Глава 16. Эхо неизречённого

      — Это абсолютно недопустимо, Альбус. Он её преподаватель, — резко бросил Северус, сжимая кулаки под столом.       — Северус… это всего лишь поцелуй руки. Ноэ так приветствует всех дам, это часть его традиции, — мягко возразил Дамблдор, словно увещевая неразумного ребёнка.       — Традиции меня не волнуют, — процедил он сквозь зубы, едва сдерживая ярость.       Та сцена не выходила у него из головы. Сколько бы уроков ни прошло, образ Скайвэла всплывал снова и снова: самодовольная улыбка, лёгкое удивление на лице Гермионы — и с каждым воспоминанием волна раздражения набирала силу. На занятиях по окклюменции она оставалась сдержанной и уважительной, как полагается ученице, но это ничуть не смягчало его внутреннего безумия.       Иногда воображение предательски разыгрывалось, рисуя картины, в которых Грейнджер смотрит иначе, проявляет интерес, выходящий за рамки ученического уважения. Разум, правда, безжалостно обрывал эти наигранные сцены, превращая их в опасную игру фантазии, в которую ему не следовало ввязываться. И всё же, стоило оказаться рядом, ощутить её дыхание, услышать голос — и пытка начиналась вновь. Он жаждал проникнуть глубже в её сознание, уловить хотя бы намёк её мыслей о нём. Но каждый раз останавливал себя: что если там скрывается лишь отвращение… или страх?       Когда тот напыщенный мерзавец коснулся её руки, в нём вспыхнула ярость, и он едва сдержался, чтобы не вырвать чужую ладонь, не прижать Гермиону к себе и не сделать её своей.       — Мне известно о твоих чувствах к мисс Грейнджер, — тихо произнёс Альбус, и в его голосе слышались не только печаль, но и лёгкий, едва уловимый упрёк.       Северус замер, охваченный внезапным напряжением.       — Не понимаю, о чём ты, — холодно отрезал он, хотя сердце колотилось так, будто вот-вот рванётся наружу.       Дамблдор посмотрел на него долгим, пронзающим взглядом.       — Ты не желал этого, но привязался к девочке. Я понимаю, — тихо добавил он и опустился в кресло у камина.       Северус почувствовал себя прижатым к стене. Старик видел его насквозь. Чем упорнее он старался держаться в стороне, тем отчётливее проявлялась неотвратимая потребность быть рядом. То, что когда-то служило искуплением, превратилось теперь в невидимую петлю, сжимающую каждую мысль. Раньше было достаточно знать, что она жива и что его усилия не напрасны. Теперь её присутствие одновременно и утешало, и рвало на части: непокорные локоны, решительный взгляд, неукротимая тяга к истине. Он всё чаще ловил себя на том, что анализирует её поступки, мотивацию, и каждый раз оказывался поражён.       Челюсти сжались, в груди вспыхнула тихая, но неумолимая буря. Отрицать было бесполезно: одержимость разрасталась и поглощала его целиком. Он не хотел причинять ей вреда — напротив, стремился оградить. От войны, от мрака, от самого себя. От войны её не уберечь, но от него, возможно, ещё можно.       Северус не сводил взгляда со старика, голос дрогнул и сорвался на едва слышное:       — Я никогда бы не…       Слова застряли в горле, не находя выхода.       — Знаю, мальчик мой, — мягко сказал директор, в его голосе звучала лёгкая грусть. — И всё же понимаю, почему ты испытываешь подобные чувства. Если бы не война, если бы не необходимость, многое могло бы сложиться иначе.       — Что значит «если бы не война»? — глухо спросил он, прикрыв лицо ладонями.       Бред. Сумасшествие. Девчонка на девятнадцать лет младше, да к тому же его ученица.       — Гермиона Грейнджер — выдающаяся ведьма. А ты — человек особого склада. Между вами могла бы зародиться связь. Я всегда желал тебе иной судьбы. Если бы не Лили, возможно, именно она могла бы оказаться той самой. У неё исключительная способность понимать те двойственности, что терзают тебя. В ней — и свет, и тьма, как в тебе. Но война не оставляет мест для таких чувств. Мы должны бороться — если не ради себя, то ради тех, кто придёт после, — произнёс Альбус.       — Зачем же тогда настоял на том, чтобы я учил её окклюменции, если знал? Я же говорил, что не хочу этого, — процедил он сквозь зубы.       Каждый урок был пыткой. Сил не оставалось, и каждый раз, когда она оказывалась перед ним, сдерживать поток эмоций становилось всё труднее. Он не припоминал, чтобы когда-либо испытывал подобное — даже с Лили.       Когда взгляд его поднялся к воображаемому звёздному небу Гермионы, он понял, что стал пленником её образа. Он тоже любил созерцать небеса и вдруг почувствовал себя глупцом: до сих пор не приходило ему в голову использовать небесный свод как щит в окклюменции. Но теперь, оказавшись в удивительном пространстве её сознания, он ясно понял — это было не просто небо, это место, где можно было бы остаться навсегда. Созерцание дарило ту редкую, почти забытую тишину в душе, которой он лишён был долгие годы. Когда она доверилась ему своей историей, что-то отозвалось в нём так глубоко, что не поддавалось разумному анализу: оба они были странниками, не принадлежащими ни тьме, ни свету, ни магическому миру, ни маггловскому, ни земле, ни небесам… И всё же именно здесь, в общем пространстве её сознания, он впервые ощутил, что нашёл место, которому мог бы принадлежать.       — Северус, ты нужен мне… как и она. Магия, связывающая вас, критична для ритуала, и довериться я могу только вам двоим. Верю, что именно вы нанесёте последний удар, когда меня и Гарри уже не будет, — сказал Дамблдор с грустной решимостью. — Но ей нужно доверять тебе. Она должна видеть в тебе соратника. Вам нужно проводить больше времени вместе, иначе после моей смерти все усомнятся в тебе, и только она сможет сохранить веру в тебя. Никто другой, Северус… если ты падёшь, воскресить тебя сможет только она. Для всех прочих ты останешься предателем — с обеих сторон.       — Ты всегда требуешь невозможного, — устало отозвался он. — Иногда я даже сомневаюсь, что справлюсь со всеми твоими задачами, Альбус. А теперь это…       — Знаю, мальчик мой, — тихо ответил Дамблдор. — Но выбора у нас нет.

