Часть 25: Как мы живём

***

За очень короткое время многое идёт не так. Шота задерживает преступника, отчаянно желая освободиться, забежать внутрь, догнать Мидорию и вытащить его, или, по крайней мере, выяснить, почему появился этот парень и почему он вбежал в середину обыскиваемого здания. Затем происходит целый поток событий одновременно — хлопок, грохот, а когда он поднимает глаза, пытаясь отследить направление звука — взрыв, и пламя, пыль и дым вырываются из окна. Тёмная фигура падает на землю, и Айзава начинает двигаться, бежать, как будто пытаясь поймать или использовать свой шарф, чтобы перенаправить движение, но та смещается, и вспышка яркого пламени обжигает, волна тепла высушивает глаза, и силуэт замедляется, когда огонь устремляется вниз, прямо к улице. Старатель. Он отменяет по крайней мере часть своего импульса с огнём; это имеет смысл... Шота движется... Почему Старатель только что выпал из окна? Он в порядке? У черноволосого есть обида на героя, но это не значит, что он хочет его смерти или ранения. Улица наполовину расплавлена ​​там, где пламя выжгло землю, наполовину стеклянная и пузырящаяся в некоторых местах, ужасный смолоподобный запах обжигает его нос. Пламенный выпрямляется и вышагивает, из своего кратера разрушенного асфальта.        — Этот негодяй, — кипит он, и каковы шансы, что тот, кого второй по списку называет негодяем, — это тот же самый ребёнок Айзавы? Тот, который сейчас бесчинствует в здании без всякой видимой причины? Ластик осторожно продвигается вперёд.       — Есть серьезные травмы? — кричит он. Огнебородый качает головой. — Я в порядке. Ничего такого, из-за чего мне нужно было бы отсиживаться. Но этого мстителя нужно поставить на место — вытолкнуть меня из окна? Это покушение на убийство, если что. Если нет, то, по крайней мере, попытка причинить боль и ранить меня. Прежде чем Сотриголова успевает как следует отреагировать, здание словно начинает взрываться. Прямо там, где дым уже валил из разбитого Старателем окна, что-то взрывается, а затем ещë раз — окно взрывается наружу, стекло вываливается на улицу, словно смертоносный дождь. Шарфаносец падает на землю, руки на шее и голове, прикрывая уязвимые места, как может. В ту долю секунды, когда он всё ещë может оглядеться, падая на землю, он может заметить, как герои и злодеи делают то же самое, герои сами по себе ныряют в укрытия, или, они же прикрывающие злодеев и гражданских, также притягивают злодеев к земле, выкрикивая инструкции укрыться, пока звук полностью поглощается эхом хора взрывов, разрывающих вверх и вниз по сторонам офисного здания.  Он не смотрит, но может представить себе ущерб, когда земля под ним взбрыкивает и трясётся, когда он слышит звук трескающегося цемента и бьющегося стекла, прерывающийся между сотрясающими, звенящими взрывами, когда, должно быть, активируются бомбы. Это начинается медленно, один, вздох, затем два, но затем это как будто десятки взрываются одновременно, вырываясь из первой комнаты, как круги в пруду. Грохот, скрип, сокрушительные взрывы, десятки и сотни, пока их не становится так много одновременно, что герой полностью теряет счет. Вверх и вниз, всё ближе и ближе к тому месту, где находится подпольщик, пока его уши не начинают звенеть и жаловаться, и всё выше и выше, как будто они исчезают, но на самом деле просто ползут вверх по сторонам здания. Мир сотрясается под ним, и Айзава отчаянно молится, чтобы ни один из обломков не вылетел на улицу, чтобы ничто не ударило его или кого-то ещë на асфальте. Что-то ударяется о землю рядом с ним, и он вздрагивает. Кажется, что это вечность, но на самом деле должно пройти не больше нескольких минут, когда взрывы стихают, и черноволосый почему-то вспоминает попкорн, вращающийся в микроволновке, несколько мгновений тишины, секунду или две между ними, затем ещë несколько, непредсказуемых взрывов и хлопков, ожидание и осторожность. Осторожность, болезненное ожидание, осознание того, что ещë ничего не закончилось, что ничего не сделано, что потенциал для большего ущерба всё ещë остаётся. Сотриголова разворачивается, уставившись на здание после тридцати двух отсчетов ничего. Здание всё ещë стоит, по какой-то маленькой милости, хотя повреждения очевидны. Структура и сторона здания сломаны, трещины ползут вверх по углам, массивные секции имеют слои обшивки, обнажённые и крошащиеся, в некоторых местах стены полностью отсутствуют, позволяя дыму и пеплу свободно выливаться в полуденный солнечный свет. Он упирается рукой в ​​тротуар и подтягивается на ноги, глядя на сломанное здание.  Должны быть повреждения внутри, а судя по количеству взрывов, снаружи повреждений явно недостаточно. Конечно, есть повреждения, но шарфаносец уверен, что внутри должно быть гораздо хуже. Потолки рушатся друг на друга, стены коллапсируют, разбитое стекло, поломанные полы. Что бы ни горело внутри, из-за чего дым всё ещë валит из окон, даже если тот рассеивается на некоторое количество. Если бы Старатель всё ещë был там... Цикада, должно быть, спас его, вытолкнув из окна, вытащил его из этого взрыва, из всех повреждений. Вот почему ребёнок это сделал. Затем его сердце словно падает, погружаясь в живот, рушится, пока кислоты не разъедают его, оставляя его пустым и поражённым, и ничего, кроме страха. Мидория... Он всё ещë был там. Он всё ещë был там, а если верить в то, что сказал Тодороки, вполне потенциально в эпицентре всех взрывов, в эпицентре всех этих разрушений. Посреди всего. И как один ребёнок сможет выжить в этом? Сотриголова не оптимистичный человек. Но если он сможет притвориться хотя бы на мгновение, ведь большая часть здания всё ещë, грубо говоря, цела. Оно не рухнуло, некоторые окна даже целы. Если ребёнку удалось куда-то нырнуть, или, может быть, даже если первоначальный взрыв был достаточно далеко от него, то это мог быть единственный человек в комнате, где тот произошёл, есть шанс, что ребёнок всё ещë жив. Всего лишь шанс, но он должен был надеяться.  Он двигается к зданию, но злодей вскакивает на ноги и начинает проноситься мимо Шоты. Он выхватывает шарф и быстро хватает того, но когда он поворачивается, он видит хаос на улице. Все злодеи, которых им удалось усмирить в разном положении: некоторые всё ещë лежат, некоторые крепко связаны или без сознания, но слишком многие воспользовались дезориентацией героев и возобновляют свои попытки сбежать и спастись. Ластик уже видит, как несколько отставших выбегают через переулки, но ещë большее количество начинает пробиваться через полицейскую баррикаду к наблюдающим гражданским. Айзава выхватывает свой шарф, ловит ещë двух злодеев, одного с пятнистым ирокезом, другого с черепашьей мутацией, и швыряет их вместе. Он не может просто так это бросить, ведь если такое количество злодеев выпустят на улицы, особенно когда в этом рейде замешано столько героев, ущерб будет колоссальным. Даже если большинство из них — просто мелкие преступники, никто не может просто позволить им сбежать.  Стёрка сдерживает множество жалоб... Он просто должен верить, что его ребёнок выберется из здания. Он не оптимист, он не верит в слепое доверие и желания, не верит в надежду без причины, логики или рациональности. Но он верит в своего ребёнка. Мидория Изуку умный и быстрый. И Цикада выберется, потому что Шота считает, что нужно рассмотреть любой вариант.

