Тени и демоны. Шисуи

             На Итачи было больно смотреть. В один миг из полного надежд он стал живым мертвецом. Я был готов сложить голову на плаху, если бы это смогло вернуть ему внутренний свет. Если бы земля под его ногами снова стала твёрже камня. Когда он поднял болезненный, полный муки взгляд, вся его боль прошла сквозь меня. Вспышка гнева, тяжёлый допрос Сакуры, а после — Саске… Как же у меня чесались кулаки врезать ему! Но Итачи отлично справился сам. Едва смог оттащить. Позорная тайна вскрылась гнилой кляксой. Любое знание могло привести к палачу. Итачи вернулся в свои покои, тяжело дыша, а ко мне подошёл Ирука. Всего несколько слов, выстудивших до нутра. Хотару. Глупая маленькая птичка оказалась не там и не тогда. И что теперь делать?       Теперь я понимал Итачи ещё сильнее. Когда в твоих руках жизнь любимой женщины, а ты должен решить по справедливости… Казнить, чтобы правда не пошла дальше, чтобы не обрушила династию, не сокрушила страну. Но ведь она молчала всё это время! Что делать?       От ярости на Саске я едва мог дышать. Ждал, когда она придёт, стискивая кулаки. Свернуть его глупую шею! Чем думал?! Не смог сдержаться…       Хотару рассказала всё и даже больше подробностей, о которых я совершенно не хотел знать. Итачи точно нельзя их знать, иначе сойдёт с ума от боли. Как сошёл я. Задохнулся, представив, что потеряю её. Что должен задушить, а после скинуть тело в реку, чтобы никто не заподозрил. Мало ли служанок умирает в стенах дворца…       И вот я смотрю на неё и не нахожу слов. Глупышка, почему именно ты? Любую другую я, не задумываясь даже, уничтожил бы. Но ты…       — Ксо! — выкрикнул я, с силой ударив в стену кулаком. Безрассудный поступок Саске поломал столько жизней! Но нет, я не позволю отнять и эту, трепетную, так сильно мне необходимую.       — Прости, — склоняюсь к ней, замершей испуганной птичкой, — прости, что напугал. — Глажу щёку сбитыми костяшками, не сразу замечаю, что оставил кровавый след на белой коже. Вздрагиваю, обречённо выдыхаю: — Что мне теперь с тобой делать?       Впервые за долгое время она так близко. Сбывшаяся мечта, когда уже не верил в чудо. И даже ради Итачи я не могу её убить. Даже ради него. Хочется утопить её в нежности, но вместо этого нас швыряет в безумие страсти, когда ничто больше не имеет значения. Мы катаемся по кровати, оставляя друг на друге яркие метки. Исступленно целуемся, двигаемся в одном ритме, как одно целое. Я не хочу думать о завтра, не сейчас, не с ней. Она такая хрупкая, что можно переломить, слишком сильно стиснув в объятиях, но отвечает с неутомимым неистовством, от которого из груди рвутся хриплые стоны. Хотару вторит тихо, почти беззвучно, но каждый тонкий выдох вызывает дрожь в груди. Она моя и только, никому не отдам.       Уезжаю на рассвете, собираемся вместе. Хотару помогает надеть доспех, завязывает наручи, тянется за мечом, стоящим у кровати.       — Не поднимешь. Тяжелый, — говорю с улыбкой. Она хмурится и обеими руками пытается поднять. Пошатывается, отрывает меч от пола. Я успеваю перехватить, чтобы не загремел, когда её руки разжимаются.       — Твои пальцы создают красоту. — Беру её за руку: ладошка маленькая, узкая, едва ли не в половину моей. — Они не созданы для грубости.       На сердце тяжело от приказа, отданного… не императором, нет — измученным мужчиной, чьё сердце кровоточит, но не перестаёт биться ради любимой женщины. Я прощаюсь с Хотару, зная, что вернусь другим. Уже меняюсь, с каждым шагом, удаляющим из дворца.       