок, смотрю в бледное лицо. — И впредь ты так и будешь делать.       Мизуки бледнеет ещё сильнее, и в глубине души мне жаль, что ранил жестокими словами, но она тоже хороша. Специально хотела уличить во лжи, хотя в чём обман? Она просто хотела увидеть Хотару!       — Прошу простить, что помешала, сюдзин. — Мизуки низко кланяется. — Рада, что вы нашли своё счастье и впредь не станете тревожить своим вниманием по ночам. Для этого у вас есть… ткачиха? Вышивальщица? Любовница? Неважно. Не стоит отвечать.       Она уходит, двери закрываются. В тишине слышно, как часто и шумно дышит Хотару. Поворачиваюсь к ней, ожидаю увидеть слёзы, но лицо застыло от гнева.       — Такой судьбы вы мне желаете? — спрашивает она, отводя взгляд от дверей, и смотрит на меня. — Моё честное имя перестанет быть таковым уже к вечеру. Считаете, меня станут держать на месте, когда ваша супруга расскажет обо всём супруге Изуми? Тогда у меня не будет выбора, лишь принять ваше предложение. И жить подле неё, радуясь крохам внимания. Вы отбираете у меня всё, до чего прикасаетесь. Сперва невинность, потом чувство собственного достоинства, теперь — любимую службу.       — В твоих глазах я до сих пор демон, да? — внутри всё опускается. Выходит, я напрасно ждал…       — Не знаю, Шисуи-сама. Я уже ничего не знаю. — Она обнимает себя за плечи, вызывая непреодолимое желание защитить ото всех бед. Включая себя.       — Я больше не буду тебя преследовать. — Слова даются с трудом. Они необходимы нам обоим, ведь иначе я стану источником всех бед девушки, которую так сильно люблю. — Просто знай, что моё предложение всегда будет в силе. А если ты пожелаешь просто уйти из дворца, только скажи, и я куплю тебе дом. Это ни к чему тебя не обяжет. Даю слово.       Она смотрит пронзительно, взвешивая мои слова. Потом медленно кивает и уходит. Провожу ладонью по лицу, закрываю ею глаза и не шевелюсь. Беззвучные шаги Хотару отдаются эхом в сердце.