~~~**~~~

 Это он — рыжеволосый мужчина, хотя его волосы не такие явно рыжие, как раньше, в них видны прожилки пепла и сажи, они спутаны, пока их владелец лежит на земле. Тот всё ещë лежит, уставившись в потолок, но Мидория всё ещë осторожно подкрадывается, ведь кто знает, есть ли у того ещë нитроглицерин в запасе. Кто знает, что этот злодей задумал?  Но он неподвижен, и кашляет, а линчеватель не видел его, когда прогремели взрывы. А что, если он ранен, и ранен сильно? Подросток приближается. Он крепче сжимает ножницы, но не хочет ими пользоваться и сомневается, что они принесут много пользы, но приятно иметь некоторый уровень безопасности, готовясь к столкновению с потенциальным злодеем-руководителем. Если это действительно лидер всего этого действа, то бог знает, какие трюки и игры разума тот может выкинуть. Как быстро рыжеволосый сможет свалить его, мысленно обведя вокруг пальца.  Логика говорит бежать, выбраться из здания, подальше от потенциальной опасности, взрывов и смерти. Как можно дальше от того, что может оказаться очередной ловушкой, чем-то, что заманит ещë одну ничего не подозревающую жертву, чтобы убить, прежде чем победителем ускакать из битвы. Всё это может быть иллюзией, чтобы обмануть и снизить бдительность, тратить его время на злодея, когда всё здание может рухнуть, когда спасение может превратиться в атаку. Рациональность говорит отвернуться и уйти, пока он ещë может, но так нельзя... Его сердце настаивает, что даже злодеи заслуживают спасения, и пока есть хоть малейший шанс, что человеку действительно нужна помощь, Цикада должен пойти. Потому что какой монстр оставит кого-то умирать из-за случайных подозрений? Он должен помочь. Он должен попытаться, как-то, просто попытаться помочь, чем он может. Изуку не герой, но он думает, что это может быть хорошим началом.  Мститель подходит к мужчине, зажимая лезвие ножниц в пальцах.        — Ты ранен? — хрипит подросток. Он морщится. Его голос всё ещë груб из-за повреждения горла. Мужчина поворачивает голову в сторону, глаза трепещут. Его глаза расфокусированы и маниакальны, в каком-то смысле, они смотрят на парня перед собой, но также на самом деле не видят его, на самом деле не смотрят таким образом, чтобы это предполагало восприятие в реальном смысле. Тот слегка приподнимает голову, затем с глухим звуком опускает еë обратно на цемент. Злодей моргает, а веснушчатый думает повторить свой вопрос, прежде чем мужчина начинает говорить.       — Нога, — сообщает он. — Я повредил ногу этим грёбаным взрывом. Металл и вся эта хрень. Кровь течёт, как из чёртовой лопнувшей трубы.       — Оу, — вздыхает Цикада и падает на колени. Что-то... Его мама дала ему основные медицинские инструкции несколько лет назад. Есть что-то вроде жгута, который он мог бы сделать, но не хочет рисковать, перекрывая всё кровообращение в ноге мужчины, и вынуждая к чему-то вроде ампутации. Но он может завязать повязку и надавить на рану. Кудрявый отрывает полоску от нижней части своей майки и неловко завязывает еë вокруг края штанины мужчины. Это кожанка, он не может это разрезать или закатать.  Подросток туго натягивает ткань, затем завязывает еë как можно надёжнее, прижимая. Кровь просачивается сквозь ткань, но Мидория просто надавливает на материал и молится, чтобы давление хоть как-то замедлило кровотечение. Неважно, позже он сможет отвезти злодея к каким-нибудь медикам и получить надлежащую медицинскую помощь. Лучше, чем его собственные жалкие попытки.        — Меня зовут Цикада, — пытается линчеватель и похлопывает по самодельной повязке. — Я думаю, что сейчас всё в порядке, но нам нужно тебя вытащить. Мужчина снова смотрит на и сквозь него. — Цикада... — повторяет он. Меньший парень колеблется. Рыжеволосый снова стучит головой по бетону. Под его ногой на земле огромное пятно алого цвета, там, где, должно быть, текла кровь. Это должно быть плохо, злодея нужно отвезти к медикам или что-то в этом роде.       — Это чертовски скучное имя, — хрипит мужчина. — Никто не вспомнит твоё имя. Или тебя... Какой-нибудь местный мститель... Жалкий, просто выброшенный товар!       — Как тебя зовут? — пытается жукоподобный. Это правда, у Цикады не очень-то броская презентация. Но это нормально. Подросток никогда не хотел, чтобы его помнили.  Мужчина кашляет в воздух, не прилагая никаких усилий, чтобы скрыть его или даже повернуть голову. Просто кашляет, тупо глядя в пространство.        — Динамо, — отвечает тот через мгновение. — Меня зовут Динамо, и меня будут помнить... Не забудут, не как пешку в какой-то грёбаной игре. Не какую-то легко'забываемую пустую жертву. Не чёртов пустяк. Мидория наклоняется. Злодей в порядке? Может, он ударился головой, получил сотрясение мозга или психическое расстройство. С этим человеком... Динамо всё в порядке?       — Я буду жить. Я собираюсь выбраться отсюда и остаться в памяти. Я не разменная фигура.       — Ладно, — соглашается мститель. — Давайте уйдём отсюда, хорошо? Мужчина внезапно рванулся вверх, к помогающему парню, и у того не было времени, чтобы как-то пошевелиться или отреагировать, уйти из своей позиции, наклонившись над злодеем. Рыжий просто двигался быстрее, чем веснушчатый думал, что тот сможет, прямо вверх, рука поднялась и царапнула лицо подростка. Зеленоволосый отдёрнулся, но не раньше, чем мужчина успел схватить его очки. Гримированный быстро отстранялся, паникуя без ясности или логики, чтобы выскользнуть, а мужчина дёргал линзы, пытаясь тянуть их к себе. Это похоже на перетягивание каната с головой парня. Он прижимает руки к земле и пытается заставить себя вывернуться, ведь ему нужны его очки в целости и сохранности, чтобы сохранить свою личность в тайне и скрыть свое лицо... А это... Это очки Изуку, очки, которые дал ему Ластик. Сотриголова дал Изуку свои, и они принадлежали ему, они означали, что герой думал, что он заслуживает их, что может продолжать заниматься самосудом. Они от Стёрки.  