***

      Прошло несколько дней, и незаметно наступила середина апреля. Северус вновь оказался в кабинете директора, в тысячный раз выверяя каждый пункт плана.       — Вассал умирает первым, помни, Северус… — негромко повторил Альбус. — Ты должен убить меня, произнося слова ритуала. Иначе у тебя не будет права требовать у Смерти бессмертия. Всё должно быть произнесено вслух.       Северус молчал, не сводя глаз с директора, и в неподвижности его взгляда таилось сгустившееся напряжение последних дней. Лишь несколько часов назад он вернулся с очередного собрания Пожирателей, где терпеливо выслушивал безумные монологи хозяина и — как неизбежную развязку — вновь подвергался пытке Круциатусом. Тёмный лорд становился всё нетерпеливее: изводил его до мелкой дрожи в костях, ломал волю мучительным приступом боли и, насытившись, отпускал. Это лишь подтверждало правоту Дамблдора: убивать его никто не собирался. Но тело, изнурённое до предела, всё чаще предавало; виски ломило от неутихающей боли, и каждый удар сердца отзывался в черепе тупым звоном.       — Я уже набросал черновик, — произнёс старик, протягивая лист, исписанный аккуратным, чуть вычурным почерком. — Детали ещё предстоит отшлифовать, но основа ритуала уже близка к завершению.       На пергаменте значилось:

Шаг первый. Призыв Смерти.

Разрезать ладони господина и вассала кинжалом, соединить их для кровного договора со Смертью.

(Произносят оба, я и Северус)

Domine mortis, limen; dat loan de vitali vi et vita

«Господин Смерти, владыка порога, даруй взаймы силу и дыхание жизни».

Шаг второй. Добровольное жертвоприношение слуги (Альбус).

Fatum meum est, desiderium meum est; offer spiritum meum ad tempus tuum

Mortem amplector, oblatio pro vita aeterna.