Деревня, в которой жили Саске и Сакура, лежит в нескольких днях пути, и я намеренно не погоняю отряд, состоящий исключительно из верных людей. Ничего им не объяснил, сказал коротко: приказ императора. Пусть думают, что пожелают. Знаю одно: вопросов задавать не станут.       Мы подъезжаем к вечеру. С болью смотрю, как матери загоняют по домам детей, как зажигаются огни в домах. Я немало повидал за долгую жизнь, но никогда намеренно не чинил вред мирным жителям. Приказ — напоминаю себе и сцепляю зубы. Первые стрелы, пропитанные смолой и подожжённые, летят и падают на соломенные крыши. Начинается паника, люди выбегают на улицы и падают, сражённые лучниками. Мы действуем стремительно, безжалостно. Верхом я врываюсь на главную улицу и рублю направо и налево, не позволяя жалости коснуться разума.       Всё кончено. Тяжело дыша, стою и смотрю на деревенского старосту, распростёртого у моих ног. С меча капает кровь, привычно вытираю его о бездыханное тело. Внутри дыра, таким пустым я не чувствовал себя никогда. Глухой ночью мы оставляем догорающую деревню, проверив, что никто не выжил.       К утру подъезжаем к небольшой деревне, не сговариваясь идём в трактир. Колотим по дверям, будим хозяев и требуем вина и саке. Лучшего. Много. Занимаем единственную отдельную комнату, к обеду приходят женщины. В мутном тумане я смотрю на фальшивые улыбки и ярко накрашенные лица и понимаю, что это единственное, чего теперь достоин. Не искренняя любовь наивной девочки, а уродливая продажная пустышка, потому что сам стал пустым.       Всю дорогу обратно мы пьём. К столице похожи не на элитный отряд во главе с генералом и императорским братом, а на сборище бродяг. Благо, нас пропускают в город, потому что узнали меня, иначе пришлось бы приводить себя в порядок под стенами. Дома я сутки отсыпаюсь, потом долго и тщательно привожу себя в порядок, и, только убедившись, что на лице нет ни одной волосинки, одежда чистая и тщательно разглаженная, перья на шлеме не сбились в комок, а снова плавно развеваются, иду к Итачи.       Он выслушивает доклад бесстрастно. Заложив руки за расправленную до хруста спину, слушает, глядя в открытое окно. У него под глазами глубокие тени, но это единственное, что выдаёт усталость. А ещё — пустота во взгляде.       — Ты уверен, что никого не осталось? — спрашивает он сухо.       — Мы проверили, — киваю. Кому из нас тяжелее: мне, уничтожившему людей по приказу, или ему, отдавшему этот безжалостный приказ?..       — Хорошо, — роняет безжизненно и опускает голову. — Я отослал её в Зимний павильон. Представляешь? Её, что достойна самого лучшего, в эту дыру, где так быстро умирают. Наверное, проще было убить.       Вздрагиваю. Озноб от этих слов расползается по коже.       — Доказательств её вины больше нет, уверен, Саске будет молчать. Нет нужды так жестоко наказывать, — говорю осторожно, надеясь хоть немного облегчить боль и дать надежду.       — Жестоко? — Итачи вскидывает голову и холодно улыбается. — Пусть будет благодарна, что не отдал солдатне, раз так охотно раздвигала ноги перед одним из них!       В глазах тлеет безумие, резкая перемена в настроении пугает даже меня, повидавшего, кажется, всё. Я не узнаю Итачи, и в то же время узнаю, ведь сам поражён безумием Учих. Когда убивал без разбора, чувствовал его рёв в груди. Покидаю его с тяжелым сердцем. Сейчас ему никто не помощник, разве что супруга Изуми сможет отвлечь…       Вместо неё он находит утешение в гареме. Дворец погружаются в уныние, от которого тяжело дышать. Днём Итачи работает на износ, а ночами, по слухам, по Запретному городу гуляет волна истеричного веселья. Я избегаю Хотару, не остаюсь во дворце на ночь, но не могу не думать о ней. Разве она виновата в тьме, терзающей мою душу? Разве я заслужил добровольно обрекать себя на мир, в котором её нет, после того, как она снова открыла мне сердце?       — Ирука, мне вновь нужна твоя помощь, — говорю с лёгким, вызывающим раздражение смущением — снова надо просить о встрече, как же это выводит! Евнух ещё и вздыхает, всем своим видом давая понять, где именно он видел мои приказы. Всё же он прав, ведь служит императору, не членам его семьи. Но я нагло пользуюсь нашими хорошими отношениями, поэтому говорю небрежно, хотя внутри сжимаюсь:       — Мне нужно, чтобы Хотару дали два выходных и сопроводили в моё городское поместье.       Ирука поднимает глаза с отчётливым вопросом в них: «А больше вам ничего не нужно?». Вздыхает.       — Почему вы не заберёте её к себе, Шисуи-сама? Так всем было бы проще, в первую очередь — девушке.       — Она не хочет, — признаюсь неохотно.       — А встречаться с вами хочет? — уточняет он осторожно. Ирука знает, что Итачи известно про Хотару, иначе та вылетела бы из гарема со скоростью камня, выпущенного из пращи. Но он не знает, какие именно отношения связывают нас с Хотару. Помимо тех, что ведут в постель.       — Хочет, — отвечаю твёрдо, хотя на самом деле не догадываюсь о мыслях Хотару. Она отзывчивая и горячая в постели, но стоит усилить давление и попытаться приказать, щетинится, как воробей на ветке.       Едва сдерживаю нетерпение, ожидая её у себя. Снова. Накрыт ужин из самых вкусных блюд, горят многочисленные свечи, в небольшом сундучке ждут подарки, купленные днём на самом большом и богатом столичном рынке. Не знаю, примет ли, но хочу порадовать. Может, если она улыбнётся, и мне станет проще. Заботы о нашей встрече отвлекли от тьмы, в которую погружаюсь. Её шаги легкие, но я слышу каждый. Поворачиваюсь — входит с нежной улыбкой, и на время воздух становится свежим и невесомым.       — Моя Хотару пришла, — говорю и протягиваю к ней руку. Она слегка хмурится, но не спорит. Переплетает наши пальцы, подходит, смотрит в глаза. Её маленькая ладонь ложится на щёку, и я трусь о неё, заряжаясь силой. Прикрываю глаза. С ней тепло и светло. Не знаю, как объяснить это чувство. С ней я словно становлюсь моложе и сильнее, и вместе с тем охватывает робость.       Протягиваю ей сундучок, она берёт и осторожно открывает, а от предвкушения замираю я. Радовать её так приятно! Там безделушки: гребни, кольца, серьги. Несколько вышитых лент и платков и маленький пузырёк с духами. Я никогда не слышал, чтобы от неё пахло, но кажется, именно аромат ночной фиалки подойдёт ей больше всего. Её ярко блестящие от радости глаза — лучшая награда, большего не надо.       — Я… я не могу это принять, — лепечет потрясённо, как будто держит в руках императорскую корону.       — Знал, что ты так скажешь, — отвечаю с улыбкой. Достаю гребень, украшенный искусно вырезанными цветами, и надеваю на неё. — Ты ведь знаешь: я мог бы дать больше. А я знаю, что больше ты не примешь. Но, пойми, это важно для меня. Представь, что мне приятно делать тебе подарки. Пусть даже простые.       — Простые?! — она задыхается то ли от смущения, то ли от возмущения.       — Хочешь, в следующий раз подарю кимоно? — Забавляет её упорство. Но, как любая девушка, она любит красивые вещи. Служба во дворце, в окружении роскоши императорских одеяний, наверняка научила определять ценность на глаз.       — Где мне его носить? — спрашивает Хотару, касаясь гребня.       — Здесь. — Обнимаю её, наконец, убираю сундучок из рук. — А я буду его с тебя снимать.       Она кладёт ладони на грудь, наверняка слышит, как гулко стучит моё сердце. Коснуться любимых губ, отогреться в её тепле — единственное желание.       — Уходи из гарема, — шепчу в приоткрытые губы. — Уходи, и мы будем вместе чаще. Ты нужна мне, Хотару. Ты даже не представляешь, как сильно мне нужна!       Я не даю ответить: не хочу слышать привычный отказ. Просто целую, прижимая к себе, и всё вокруг становится неважным.       Приходит время отбыть в поместье, хотя сердце остаётся в столице. Я мог бы остаться, но будущей весной надо будет представлять двору сыновей и искать им наставников в столице, поэтому надо посвятить время их подготовке, которую не могу доверить другим. Мизуки встречает с холодом в глазах, но приходит ночью.       — Не думал, что ты придёшь, — говорю настороженно. Правда не ждал и не звал к себе. Она видела Хотару, но ведёт себя, как идеальная смиренная жена.       — Почему я должна была не приходить? — спрашивает она надменно. Как всегда красивая и недосягаемая. — Потому что ты нашёл другую? Но ты предупреждал. Правда, она оказалась невзрачной, но это твой выбор. Я принимаю его.       — Даже так, — тяну задумчиво. Замечаю с удивлением: она сегодня только в нижних одеждах и хаори, наброшенном на плечи. Нет слоёв кимоно, и волосы удерживает лишь один золотой гребень у виска.       — Ты как всегда ждёшь подвох. — Мизуки ведёт плечами, хаори падает на пол. — Но правда в том, что я хочу нашей близости. Хочу, чтобы ты взял меня так, как берёшь её.       Вздрагиваю. Сравнивать Хотару и Мизуки не хочется, тем более если думать о постели. Хотару всё же юная девушка, которая лишь недавно познала плотскую любовь. А Мизуки… Мизуки, оказывается, может быть горячей и отзывчивой. Мы столько лет вместе, но только сейчас она начала открываться с новой стороны. Неужели этому послужила моя связь с Хотару?       Я беру её мощными, глубокими толчками, мну гладкую кожу, прихватываю губами, слушаю стоны, от которых нарастает тепло. Мизуки другая, и в то же время это она, прежняя. Откликается, выгибается, царапает плечи. И после лежит, тяжело дыша, не спешит уходить.       — Хочешь остаться? — спрашиваю удивлённо. В последний раз она оставалась до утра, когда мы делали второго сына.       — Хочу, — отвечает и ложится на бок. — Ты возражаешь?       У нас впереди несколько лун, которые не хочется проводить в одиночестве. Если Мизуки таким образом даёт понять, что принимает мой выбор и готова встретить Хотару, я не стану противиться.       Мы выезжаем в столицу с первыми зелёными листьями на ветках. Мизуки едет с нами, ведь от императора пришла новость о коронации новой императрицы. Неужели он решил сделать ею Хинату Хьюга? В этом есть смысл — укрепить отношения с кланом Хьюга, заручится их поддержкой. Но как же Сакура?.. Я помню измученного болью предательства мужчину, а нас встречает полный радостных надежд император.       — Ты выглядишь отлично, — замечаю, когда мы остаёмся вдвоём.       — И чувствую себя также, — отвечает он с широкой улыбкой. Кто вытащил его из пучины отчаяния? Новая наложница?       — Я простил её, — признаётся Итачи, явно заметив множество вопросов, теснящихся на моём языке.       — Супругу Сакуру? — выдыхаю поражённо. Хотя чему тут поражаться: сила его чувств оказалась слишком велика, тем более, проступок Сакуры, пусть и велик, но не настолько ужасен, как поступок Саске. — Это её ты сделаешь императрицей?       — Да, — кивает он. — Представляешь, как вытянется лицо Хиаши?       — Ты дёргаешь тигра за усы, — говорю со вздохом. Итачи легкомысленно пожимает плечами:       — К чему бояться тигра, когда ты — дракон?       — Тоже верно, — усмехаюсь.       Выходя из покоев, встречаюсь взглядом с Ирукой. Он выглядит обеспокоенным, и холодок проникает под рёбра и сжимает сердце. Мы отходим к мраморной колонне, выдыхаю:       — Хотару?..       — В порядке, но, Шисуи-сама… — Ирука поджимает губы и отводит глаза. — Ваша связь стала известна всем во дворце. Хотару приходится несладко. Вам лучше её забрать, даже если против силы! Это вопиюще: нарушено главное правило дворцовой прислуги, а все закрывают на это глаза!       — Они угрожают ей? — спрашиваю, стискивая рукоять меча.       — Пока нет. Думаю, она сама пока не знает, сколько голосов говорят уже за её спиной.       — И всё из-за меня, — тяну со вздохом. Упрямая птичка! Надо улетать отсюда, и как можно скорее! Я ведь не предлагаю клетку…       — Я поговорю с ней, — отвечаю наконец. Чувствую себя отвратительно. Пусть кто-то посмеет обидеть Хотару, я… Что я смогу сделать? Угрожать женщинам? Смешно.       — Привести её к вам? — уточняет Ирука. Как бы мне ни хотелось заключить Хотару в объятия, сейчас во дворце Мизуки, потому отрицательно качаю головой.       — Пусть придёт в моё поместье, это ненадолго. Отправь её в повозке.       Глаза Хотару вспыхивают светом, когда она входит в сад. Бросается навстречу, и я моментально забываю обо всём, целуя её. Гашу сожаление о том, что не воспользовался предложением Ируки дать ей выходной. С трудом отрываюсь от сладких губ. Взгляды одинаково жадные, и я всё же подхватываю её на руки и несу в дом. Потом, мы поговорим потом…       Время для разговора приходит нескоро. Мы тяжело дышим, распластанные на сбитых простынях. Хотару водит пальцем по моей груди, я неспешно перебираю её волосы.       — Хватит, — говорю тихо и твёрдо. — Хватит прятаться. Я хочу, чтобы ты переехала сюда.       — Сюда? — Она поднимает голову. — В это поместье?       — Да. Я дарю его тебе.       — Шисуи. — Хотару садится, волосы рассыпаются по плечам и груди. — Это слишком.       — Нет. — Тоже сажусь. — Ты — моя женщина, не прислуга.       — Я не прислуга во дворце! Я служу там, это большая разница.       Она встаёт с кровати и начинает одеваться. Её отпустили на несколько часов, помню, но сейчас эта спешка раздражает. Ловлю её за руку, заставляю остановиться.       — Ты нужна мне.       — Ты мне тоже нужен! — говорит она с мукой в голосе. — Но прошу, как ты не можешь понять? Я хочу приносить пользу!       Отпускаю её, взмахиваю рукой, чтобы продолжала одеваться. Пользу. Она должна приносить мне радость и счастье, а не заниматься нижними одеждами императорской семьи! Как же это раздражает! Упрямица! Не понимает, что чужая злость и сплетни могут ранить сильнее обоюдоострого кинжала. Я хочу защитить её, но предупреждать о сплетнях не стану. Пусть. Пусть узнает, каково это. Жестоко, расчётливо, но с ней иначе никак, только хитростью, раз не хочет прямотой. Надеваю штаны, завязываю их и подхожу к ней, молча помогаю с платьем, протягиваю гребень. От сплетен защитить не могу, напротив, могу их усилить. Завтра же поговорю с Итачи, чтобы её приставили к будущей императрице. Я добьюсь своего, чего бы это не стоило. А Хотару — моя и только!