Щелчок, и резинка, удерживающая очки на лице, щёлкает, крепление отстёгивается, ударяя по лицу, жаля, как рубец, и крылатый падает назад, внезапно освободившись от борьбы. Освобождаясь от очков, его рука летит к лицу, пальцы вбиваются в область вокруг глаз, как будто она могла бы быть заменой его форменной маски. Но это на самом деле не важно, поскольку злодей... Динамо вскакивает на колени, замахиваясь на веснушчатого. Он отскакивает назад, теряя равновесие, но избегает первого удара, пригибаясь и отступая назад, сжимая свои ножницы. Ладно... Он не хочет причинять парню слишком много боли, тот уже ранен, а им нужно выбираться отсюда. Цикада уклоняется от размахивающей руки, пока рыжеволосый пытается встать на ноги, и наносит удар, прямо по травме, заставляя Динамо вскрикнуть и упасть на одно колено, издавая бессловесный животный звук боли, и тот отшатывается назад. Мужчина на мгновение покачивается, прежде чем попытаться встать на ноги, а зелёный отступает. Он просто хочет вытащить злодея отсюда, тот ранен, возможно, с травмой головы, просто нехорошо в любом смысле этого слова быть таким агрессивным, нападать на кого-то уже раненого и дезориентированного, особенно нацеливаясь на травмы. Он знает, что это злодей, но подростку всё равно. Антенный должен просто вытащить их обоих из этого здания, пока всё остальное не полетело к чертям.       — Пожалуйста, — тяжело дышит крылатый, отступая, — Пожалуйста, позволь мне помочь тебе выбраться отсюда. Мы можем уйти, я не хочу причинять тебе боль... Может быть, это было неправильно сказано. Может быть, это звучит слишком близко к угрозе для комфорта, потому что это просто, кажется, воодушевляет Динамо, привнося больше энергии и направления в его атаки, становившиеся всё более и более точными. У него что-то в руке... это нож? Жукоподобный на самом деле не хочет выяснять, он уворачивается от удара, отворачиваясь на мгновение. Парень двигается, чтобы отбежать назад, сориентироваться, может быть, использовать окружающую среду в своих интересах, но его дёргают назад. Цикада поднимает ногу назад и отталкивает человека, но что-то рвётся, пока он вырывается, карабкаясь вперёд. Когда он поворачивается назад, моргая, Динамо стоит, с дикими глазами и тяжело дыша, с одним из крыльев от костюма, крепко сжатым в кулаке. Окровавленном кулаке. Должно быть, он пытался остановить кровь из своей ноги, прежде чем линчеватель добрался туда, потому что руки настолько покрыты этой дрянью, что края рукавов, хоть и изорванные, как-то странно поблёскивают.  Мужчина роняет крыло, и оно падает на землю. Зеленоглазый следует за траекторией полёта элемента гардероба, пока оно не приземляется бесцеремонно на землю, в пыль и пепел, окровавленное и разорванное, некогда блестящая и прозрачная ткань запятнана и печально смята на полу.        — Маленький жук потерял крылья, — насмехается Динамо, ковыляя вперёд, широко распахнув глаза и не сосредоточиваясь, когда Мидория спотыкается. Он не может быть в порядке, не может, он, должно быть, поранился. Он ведёт себя совсем не так, как раньше. Голос все еще ровный и мелодичный, но тональность изменилась, разбросалась, стала более резкой и начала менять высоту. Его извилистое мастерство, кажется, сорвалось, исчезли улыбки и широкие, размашистые движения, не осталось ничего, кроме этого разбитого человека перед мстителем.       — Как ты теперь улетишь? — спрашивает раненый, сжимая в руке что-то тёмное, костяшки пальцев побелели. — Маленький хромой жук, бедный застрявший забытый Цикада, ему здесь ничего не осталось... А тебе ничего не осталось нигде, так грустно, так грустно... Не так ли, это очень грустно, да, действительно, никаких крыльев... Никаких крыльев, но ведь у тебя никогда и не было, всё это игра, не так ли? Всё это игра, всё это дым и зеркала, перемещение пешек, перемещение фигур, жертвование и убийство своих любимых, не так ли, Цикада? Упоминаемый моргает. — Я не... — начал заикаться он. — Ты... ты не лидер этой организации, не так ли? Голосовой смеётся глухо, танцуя между низким и высоким, хихиканьем и более низким, прерывистым смехом. — Просто маленькая брошенная, снова забытая маленькая пешка, как и ты, Цикада.       — Ох, — вздыхает подросток. — О... Ну, почему бы нам просто не выбраться отсюда? Почему бы тебе не уйти?       — Я... — начинает злодей и бросается на мстителя. Как глупо... Глупый, он ослабил свою защиту, задавая вопросы и ожидая рациональности. Он просто совершает нелепые ошибки, и теперь он заплатит за них все. Глупый Изуку... Мужчина хватает разукрашенного парня за воротник пальто, начинает тянуть вперёд, а Мидория хватает ртом воздух, уверенный, что его снова задушат. Но человек в кожанке просто держит его там. Динамо стоит перед ним, крепко сжимая воротник противника, с таким давлением, что веснушчатый не отрывается от земли, но наклоняется вперёд и вверх, чтобы воротник куртки не врезался ему в горло.        — Я... — снова повторяет голосовой, и в его глазах что-то отчаянно пылает. Чаще всего кудрявый не может назвать виды выражений и эмоции, которые он видит в глазах других людей. Но это... как узнавание подобного. Это чистое отчаяние, стиснутые и окровавленные зубы и ничего не осталось, кроме отчаянной потребности выжить.        — Я, — продолжает Динамо, — выбираюсь отсюда. Понимаешь? Я выберусь отсюда, и я сбегу. Я выживу, и выберусь из этой чёртовой смертельной ловушки! К чёрту героев, к чёрту злодеев тоже. Я выберусь отсюда, и ни один нытик-мститель не встанет у меня на пути. Я обязательно выживу.  