Это моя судьба, моё желание — отдать дух свой во власть твоего времени. Я принимаю смерть как жертву в обмен на твою вечную жизнь.

(Убийство — тем же кинжалом; как только он омывается моей кровью, сразу…)

Шаг третий. Трансмутация кинжала.

Северус должен вонзить его себе в сердце, произнося:

Anima mea in hoc pugione non mutatur; donec impleam ultionem

Si quiescit in hoc pugione anima mea Pectus meum semel vel millies erumpit.

«Моя душа в этом клинке остаётся неизменной, пока я не свершу месть. Если душа моя пребывает в кинжале, одно, два или тысячу раз — сердце моё разрывается».

Шаг четвёртый.

Если Северус погибнет, не завершив миссию, Грейнджер должна продолжить, вонзив клинок в грудь и произнеся:

Omne vulnus, Corpus manet, in ultione sua. Donec fatum impleatur. lator exstingui non potest.

Каждая рана, каждое рассечение — тело выдерживает в своей мести. Пока судьба не исполнена, носитель не может быть уничтожен.

      — Что будет потом, Альбус? — глухо спросил Северус. — Допустим, я убью Тёмного лорда. Значит ли это, что и сам умру, как Поттер? Здесь ясно сказано: клинок должен быть вонзён в себя… выходит, сперва смерть, а уже потом — жизнь?       — Так и есть, мой мальчик, — тихо откликнулся Дамблдор. — В летописях о Магнусе Ноблисе господин уже лежал на смертном одре, когда попросил жизнь взаймы. Но Смерть не возвращает то, что и так принадлежит тебе. Чтобы потребовать жизнь, ты должен от неё отречься. В момент же, когда миссия будет исполнена, займ может быть отнят обратно. Идеальнее было бы вовсе обойтись без ритуала, но надёжности в этом случае не будет. А так, по крайней мере, есть гарантия, что ты доживёшь, чтобы довести дело до конца.       — «Сто дней и ночей бродить по земле»… — с ядом в голосе отозвался Снейп. — И что же? Господин выжил после победы?       — Решение за Смертью, Северус, — старик говорил спокойно, словно читая неотвратимый приговор. — Она может забрать твою жизнь в любую минуту… или подарить тебе тысячу лет.       По его телу пробежала ледяная дрожь. Что страшнее — умереть мгновенно или быть обречённым на вечное существование?       Дамблдор всмотрелся в него пристальнее.       — С каких пор ты хочешь выжить, Северус?..       — Что? — он резко вскинул голову.       — С каких пор тебе важно не умереть в этой войне? — повторил директор, не отводя взгляда.       И тут же перед внутренним взором вспыхнули карие глаза, россыпь веснушек и непокорные пряди волос.       — С каких пор тебя интересует, чего хочу я? — рявкнул он, чувствуя, как кружится голова. — Я выполню свой долг, и этого более чем достаточно.       Смерть всегда представлялась ему избавлением. Он не просто примирился с нею — он её жаждал. Но теперь всё изменилось. Появились искры, заставлявшие ощущать вкус жизни. Мгновения, когда тьма отступала, и мир переставал быть сплошной болью. Он снова ловил себя на желании пробовать то, что давно было забыто, или то, чего он никогда себе не позволял — даже с Лили. Мечтать. И вновь хотеть жить.       — Это из-за мисс Грейнджер? — тихо спросил Альбус, поднимаясь.       — Прекрати этот разговор, — резко бросил Северус, вскакивая на ноги. Внутри бушевала неукротимая ярость.       — Северус… ради блага войны… — тихо сказал Дамблдор, положив ладонь ему на плечо.       — Я сказал, оставь её в покое, — каждое слово сорвалось, будто удар.       Он резко развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Внутри всё кипело. Злость на Дамблдора, на войну, на самого себя. Годы он не желал жизни, а теперь, когда впервые допустил мысль о ней, Альбус вновь лишал его права выбора. Даже свободу умереть. Он оказался в ловушке между чужой волей и навязанной миссией.       Жить? Но как долго? Заклинание обещало не жизнь, а вечность, приговор в новом облике. Смотреть, как умирают все вокруг? Нет. Это была тюрьма, сколь бы благородной её ни представляли.       