Глава 11. Призыв тьмы

      Грейнджер была жива. Порой он ловил себя на том, как невольно следит за ней. Не из любопытства, а чтобы убедиться, что она действительно выжила. Всё та же неукротимая всезнайка, с румянцем на щеках и всё более уверенной манерой отвечать на занятиях. Однако страх по-прежнему прятался в её взгляде, особенно когда дело доходило до практики. Её движения замирали при малейшей угрозе. Проклятие оставило в ней след глубже, чем могла исцелить даже самая искусная магия.       Возможно, та самая храбрость, что когда-то сияла в её душе, угасла навсегда. Эта мысль терзала его, вызывая чувство вины, которое возвращалось, словно верный призрак, не оставляя его в покое.       Он с внутренним отвращением вспомнил Поттера. Тот осмелился оскорбить его перед всем классом. Внешне Северус остался невозмутим, но слова врезались в сознание, как ледяные лезвия.       — Из-за тебя Гермиона в таком состоянии! Я знаю, ты к этому причастен, Снейп! — выкрикнул мальчишка голосом, от которого веяло тяжёлым наследием отца.       Северус был на грани безумия. Хотелось схватить юнца за плечи и выплеснуть всю горечь: о его отце, о предательстве подлого пса Джеймса. Но он встретил взгляд Лили — строгий и осуждающий, словно ножи, пронзающие насквозь. Эти изумрудные глаза напомнили ему, что настоящая вина лежит именно на нём.       Ты убил меня, Сев…       Ему почудилось, что эти слова произносит Лили.       А теперь — Грейнджер. Она находилась в нескольких сантиметрах от него, и он не замечал того, что с ней происходит, пока не стало слишком поздно. Как он мог так долго не замечать очевидного?       Мальчишка говорил правду.       Холод проник в его душу, заполнил её без остатка, лишив тепла и надежды.       В последние недели он всё чаще ловил её взгляд — цепкий, настойчивый, будто она пыталась прорваться сквозь мрак, скрывавший события той ночи, когда он едва не пал перед собственной тьмой. Казалось, она искала ответы, которых он сам опасался. Она сказала, что он пах виски… Абсурд. И всё же — тот взгляд, который она бросила на него в тот день, не выходил у него из головы.       Северус лежал в своей спальне, глядя в пустоту потолка, тщетно пытаясь уснуть.       Закрыв глаза, он вновь и вновь вызывал в памяти те чувства, что терзали его душу — и которые, к своему ужасу, жаждал пережить заново. Вечная борьба внутреннего света и тьмы, где, несмотря на отчаянное стремление к свету, чаще всего побеждал мрак.       Мысли вновь и вновь возвращались к тому дню.       Войдя в палату, он увидел её — сжавшуюся у стены, словно маленькую, испуганную птицу. Сердце пропустило удар. Она очнулась. Жива. Он сумел её спасти. Облегчение нахлынуло тихим и острым приливом: ещё одна невинная душа избежала гибели…       Но вскоре тревога прорезала это спокойствие. Девочка бредила.       — Кровь… — вырвалось у неё шёпотом, голос дрожал.       Альбус уверял его, что с течением времени Грейнджер придёт в себя и восстановится. Но та, что сидела перед ним, была отнюдь не той невыносимой всезнайкой, какой он привык её знать.       Она была напугана.       Он подошёл ближе, и к своему удивлению обнаружил, что она не отстраняется, позволяет приблизиться. Помфри, казалось, тщетно пыталась добиться от неё того же.       Северус тяжело вздохнул, погружённый в воспоминания о том, как её пальцы нежно скользили по его рукам. Тонкая, дрожащая ладонь скользнула по старым, изрезанным шрамам, и он напрягся, собирая волю в кулак, чтобы не позволить себе перейти границу. Ей, казалось, было необходимо ощутить реальность — ощутить живое тепло, подтверждение, что это не сон.       Он вернул её к реальности, но сам потерялся в ней — когда их дыхания слились в неуловимой близости, он впитал в себя её аромат… нежный, тёплый.       В памяти всплыл её силуэт, едва прикрытый тонкой больничной сорочкой — те изгибы, о которых он не имел права даже помыслить. Он был последним из мерзавцев, позволившим себе подобные мысли. И всё же… образ Гермионы в этом почти прозрачном, белоснежном полотне остался перед глазами, словно призрак, вырисовываясь в ночной тишине.       — Виски… — тихо произнесла она тогда.       Та густая, почти осязаемая напряжённость, что повисла в воздухе, казалась настолько плотной, что её можно было разрезать острым лезвием. Он не мог поверить собственным глазам — она была здесь, рядом, почти в его объятиях. Если бы они были одни — без свидетелей и посторонних — он бы не колеблясь сократил это крошечное пространство между ними. Он знал это. И именно за это знание испытывал к себе глубокое отвращение.       