Я не собираюсь тебя останавливать, хочет сообщить линчеватель, но Динамо дёргает воротник вбок, вдавливая ткань в его трахею. Парень давится, а мир смещается и смешивается, но, возможно, это из-за раны на голове.  Голосовик наклоняется ближе, его глаза безумны и широко раскрыты. — Они ни хрена мне не говорят, — сообщил тот. — Они не сказали мне о бомбах... Они не сказали убить тебя. Но знаешь что? Я думаю, что я просто немного устал выполнять приказы. Я думаю, что я больше не хочу их слушать. Я ухожу отсюда. Я ухожу... Мидория задыхается от вдоха, который он пытается втянуть, пока Динамо усиливает давление. Парень немного устал от этой штуки с удушением, он бы пошутил, но противник прижимает ткань прямо к тому месту, где Като уже пытался его задушить, и там сыро, и нежно, и чувствительно, и больно. У него кружится голова, и его левая рука царапает хватку Динамо. Его правая рука царапает рукава куртки, хозяин который имеет железную хватку. Цикада замахивается вперёд и влево, так сильно и быстро, как только было возможно, и ножницы впиваются в бок рыжеволосого. Жукоподобный падает, отпускается и отшатывается назад, унося с собой свои ножницы. Раздаётся крик и вопль, но парень не уверен, он это или злодей.  Мидория спохватывается, сжимая ножницы крепче, когда металл нагревается на кончиках пальцев. Он делает шаг, выпрямляется и смотрит вниз на Динамо, который хватается за бок, сгорбившись и отступая. Веснушчатый поправляет лезвие ножниц и игнорирует липкость, капающую на кончики пальцев. Подросток игнорирует расползающееся пятно алого цвета на боку Динамо, между пальцами злодея.  Разукрашенный поднимает руку, проводит кончиками пальцев по шее, чувствуя, как ткань впивается в кожу. Жжётся... Голова пульсирует... Рёбра болят... Зеленоглазый думает, что, возможно, Динамо попал по нему скользящим ударом ранее. Не повезло оказаться на одной стороне, но когда Изуку вообще везёт? Подбородок парня болит, а кожа кажется ободранной... Когда он успел поцарапаться..? Или, может быть, обжёгся, во время взрыва или от Старателя, когда он схватил того. Это не имеет большого значения... Больно, но это неважно. Мидория так устал... Мужчина съёжился, его глаза, такие же дикие, широко раскрытые и расфокусированные, как и прежде, мечутся по сторонам. В ловушке... В отчаянии...        — Ты хотел выбраться? — спрашивает бывший крылатый, сжимая лезвие ножниц, рука у него на боку. Кровь на руке липкая... Динамо наблюдает за ним. Вооружённый парень смотрит ему в глаза. Они оба так устали. — Тогда уходи. Беги! Злодей хромает в сторону, всего на шаг, всё ещë наблюдая за линчевателем. Зелёный поднимает руку и жестом указывает на выход, где ждут герои. Он не уверен, почему те ещë не вошли.        — Беги, — говорит мститель. Рыжеволосый смотрит мгновение. Цикада задумывается, имел ли он в виду, что хотел выбраться из здания, или злодей хотел выбраться из всей этой схемы, уйти от вдохновителей, которые сплели эту ловушку, которые так легко жертвуют своими пешками. В любом случае... Мидория опускает руку. Динамо движется... не к двери. Он бросается на подростка, но тот слишком медлителен, чтобы как следует отреагировать. Мужчина чем-то замахивается, косплеер не может сказать, что именно, и орудие попадает ему в виски прежде, чем он успевает сфокусироваться на лице злодея.  Его зрение на мгновение меркнет, вспыхивают искры, тьма и что-то звенит, а он тупо замечает, как его голова дёргается вбок, и всё эти звоны, эхо и жужжание рикошетом отдаются от его конечностей, сминаясь и рушась, как марионетка без нитей.  Кудрявый смотрит сквозь затуманенные глаза, как мужчина отступает. Вот это да... Тот больше не атакует. Это хорошо, да? Милосердие или что-то вроде того? Нет... Это не так, это неправильно... Мысли веснушчатого в голове путаются, смешиваются и закручиваются друг с другом, но он не думает, что это правильно. Нет... Он предложил... он предложил шанс сбежать. Он собирался... он собирался позволить Динамо уйти, в любом случае. Тому не нужно было этого делать, не нужно было нападать на подростка. В любой момент... оба раза. Мидория просто хотел вытащить его... Они оба хотели сбежать. Он хотел отпустить противника.  Цикада прижимается щекой к земле. Цемент холодный и шершавый, и у него кружится голова. Он мог бы просто лежать здесь, но ему нужно встать, верно? Ему нужно встать на ноги и выйти наружу. Ему всё ещë нужно сбежать, добраться до своего... добраться до Ластика. Ему нужно выбраться, добраться до Сотриголовы.  Зеленоволосый делает глубокий вдох, а его рёбра щёлкают, и он прижимает ладони к земле. Он заставляет себя подняться, дюйм за мучительным дюймом, даже когда пол каким-то образом начинает волнообразно колебаться под ним. Ему нужно встать... Ему нужно выйти... Мидория втягивает в себя пыльный, застоявшийся воздух и сжимает губы, пока мир кружится вокруг него, смешиваясь и кружась в зелёных глазах. Точно...  Парень пользуется моментом, чтобы отчаянно прочистить голову, прежде чем встать, с мучительными движениями, пока его голова кричит в знак протеста. Его руки трясутся, и он проводит одной по лицу в отчаянной попытке выпрямить голову и сосредоточиться.  