Северус шагал по коридору, измотанный и раздражённый, когда до него донёсся слащавый голос Скайвэйла:       — Для меня будет честью, если ты согласишься, Гермиона… Подумай и к следующей среде дай мне ответ, хорошо?       — Я… подумаю, спасибо, Ноэ, — ответила девчонка.       Ноэ? Гермиона? Они говорят на «ты». Тот пригласил её, а она обещала подумать…       Северус появился в коридоре с противоположной стороны. Его внезапное появление заставило обоих вздрогнуть. Грейнджер стояла, слегка прислонившись к стене, а Скайвэйл склонился к ней слишком близко.       Её глаза расширились, полные смятения. Его — раздражения.       — О, профессор Снейп, какое удивительное совпадение встретить вас в этом крыле, — проговорил тот с нарочитой холодной учтивостью, скрестив руки.       — Гораздо удивительнее видеть здесь вас, господин Скайвэйл, да ещё и в столь поздний час… с ученицей, — произнёс Северус, каждое слово звенело обвинением.       — Профессор Снейп, мы только что закончили тренировку, — поспешила вмешаться Грейнджер.       — До встречи, Гермиона, — с преднамеренной небрежностью произнёс Скайвэйл, бросив на него взгляд, полный презрительной дерзости. Затем, словно нарочно подчёркивая своё право на близость, коснулся её руки и слишком театрально поднёс её к губам.       Северус ощутил, как вся накопленная в нём энергия, тёмная и смертельно опасная, сжалась в тугой ком, готовый вырваться наружу. Он едва сдерживался, почти физически ощущая, как хрупка эта грань.       Скайвэйл удалился по коридору, оставив после себя тягостное эхо шагов, которое, казалось, цеплялось за стены и задерживалось в воздухе.       Грейнджер стояла, прижавшись к холодной каменной поверхности, и Северус невольно отметил у неё признаки усталости: щёки, едва заметно окрашенные румянцем, волосы, собранные в высокий пучок, из которого несколько прядей свободно спадали на лицо.       Северус взял себя в руки и произнёс слова ровным тоном:       — Мисс Грейнджер, уже слишком поздно. Возвращайтесь в гостиную.       — Профессор… вы в порядке? — тихо спросила она, и в её голосе сквозила искренняя тревога. — Вы выглядите взволнованным.       Он стиснул зубы. Внутренний огонь — ярость, желание, ревность — разъедал его изнутри, но внешне он сохранял хладнокровие. Девчонка, как и всегда, ничего не замечала.       — Всё в порядке, мисс Грейнджер, — произнёс он, слишком сухо и строго. — Ступайте отдыхать. И не забудьте: в пятницу в восемь — урок окклюменции.       Девушка послушно отступила на шаг, но едва она это сделала, как резкая боль пронзила его: тело внезапно сжалось, ноги подкосились, и он рухнул на холодный каменный пол, содрогаясь в конвульсиях, отдававших отголосками Круциатуса.       — Профессор Снейп! — вскрикнула она, бросившись к нему. — О, Мерлин…       Он изо всех сил пытался скрыть боль, подавляя её глубоко внутри, но из горла вырвался странный, свистящий звук.       Приступ закончился так же внезапно, как и начался. Не прошло и двадцати секунд, как дыхание выровнялось, вернув ему привычный ритм. Северус уже собирался открыть глаза, когда на лице ощутил лёгкое прикосновение: маленькая ладонь осторожно убрала пряди волос, скользнула по лбу и щеке, и по коже пробежала приятная дрожь, оставив после себя едва уловимое тепло.       И только теперь до него дошло, что он крепко сжимает её руку.       — Профессор, вы меня слышите? — прошептала она, наклоняясь ближе, и тёплое дыхание коснулось его кожи, свежее и едва уловимо сладковатое.       Он открыл глаза, и их взгляды встретились. Она находилась так близко, что, стоит ему лишь чуть приподнять голову, он мог бы коснуться её губ. Эти глаза — сложное сплетение карего, золотого и рубинового — манили, притягивали, затягивали в бездну, где можно было утонуть навсегда.       