Требовались нечеловеческие усилия — вся магия, вся сила воли, каждая клетка существа боролась за самообладание. В мыслях он благодарил Мерлина за присутствие Помфри в палате — её строгий и властный образ напоминал о главном: он — преподаватель, она — ученица, и между ними — без малого два десятка лет разницы.       Во имя всего святого, он был на грани безумия.       Северус не понимал, откуда возникла эта неукротимая, разрушительная одержимость. Каждую ночь он возвращался туда, чтобы убедиться, что она всё ещё дышит. Что вновь не подвёл. Сколько раз он убеждал себя, что это недопустимо, неправильно. Но остановиться оказалось невозможным. Он не мог отказать себе в этой потребности.       Он должен был знать, что с ней всё в порядке. Потому что в тот самый момент, когда он держал её на руках — покрытую кровью, бездыханную — что-то в нём безвозвратно сломалось.       Он был уверен, что Гермиона умерла. В тот день он принял горькое решение — признать своё окончательное поражение. Считал, что не заслуживает права продолжать борьбу, если не способен спасти даже одну жизнь.       Он всё ещё не мог поверить в то, что она осталась жива. И приходил снова и снова, чтобы убедиться в этом. Но всё чаще ловил себя на другом, тревожном осознании: он видел в Гермионе не ребёнка, а женщину.       Её волосы. Её взгляд.       Он закрывал глаза и вновь возвращался мыслями к той ночи, когда едва не коснулся её губ. В его глазах она была ангелом. Чудом.       Мерлин… Он уже привык к её аромату, к тому безмолвному присутствию, которое заполняло комнату и окутывало его едва уловимым, но неоспоримым спокойствием, что возникало между ними, когда они молчали, просто подстраиваясь под ритм дыхания друг друга. Даже если она и не осознавала этого.       А теперь он болезненно тосковал по этому чувству.       Лежа на огромной, холодной постели, он испытывал нестерпимый стыд — перед самим собой, потому что именно Грейнджер приходила к нему во снах.       Он видел, как она медленно приближается, осторожно берёт его руки в свои.       Во снах она улыбалась ему. Нежно и ласково перебирала его волосы.       Она принимала его без остатка, без масок и оговорок.       Шёпотом, почти на грани слышимости, она произносила:       — Поцелуй меня, Северус.       И тогда, в глубине души, та самая слабая, изголодавшаяся часть, забытая и отвергнутая, жаждала закрыть глаза и утонуть в этом запретном утешении. Но он всё ещё сопротивлялся, не позволял себе поддаться этому пороку. Ведь однажды сдаться — значило бы навсегда признать себя чудовищем.       А именно таким он и был.       Да, чудовищем — отвратительным, искалеченным, и потому обречённым держаться на расстоянии.       Он знал себя слишком хорошо, знал до мельчайших трещин и изъянов — узнавал в себе то, что долгие годы умело подавлял и заглушал.       Желание.       Между ним и Лили не было ничего, кроме дружбы и глубокой преданности. Но он хорошо знал, что такое плотская близость. В годы Первой войны, когда, ослеплённый тёмным искусством, он всё глубже погружался в омут бесчинств, совершая отвратительные поступки ради власти, признания, принадлежности. Женщины тогда были лишь мимолётным облегчением, пустым глотком воздуха, лишённым всякой нежности.       Смерть Лили запечатлела в его душе вину столь невыносимую и глубинную, что он навсегда запретил себе всякие удовольствия. Если же иногда позволял себе женщину, то лишь по окончании облав — как горький выход для сдерживаемого мучительного напряжения. Он никогда не переступал черту насилия, но не мог оправдать себя за то, что искал кратковременного утешения в публичных домах.       И всё же… он уже не помнил, когда в последний раз охватывало его столь неотложное, почти мучительное желание. Прикоснуться. Вдохнуть этот запах. Забрать её — ту, которую не имел права ни желать, ни мечтать удержать в объятиях. Сделать её своей и не отпускать — ни из постели, ни из жизни.       — Грейнджер… — прошептал он, и с холодным ужасом осознал, как отозвалось его тело.       Покоряясь низменному желанию, он опустил руку вниз, жаждая облегчения… Ему нужна была разрядка…       Но вдруг распахнул глаза, охваченный паникой. Горький привкус застыл во рту, живот свело резкой судорогой. Отвращение к самому себе поднималось, сжимая горло ледяным тиском. Он вскочил, едва удерживаясь на ногах, и метнулся в душ, сорвав кран с ледяной водой. Острые струи жалили кожу, словно карая за каждую мысль, которую не должен был допускать.       Взглянув в зеркало, он отшатнулся. Его глаза казались темнее, глубже. Чужими.       Как же он сможет исполнить просьбу Альбуса?       Он должен держать эту девушку как можно дальше от себя. Во что бы то ни стало.       Иначе… он сомневался в собственных силах. Давление, что сжимало грудь, было невыносимым. Он не знал, выдержит ли ещё одну ношу…       А уж тем более — такую невыносимую, как Гермиона Грейнджер.