Но вместо этого он просто размазывает кровь от ножниц по своему лицу. Линчеватель смотрит на свою ладонь в смятении, но она полностью покрыта красным. Он проводит рукой по своей одежде, неуклюже пытаясь очистить ту от липкой жидкости, и снова проводит рукой по лицу, пытаясь стереть кровь с того места, где он только что еë вытер. Но рука снова становится красной. Цикада снова вытирает свою куртку. Он ощупывает своё лицо, кровь из носа идёт или как? Зелёный вспоминает об отсутствии очков, а может, ему не стоит идти через главный вход, где его все увидят. Может, через чёрный ход, или, может, ему стоит повязать что-нибудь вокруг лица... Земля под ним наклоняется, и мститель шатается. Если он даже не двигался, он, должно быть, действительно дезориентирован. Рана на голове, должно быть б... Комната трясётся вокруг него, и Мидория почти падает. Это, должно быть, он, это, должно быть, его головокружение или что-то ещë, как бы вы это ни называли... кроме пары ножниц на полу... А... они тоже трясутся. Взад-вперёд, стуча по цементу, прямо рядом с тёмным пятном на полу. Это... это потому что его зрение колеблется? Или это значит что комната действительно движется? Парень делает неуверенный шаг вперёд, потом ещё один. Если здание трясётся, то оно может вот-вот рухнуть. И если это происходит, ему нужно выбираться. Но... куда идти? Как он отсюда выберется, как он убежит? Лестница была взорвана, а именно там были пожарные выходы. Главные двери... он не может туда пойти. Его очки сломаны... Где они? Он смотрит вниз, но слишком темно, чтобы что-то увидеть, его глаза немного расфокусированы. Кудрявый делает шаг вперёд, снова и снова, опираясь на кусок бетона. Он моргает, сильно.  Ладно... Он не... он не совсем в ясном уме, слова, значения и мысли всё ещë перемешиваются в голове. Но он настолько хорош, насколько это возможно. Две травмы головы, наложенные друг на друга, — или их было три? — не могут быть слишком хороши для его умственной деятельности, но он думает, что теперь может ходить. Мидория сможет выбраться. Веснушчатый делает шаг за угол, туда, где находятся пожарный выход и лифт, который давно сломан, а двери обрушены. Что-то кричит позади него, звуча под водой, а затем раздаётся всегда узнаваемый звук пламени. Пламени "Старателя". И ещë больше нитроглицериновых бомб. Их ещë больше, и они сейчас взорвутся, зелёному нужно выбраться, но он не знает как. Не лестница. На лестнице было ещё больше. Если бомбы взорвутся, здание рухнет, и он не сможет подняться. Ему нужно спуститься. Вниз... Как он спустится? Как он спускался раньше? Лифт... Шахта лифта!  Цикада карабкается к дверям лифта, когда первый взрыв сотрясает первый этаж. Двери уже сломаны, согнуты и перекручены. Он проползает через щель между двумя дверями, благодарный, что достаточно тощий, чтобы пролезть, и тут раздается ещë один взрыв. Быстрее... Ему нужно поторопиться. Он неуверенно наклоняется на край, пока здание трясётся и грохочет, когда цепная реакция, которая должна была сработать раньше, запускается сейчас, пока трещины, грохот и взрывы уничтожают всё вокруг него. Кудрявый уже делал это раньше, он знает, как это делать, хватаясь дюйм за дюймом, но он шёл медленно, как и в прошлый раз. В прошлый раз парень опускался, намереваясь действовать тонко и скрытно, но теперь ему нужно это делать как можно быстрее. Его перчатки и кончики пальцев рискуют быть порванными, если он просто поскользнется, но что ещë ему делать? Он не может прыгать, но ему нужно замедлить себя достаточно, чтобы обеспечить хоть какую-то безопасность. Линчеватель срывает с себя пальто и грубо хватает его одной рукой. Другую он вытягивает и растопыривает пальцы, подпрыгивая и хватая провод. Он сталкивается с тросом, что отзывается в его больной стороне, и почти теряет хватку и падает в обморок, улетая вниз, но делает вдох, игнорируя дополнительную волну боли, которая проносится по его ранам, и крепче хватается за провод. Свободной рукой подросток обматывает свой плащ вокруг провода, сжимая ткань так крепко, как только может. Затем он отпускает трос, крепко сжимает глаза и падает. Ветер пронзительно дует ему в уши и кричит, кусая лицо, глаза Мидории вынуждены быть открытыми, хотя ветер сушит и лишает его зрения. Света почти нет, но он, должно быть, уже приближается к низу, верно? Однокрылый закусывает губу и туго тянет пальто по бокам, затягивая ткань вокруг провода. Сильнее закусывая губу, он замедляется внезапно, а его шея резко откидывается назад, но веснушчатый быстро ослабляет натяжение, прежде чем сделает что-то действительно глупое.  На этот раз он медленно натягивает пальто, затягивая его так плавно, как только может, замедляя падение со скоростью, которая, как мститель надеется, не повредит ему, но всё же остановит, прежде чем он в конечном итоге столкнётся с полом. Подтяжка застёгивается, и парень чувствует, как ткань цепляется и тянет за материал, слегка брыкаясь под руками, скручиваясь и скрежеща, но он натягивает еë сильнее. Элемент одежды будет испорчен, он уверен... Цикада затягивает пальто так туго, как только может. Он не уверен, где будет конец пути, но он слишком долго скользил по шахте лифта. Не может быть, чтобы он не был хотя бы немного близко, а он не может рисковать врезаться в пол на высокой скорости. Он не хочет ломать себе ноги, ведь это будет его единственным способом спастись. Стены, насколько зелёный может видеть, трясутся. Взрывы гремят и эхом отдаются по металлу. Может, их и не так много, как раньше, но всё дрожит и трясётся сильнее, чем раньше, и есть что-то, от чего у него перехватывает дыхание. Подросток натягивает ткань сильнее, и со скрежетом останавливается. Жалующимися руками он хватается за проволоку одной рукой, всё ещë придерживая пальто другой и щурясь перед собой. Конечно, может быть, в нескольких метрах внизу, есть база. Или, по крайней мере, что-то достаточно близкое. Это лифт — его вершина, предполагает он. Но прямо над ним есть двери на этаж. Одна из тех, через которую он может проползти... Что-то над ним начинает свистеть... Что-то