Секунды тянулись мучительно. Северус всё ещё держал её ладонь. В груди нарастало иное, куда более опасное волнение: дыхание стало тяжёлым, а рука невольно потянулась, почти готовая обнять её, прижать к себе, накрыть губами её губы. И всё же он сумел остановить себя в последний миг.       — Я в порядке, Грейнджер, — глухо произнёс он, разжимая её пальцы. — Всего лишь… побочный эффект Круциатуса. Уже прошло.       Девчонка отступила, давая ему возможность подняться, подняла его палочку и протянула ему.       — Мадам Пинс говорила, что такое случается после долгих пыток этим заклятием, — сказала она спокойно, сдержанно, но с присущей серьёзностью.       — И?.. — холодно бросил он, возвращая голосу привычную суровость.       И в следующее мгновение произошло то, чего он и представить себе не мог.       Грейнджер приблизилась к нему, прижала голову к его груди и обвила руками.       Сердце едва не пробило рёбра.       Он застыл, ошеломлённый. Её хрупкое тело прижималось к нему, а запах — тонкая смесь ванили, пергамента и жасмина — словно окутывал его, закручивал мысли и лишал всякой воли.       — Мне так жаль, профессор… Это несправедливо — всё, через что вам пришлось пройти, — прошептала она, всхлипывая.       Северус был потрясён до онемения. Он хотел обнять её в ответ, но что-то невидимое удержало его. Грейнджер медленно отстранилась, и в её глазах ещё блестели слёзы.       — Простите, — повторила она, вытирая влажные щёки. — Мне жаль, что я… обняла вас. Просто… вы помогаете всем нам, рискуете собой, и это, думаю, восхитительно, сэр. Спасибо за всё, что вы делаете. И за уроки окклюменции — они были невероятно полезны. Я многому у вас научилась, — закончила она и, слегка улыбнувшись, посмотрела ему прямо в глаза.       Северус молчал, ошеломлённый, не находя слов. Она была… такой…       — Не за что, Грейнджер. А теперь… возвращайтесь в свою комнату, — произнёс он с усилием, осознавая, что любое промедление грозит непредсказуемыми последствиями.       — Конечно, м… до встречи в пятницу, профессор, — ответила она и исчезла в темноте коридора.       Когда Северус вернулся в свои покои, первым делом потянулся к шкафу, достал бутылку виски и сделал долгий глоток. Обжигающая жидкость растеклась по горлу, но внутренний пожар не угасал, лишь усиливался. Второй глоток лишь раздразнил его, распаляя до нестерпимости.       Он резко сбросил одежду, словно стремясь избавиться от гнетущего напряжения, и остался в шортах. Но и они вскоре полетели на пол.       Сознание тут же захлестнули образы, слишком живые, слишком запретные. Он видел её — растерянную, прижатую к холодному каменному полу. Влажная форма липла к её коже, и он срывал её, чувствуя под пальцами горячее, податливое тело. С губ срывался солёный вкус пота и слёз. Волосы, пахнущие жасмином и ванилью, скользили по его лицу и сводили с ума. В воображении он прижимал её к стене, рвал ткань, впивался в губы, доводя её до глухих, отчаянных стонов.       Его собственное дыхание стало тяжёлым и рваным. Он рухнул на кровать, не в силах сопротивляться этой яростной тяге, и ладонь сама скользнула вниз, обхватывая твёрдый, налитый болью член. Толчки были резкими, мучительно-жадными, будто он изливал в каждом движение весь яд, что годами копился в его душе. Каждое усилие отзывалось ударом в груди, разрывая привычный холодный контроль.       Её имя снова и снова вспыхивало в сознании, и он больше не мог остановиться. Образы сливались в единый вихрь — её глаза, приоткрытые губы, влажное тело под его руками. Напряжение нарастало до нестерпимости, и он глухо застонал, когда обжигающая волна оргазма прорвалась наружу.       Он рухнул на подушки, обессиленный, грудь ходила ходуном. Хриплый выдох сорвался с губ, и лишь тягучее чувство вины давило на виски. Запретные мысли не оставляли его даже в изнеможении. Он позволил себе слишком многое. Слишком опасное.       Сон накрыл его плотным и безжалостным покровом.