***

      Змея обвивалась вокруг женщины, и в её глазах читалась мольба о помощи — тихая, почти отчаянная. Северус смотрел на неё с ледяной бесстрастностью, тщательно пряча за маской холодного равнодушия любые признаки сострадания.       Вокруг неё, как тени смерти, стояли Пожиратели в чёрных мантиях, и во главе этой темной церемонии мучений стоял сам Волдеморт.       — Эта падшая мерзавка пришла сегодня с единственной целью, — прошипел он, переполненный презрением. — Она уже ни на что не годна, кроме как умереть, и мы позаботимся, чтобы её смерть стала поистине впечатляющей и незабываемой, — на губах его скользнула мерзкая улыбка.       Аплодисменты и холодный, зловещий смех Беллатрисы раздавались эхом, лишь усиливая безысходность происходящего.       — Эту мерзкую тварь зовут Чарити Бёрбедж, — продолжил Волдеморт, меряя круги, — и она учила наших молодых, будущих лидеров волшебного мира, что магглы равны нам. Можете себе представить?       Из толпы снова раздался издевательский смех.       — Значит, мы можем лишь предположить, что она лишилась рассудка, — с ехидной усмешкой произнёс он, — и пришло время положить конец её жалкому существованию.       Женщина издавала беззвучные крики, но заклинание немоты жёстко сковало её голос.       — Что ты говоришь, дорогая? — наигранно ласковым голосом произнёс Волдеморт.       С лёгким взмахом палочки заклинание немоты исчезло.       — Северус! Северус! Помоги мне! — вскрикнула женщина, но голос вновь превратился в беззвучный, мучительный крик.       Волдеморт повернулся к нему, красные глаза искрились смесью любопытства и угрозы.       — Северусс, мой верный друг, — проговорил он с ехидной улыбкой, — слышишь, как эта женщина умоляет о пощаде? Не находишь ли это… восхитительным и забавным?       — Мне это кажется возмутительным, мой лорд, — ответил Северус холодной, такой же жестокой интонацией, как и его повелитель.       — Знаешь ли ты, что эта женщина — дочь магглов? — Волдеморт с искусным артистизмом принял роль зловещего шоумена, одновременно обаятельного и пугающего. — Именно этому она и пытается учить: чтобы магглы пришли и разрушили наш мир, захватили его… осквернили нашу кровь! — слова его звучали как приговор.       Толпа загудела, раздаваясь выкриками один за другим:       — Смерть грязнокровкам!       — Мой лорд, хочу удостоиться чести! — прокричал Малфой.       — Позвольте мне пытать её днями, мой лорд! — завизжала Беллатриса, охваченная маниакальным восторгом.       — Северус… — вновь обратился Волдеморт, приблизившись вплотную и обвив его серо-бледной рукой. — Ты слишком серьёзен.       — Я лишь ожидаю ваших приказов, мой лорд. Служить вам — моё единственное желание и высшее удовольствие.       — Знаю, в последнее время ты не всегда мог участвовать в наших… маленьких забавах, мой дорогой друг, — Волдеморт склонил голову, и Пожиратели разразились весёлым, довольным смехом. — Ты хорошо служишь мне в этом замке. Уверен, тебе уже надоело видеть лицо того старого шута Дамблдора, не так ли? Он отравляет тебе жизнь, не правда ли?       — Я готов пожертвовать всем ради вас, мой лорд. Для меня будет честью посмеяться над этим жалким клоуном, — ответил Северус, не скрывая холодного презрения.       Тёмный Лорд провёл рукой по его плечу, словно гладя послушную собаку.       — Хорошо, хорошо. Мне приятно твоё рвение, Северус, — сделал он паузу, — но… должен признаться, мой верный слуга, я был к тебе немного невнимателен.       Северус выдержал мгновение и спокойно ответил:       — Мой лорд, вы всегда были щедры со мной. Быть в вашем служении — высшая честь. Мне не нужно ничего, кроме ваших приказов, — он низко поклонился.       — Всегда такой понимающий… Ты — просвещённая душа, Северус Снейп. Ты знаешь своё место. Ты не претендуешь на знание, которое принадлежит лишь твоему повелителю — и это, друг мой, истинный признак ума. В отличие от других, что осмеливаются учить меня, как поступать, — произнёс Волдеморт с ледяной яростью, пронизывающей воздух.       В зале воцарилась гробовая тишина.       — Круцио, — прошипел он.       И трое Пожирателей тут же рухнули на мраморный пол, корчась от невыносимой боли. Волдеморт хохотал, словно безумец, наслаждаясь каждой секундой их агонии.       — Мой лорд… — всхлипнул Малфой, лёжа у его ног. — Я лишь хотел исполнить вашу волю…       — Молчи, — бросил Волдеморт, переступив через него, и вновь обратился к Северусу.       — Как я уже говорил, дорогой друг… — заговорил он лёгким, почти дружеским тоном, словно беседовал за чашкой чая, — я был невнимателен к одному из своих самых верных слуг. Потому и принёс тебе подарок, — сказал он, указывая на Чарити, всё ещё обвитую змеёй.       Северус понял всё мгновенно. Ледяной холод охватил тело, но он удержал себя, не позволяя ни одному признаку волнения выдать внутреннюю борьбу. Он боролся с собой, изо всех сил стараясь сохранить невозмутимость. Чарити… он знал её много лет и, если честно, она ему даже нравилась. Одна из тех несгибаемых и доброжелательных натур, что не признают отказа. Даже когда он сжигал её взглядом, она продолжала говорить с ним мягко и терпеливо.       Северус, почему бы нам не выпить чашечку чая?       Северус, я понимаю, твой отец был тираном. Он действительно заслужил то, что получил. Я понимаю, почему ты тогда поступил именно так…       И вот теперь… он осознал, что Чарити была для него настоящим другом.       — Подарок в знак моего расположения, дорогой Северус, — продолжал Волдеморт с ядовитой ласковостью. — Этот старый кретин запер тебя в замке, ты не мог повеселиться с нами, и я подумал: почему бы не дать моему верному слуге возможность избавиться от той грязи, которую ему пришлось терпеть всё это время?       — Мой лорд, вы необычайно великодушны.       — Нравится ли тебе мой подарок, Снейп? — спросил он с едва скрытой угрозой в голосе.       — Да, мой лорд. Я… в восторге.       — Прекрасно. Значит, этой ночью ты сможешь отыграться за всё, что сдерживал последние пять месяцев. Уверен, накопилось достаточно энергии под этими бесконечными слоями мантии. Так что… мы все ждём впечатляющего представления. Правда, друзья?       Пожиратели аплодировали и выкрикивали одобрение.       — Убедись, что она не умрёт сразу. Не хочу, чтобы праздник закончился слишком рано, понимаешь? — прошептал Волдеморт ему на ухо, словно змея, ядовито нежно. — После всей этой… неудачи с пророчеством, мне нужно хоть что-то, что поднимет настроение.       — Для меня это будет честью, мой лорд, — ответил Северус отстранённо.       Он снял мантию, закатал рукава и извлёк палочку. Все взгляды мгновенно устремились к нему — особенно глаза Волдеморта, ярко-красные и пронзающие.       Северус воздвиг внутри себя непроницаемые стены окклюменции, хотя и подозревал, что этого может быть недостаточно.       Чарити смотрела на него, парализованная страхом. Голубые глаза, подобные морской воде… Глаза, которым не суждено больше ничего увидеть.       Её последним воспоминанием в этом мире станет его лицо — лицо Северуса Снейпа, искажённое жестокой усмешкой.       А за ним — боль. Не мимолётная вспышка, а медленно нарастающая, всепоглощающая мука. Та, что словно сдирает кожу изнутри, ломает кости и выворачивает сознание. Та, что заставляет молить о смерти, когда уже нет сил кричать. Её последним ощущением станет именно это — невыносимая, нечеловеческая боль, поглощающая всё существо до самого конца.