падает... Что-то стремительно падает, и антенный отпускает провод, падая и цепляясь за край дверей платформы. Двери, как и те, что на уровне земли, сломаны, одна полузакрыта, как будто она застряла в процессе открытия, но он не может найти время, чтобы по-настоящему подумать об этом, продираясь сквозь, через край и мимо. Он воспользовался моментом, чтобы сделать вдох, когда то, что падало, прорывается сквозь пространство, ударяясь о верхнюю часть сломанного лифта с оглушительным грохотом. Раненый парень щурится в темноту, а там очень слабый свет, который едва можно различить. Он поднимает руку, чтобы включить линзу ночного видения, но его очки всё ещë отсутствуют. Мидория ползёт вперёд и в итоге падает. Недалеко, всего метр или около того, но он перекатывается, опираясь на больной бок, прежде чем успевает собраться с мыслями достаточно, чтобы повернуться и подняться с рёбер.  Он вглядывается в тёмное пространство, в подземные уровни, но это не просто один этаж, из того, что он видит, это как будто несколько этажей рухнули, обвалившись друг на друга. Гримированный ползёт вверх, но над ним раздаётся какой-то шум, бомбы всё ещë слабо детонируют, но есть что-то ещë... Треск... Треск и грохот, а здание рушится. Как он и думал. Цикада вскакивает на ноги и вперёд, на открытое пространство, прохладный воздух движется вокруг, пока он щурится, ему нужно выбраться, нужно куда-то попасть, но как? Идти некуда, он смирился с этим, когда рухнул в шахту лифта. Он не может уйти прямо сейчас, ему просто нужно найти место, где спрятаться. Спрятаться... ...Что-то бьётся о землю справа от него, посылая рябь движения по всему, на чём он стоит. Земля трескается, и появляется немного света, затем над ним происходит взрыв. Треск... Потолок... что бы ни было над ним, разваливается, распадается на части. Двигаться... Ему нужно двигаться... Подросток бросается в сторону и влево, отчаянно щурясь на скудное освещение. Там... там что-то рухнуло... Груз упавших балок и цемента, плит и стен, куча всего. Он бежит к ней, пока земля трясётся, под звуки скрипа, треска, обрушения и разрыва эхом разносятся по пространству вокруг, пока воздух движется, чтобы освободить место, внезапно занятое массивными кусками бетона. Он близко, этот штабель, а косплеер бежит так, будто ничто не может его остановить, словно ничто другое не имеет значения... Потому что это и впрямь не имеет значения. Что-то ударяется о землю позади него, и земля сотрясается, бросая парня вперёд, почти в упавший мусор. Но прямо перед ним — чернота, пустота в рухнувших плитах цемента, гипса и бетона, словно маленькая пещера в куче. Мидория лихорадочно тянется туда, подтягивая ноги и карабкаясь так далеко, как только может. Кончики пальцев касаются края, конца пространства, и он оказывается в конце, где угол бетонной плиты не даёт ему двигаться дальше. Он крепко подтягивает ноги, закрывая глаза. Забавно... Когда Изуку хотел умереть, он всегда думал, что встретит свою судьбу на крыше здания. А не на этажах под поверхностью. Подросток думал, что это он упадёт.  Потолок рушится... Мир рушится... Он умрёт здесь, один, застрявший и раздавленный, сжатый зданием, под тяжестью его разбитой гордости. Он подтягивает ноги сильнее, сжимая руки на шее, как будто этого достаточно, чтобы защитить его от обломков. Он умрёт здесь. Он не... не уверен в этом факте. Он спрятан, защищён в данный момент, но он не может не чувствовать себя таким открытым и уязвимым. И одиноким. Он так мучительно одинок сейчас, один здесь внизу, в темноте.  Что-то сотрясает комнату, но однокрылый не может понять, падают ли обломки или раздаются взрывы. Он не обнял маму на прощание. В последний раз, он сказал ей, что любит еë, это было единственное. Он больше никогда... больше никогда не увидит закат, никогда не увидит восход солнца. Он больше никогда не поговорит с Айзавой, больше никогда не увидит Шинсо. Его больше никогда не обнимут... не обнимут и не полюбят. Он даже не сказал своей маме, что был линчевателем. Она не узнает, что именно так он умер, что он погиб, пытаясь помочь. Мама может даже не знать, что он мёртв. Герои могут сообщить о смерти мстителя Цикады, но она не знает, что это он. Откуда она получит эту информацию?  Всё, что она будет знать, это то, что однажды еë сын так и не вернулся домой...       — Мне жаль, — всхлипывает подросток, — Мне так жаль, мама. — Те немногие слёзы, что он может пролить, текут по его щекам, и тяжёлое дыхание снова заставляет его голову биться. Он думает, что, возможно, у него закружилась бы голова, если бы он мог что-то видеть. Комната качается вокруг него, и он кричит, когда его ребра щёлкают, пульсируют и посылают стреляющие искры боли по его груди. Он плачет, глухо, пока звук поглощается рушащимся зданием вокруг него. Он так одинок... Он застрял здесь, и его похоронят, погребут заживо и раздавят, и оставят, и он будет одинок... Навсегда... Может быть, это эгоистично, а может и нет, но кудрявый не хочет умирать в одиночестве. Он не хочет умирать в одиночестве и не хочет оставаться здесь застрявшим. Он был один большую часть своей жизни, но было бы ужасно, если бы зеленоглазый не был один хотя бы несколько минут? Если бы ему не пришлось быть одному, когда он умирает? И если он застрял здесь, если его никогда не найдут, то он просто будет один навсегда. Застрянет навсегда. И никто никогда не узнает, что случилось с бедным маленьким одиноким Мидорией Изуку. Как она могла узнать, что с ним случилось? Если она не знает, что он Цикада? Каким образом? Они могут опубликовать его фотографию, если крупный новостной сайт сообщит о смерти, но узнает ли она его? Герои могут опубликовать его описание где-нибудь, заставить кого-то заявить о нём, но он скрыл своё лицо. И даже сейчас, без очков, кто знает, найдут ли они его труп?  А если его найдут, что, если он будет так раздавлен и разорван на части, что никто его даже не узнает? Как они его опознают? Он потерял свои очки, потерял свои крылья. Если его так засыпет обломками, что он станет неузнаваемым, что тогда произойдет?  Безымянное тело, опущенное в землю. Надгробие с одним лишь ложным псевдонимом, никаких скорбящих на его могиле, никто не узнает, что он погиб. Они могли бы даже не сообщить о его смерти. Тогда как кто-либо узнает? Он не хочет умирать. Раньше он хотел, но уже не хочет. Он просто хотел передышки, он хотел, чтобы всё прекратилось. Но веснушчатый действительно не хочет умирать сейчас, не хочет умирать вот так, не желает закрывать глаза и не знать, откроет ли он их когда-нибудь. Мститель не хочет умирать, раздавленный насмерть под тяжестью мира, истекая кровью наружу или внутрь себя, пока кровь не соберётся и не убьёт его. Он не хочет умирать.  Он только что завёл своего первого друга. Парень наконец нашёл того, кому было всё равно на его причудливый статус, нашёл того, кто искренне любил его так, как он считал фантазией. Он воссоединился со своей мамой, сломав старые стены. Подросток понял, в чём радость помощи людям, и нашёл цель в том, чтобы быть линчевателем. Он встретил героев, которые поверили и поддержали его. Он был на пути к тому, чтобы стать героем, ведь это — лихорадочная мечта, которая наконец-то стала возможной. Зелёный учился снова быть счастливым. Он узнавал, как всё может быть прекрасно, как только внешняя оболочка будет снята и обнажится сердце внутри. Он не хочет умирать!  Мир качается вокруг него, а скудные проблески света, кажется, колеблются. Всё ли покрыто обломками? Достаточно ли безопасно его крошечное убежище? Если нет, что он вообще может сделать? Что, если оно рухнет, обрушится и раздавит Мидорию цементом? Или оно покроет любую надежду на его побег в будущем?  Стоит ли ему попытаться бежать сейчас? Найти другое место, где он не будет рисковать застрять тут? Или он просто умрёт, не сделав и шага?  Земля трясётся, и что-то врезается в землю, слишком близко к антенному. Раздаётся порыв воздуха, освобождая пространство, где гигантская бетонная плита врезается в пол. Зеленоволосый может закричать, но его горло болит, а это уже так громко. Он не может услышать себя из-за грохота. Нет... Он не может сбежать, он будет мёртвым, бегущим вслепую, пока мир рушится. Цикада тянется к своим очкам, только чтобы вспомнить об их отсутствии. Он зацепил их арматурой ранее, верно? Его рука отрывается от виска. Он щурится, едва различая мазок тёмной жидкости на кончиках пальцев. Трудно разглядеть, но не нужно быть гением, чтобы понять, откуда это взялось.  Что-то падает на землю совсем рядом, но у подростка нет сил среагировать. Либо он трясётся, либо пол, а прохладный ветер устремляется к нему. Он напуган, он так напуган сейчас, но его страх колеблется, адреналин капает и вытекает из его конечностей. Боль в руках, и тупая пульсация медленно проникают в его кожу. Жжение распространяется по телу, а голова пульсирует. У него сотрясение мозга? У него, вероятно, сотрясение, он не может проверить это, пока один в темноте. У него нет зеркала, он не может проверить свои зрачки или что-то ещë. Больно... Больно, и Мидория теребит своё лицо, а кровь запеклась в его волосах и тяжело липнет к лицу, растекаясь и капая по щеке. Она спутывается и растекается по коже, скользкая и всё же липкая и слишком обильная. Однокрылый проводит рукой по подбородку. Его рука тяжёлая, скользкая, когда его пальцы снова соединяются друг с другом.  Раны на голове сильно кровоточат, да? Разве они должны так сильно кровоточить? Наверное, это нормально, да? Кровь идёт уже давно, так что, наверное, всё старое. Может, всё в порядке. Может, это не серьёзная травма, может, просто... просто... как это называется? Кудрявый не может вспомнить название этой травмы, травма головы, мозг смещается и ушибается, но как это называется? Он не может вспомнить, это плохо? Наверное, плохо. Кончики пальцев гудят, а рука падает на бок, онемев, как затёкшая конечность. Должно быть, это плохо.  Линчеватель всхлипывает на мгновение, он не должен плакать, ведь его голова ноет от боли его криков, но он трус и не хочет умирать. Солёность пропитывает рот, и он задаётся вопросом, кровь это, или слёзы, или пот, или сопли. Может быть, он просто воображает это, галлюцинируя. Его голова болит, пульсируя в темпе быстрого сердцебиения, мчась и колотя, пока весь его череп болит. Парень устал, так устал... Он хочет отдохнуть, сдаться и перестать бояться прямо сейчас, просто остановиться и позволить всему этому прекратиться прямо сейчас. Он так устал в этот момент.  Не могу спать, плохо спать при сотрясении, верно? Это плохо для мозга, но он не знает почему. Ластик сказал это однажды, его мама сказала это, и веснушчатый сам прочитал. Но почему это плохо? Почему ему нельзя просто отдыхать прямо сейчас? Что именно делает с ним сон при сотрясении мозга? Он не может вспомнить, он никогда не читал об этом, не так ли? Он знает, что темнота — это хорошо, темнота — это хорошо, когда у тебя сотрясение. Что-то о напряжении глаз. Но что делает сон? Подросток не уверен, будет ли у него выбор в этом вопросе. Голова на мгновение кружится, и что-то ужасно болит. Мидория устал, и он даже не думает, что мог бы видеть, если бы не было темно. Темнота или слепота? Его глаза не работают?  У него достаточно присутствия духа только на то, чтобы надеяться, что он проснётся завтра. У него ужасно болит голова, и перед глазами у Цикады всё темнеет. 

~~~**~~~

  Здание взорвалось, но теперь всё в порядке, но это не так, потому что Мидория всё ещë внутри здания. Шота посмотрел ему в глаза, но тот повернулся и пошёл обратно внутрь. Он вернулся внутрь, и нет ничего, чего Айзава хотел бы больше, чем побежать за ним, например забежать внутрь и вынести. Накричать, поговорить с ним, просто вытащить из здания. Но он не может. Черноволосый не может, потому что в тот момент, когда он сделал шаг к зданию, Шутка была там, схватив, удерживая и оттаскивая его назад и прочь от здания. Прочь от его подростка. Неразрывная хватка, непростительный вид захвата, из которого мужчина не сможет вырваться, независимо от того, как он будет бороться, она прижимает его руки назад и борется с ним, движение за движением, не давая ему войти в здание. Она что-то кричит ему, но он не слышит. Он не может выносить этого, не может уделять ей больше внимания, чем требуется, чтобы продолжать бороться, продолжать биться, чтобы освободиться и добраться до линчевателя. Всё, чем он является, сосредоточено на этих чёртовых дверях, этих недостижимых дверях. Ему нужно пройти мимо, пройти через них, но он не может. И ради чего? Какая польза от того, что они его сдерживают? Ученый вышел, Цикада отослал его и вернулся, чтобы что-то проверить. Здание нестабильно, ему нужно выбраться сейчас, пока не случилось чего-то похуже. Эти взрывы могли серьезно ранить его, могли вызвать кровотечение или переломы, а Изуку не должен бегать под этими потенциальными травмами. Он должен вытащить своего ребёнка, пока не случилось чего-то похуже. Здание и земля трясутся, и Сотриголова трясётся. Фукукадо сжимает его всё крепче, а Шота возобновляет борьбу. Если здание должно рухнуть, ему нужно войти и выйти, пока не стало слишком поздно, и нужно вытащить своего ребёнка. Он кренится, если это возможно, или, может быть, он просто падает. Может быть, он теряет способность видеть что-либо ещë, теряет способность видеть больше, чем то, что находится впереди него, эти двери и темноту за ними. Так что, может быть, здание кренится, наклоняется, или, может быть, он кренится, или, может быть, это ничто, или, может быть, это всё. Он не может думать, потому что Мидория всё ещë там, а Мисс Шутка не пускает его внутрь. Она что-то кричит, но он не слышит. Неважно, что она говорит. Старатель приближается, проходит мимо Стёрки и клоунессы, к входу, и он отвлекается, чтобы вырваться из хватки подруге.        — Айзава, нет! — кричит Эми, и он слегка вздрагивает, но не оборачивается. Он должен вернуть своего ребёнка.       — Вот негодяй! — ревёт огненный герой, и этого достаточно, чтобы остановить Шоту. Он разворачивается, и марширует к неустойчивому Старателю, ревущему пламенем. Что тот вообще собирается делать? Тёмная фигура, ореол которой появляется в дверном проёме, появляется из тени, и сердце Шоты подпрыгивает. Это его ребёнок? Удалось ли тому выбраться из обломков?  Фигура хромает, и это мужчина, которого Шота не узнает, с торчащими рыжими волосами и кровью, размазанной по лицу и рукам. Он одет во что-то, что можно было бы считать смокингом в самом свободном смысле, рваное и покрытое металлическими заклёпками. Белая нижняя рубашка и жилет под смокингом сильно запятнаны кровью. Он цепляется за свой бок, слегка согнувшись. Его нога обмотана полоской ткани. Но это не Мидория. Это не ребёнок Айзавы. Но Старатель, кажется, узнает этого человека, начиная с обновлённой энергии, которая заставляет его шагать, и заканчивая предполагаемым злодеем.        — Ты! — гремит герой. — Злодей! — он поворачивается к Сотриголове, а в его глазах сквозит гнев.       — Этот человек ответственен за разрушения, которые произошли здесь сегодня вечером! Он устроил первый взрыв, он заминировал всё здание. Этот человек ответственен за всё. Мужчина слегка трясётся, а Ластик не может понять, плачет ли тот. Затем он поднимает глаза и смеётся. Глаза широко раскрыты и не сфокусированы, смех такой силы, что сотрясает плечи.        — Ты не прав, — кричит злодей, а черноволосый невольно вспоминает Хизаши, его голос и тон, хотя и искажённые диким, безмолвным смехом, этот человек — артист. Медоточивые слова, гладкость под грубыми краями, где его дыхание сбивается, а голос дрожит. — Ты не прав... — повторяет тот. Затем он бросается вперед, к Старателю. Айзава морщится, но пламенный находится под неправильным углом, поэтому Сотриголова сведёт на нет его причуду, если активирует стирание. К тому же тот может справиться сам.  Мужчина бросается к красноволосому, а тот посылает в него вспышку, гораздо более сдержанную атаку, которую ожидал бы Шота. Тем не менее, это может быть необходимо, но его глаза чешутся, когда он готовится отменить обе их причуды, просто на всякий случай. Но прямо перед тем, как пламя достигает человека, рядом с ними что-то взрывается... может быть, силовое поле? Оно взлетает вверх, трескается в дверной проём, а пламя кружится вокруг него, обжигая и перекатываясь из стороны в сторону, в здание.  Мужчина отключает силовое поле, а его глаза по-прежнему полны безумия, но взгляд самого подпольщика обращён к зданию, к пламени, к адскому огню, вызванном Старателем. Мужчина что-то кричит, но взгляд шарфаносца замечает что-то блестящее на недавно обнажённом бетоне, что-то треснувшее на земле, похожее на стеклянную бутылку. На земле лужа чего-то. Пламя достигает и лижет еë... И его глаза горят, когда тот взрывается пламенем и силой, отбрасывая Айзаву назад. Он моргает, но когда глаза открываются, рыжеволосый злодей освещается сзади пламенем... Здание трескается... А затем раздается второй взрыв. Третий. Четвертый, а затем их слишком много, чтобы сосчитать, дым и пламя искрятся и вырываются из разбитых окон. Дрожащая кирпичная кладка близлежащих зданий. Цикада всё ещë там, Шота должен вытащить его, но как? Ему нужно вытащить Изуку, ему нужно добраться до своего ребёнка. Забудьте о взрывах, он может быть быстрым. Ему просто нужно войти и выйти. Забрать Мидорию. Он сделал два шага, когда здание рухнуло... Прямо на его ребёнка.

~~~**~~~

***