Глава 17. Любопытство сгубило кошку

      Май вступил в свои права, и вместе с ним пришли изнуряюще жаркие дни. Ученики толпами сбегали к озеру, чтобы с гомоном и смехом повалиться на траву и предаться блаженной лени. В воздухе витала беззаботность, но за ней уже зрело смутное предчувствие перемен.       Рон изменился до неузнаваемости. Регулярные тренировки принесли плоды: плечи расправились, осанка обрела природную гордость. Взгляд перестал быть робким, в нём появилась спокойная, но твёрдая уверенность, притягивающая к себе внимание. Девичьи глаза всё чаще задерживались на нём дольше, чем следовало. Лаванда же, напротив, становилась всё более одержимой: она вцеплялась в его руку, будто в завоёванный трофей, готовая отстоять его у всякой, кто рискнёт задержать на нём взгляд.       — Чего уставилась, Чжоу? — выпалила та с ядовитой резкостью. — Найди себе другого.       Рон же сиял самодовольством, словно купался в лучах собственного триумфа. Некоторые девушки уже перешёптывались, сравнивая его с Чарли — старшим братом, который ещё в годы учёбы в Хогвартсе снискал репутацию живой легенды.       Менялся и Гарри. Его осанка стала собраннее, голос обрёл твёрдость, в глазах загоралась решимость. Джинни ничуть не смущало, что другие бросали взгляды в сторону её парня. Напротив, лишь улыбалась лукаво, будто гордилась этим.       — Видите? Он мой, — шептала она, подмигивая.       Гарри краснел, привычно взъерошивал волосы, но всё чаще в его взгляде мелькала тень тревоги. Дамблдор держал его в строгих рамках, и в этих рамках скрывалось нечто зловещее, не дававшее покоя ни днём, ни ночью. Он признался, что вскоре поделится тайной, связанной с Волдемортом… и предстоящей поездкой с директором.       Гермиона тоже ощущала перемены. Её тело крепло, движения становились отточенными. Ноэ без устали гонял её, чередуя изнурительные упражнения с неожиданно весёлым азартом. Теперь они перешли к рукопашному бою, и каждое его прикосновение, каждое исправление стойки заставляло осознавать: он испытывает к ней влечение. Странным образом это придавало уверенности, позволяло увидеть в зеркале не только упрямую отличницу, но и девушку, способную быть желанной.       И всё же постепенно Гермиона начала замечать, что Ноэ слишком прост. Его слова оказывались поверхностными, лишёнными глубины, тогда как её жажда знаний не знала предела. Но он оставался добрым, весёлым и лёгким в общении.       Однажды, после одной из особенно изнурительных тренировок, он резко переменился в лице и поинтересовался, любит ли она балы. Гермиона нехотя вспомнила Рождественский бал времён Турнира, упомянула Крама и призналась, что подобные вечера редкость для неё.       — Двадцать седьмого, в субботу, — сказал Ноэ, улыбаясь, — в министерстве состоится бал. Выпускной моих учеников. Многие — мои друзья, мы почти ровесники. Было бы чудесно, если бы ты составила мне компанию. Я уже спросил разрешения у Дамблдора, и он согласился. Даже предложил воспользоваться его каминной сетью.       — Эм… Ноэ… — Гермиона замялась. Внутри словно натянулась невидимая нить, связывавшая её с кем-то другим. В воображении вспыхнули чёрные глаза — глаза профессора. Мысли об этом казались безумием, и всё же сердце болезненно сжималось.       — Есть кто-то ещё? — с лёгкой усмешкой спросил Ноэ, блеснув белоснежной улыбкой.       Гермиона не знала, что ответить. Нет, формально — никого. Но если бы он узнал, о ком она думает, кто ей снится… он бы решил, что она лишилась рассудка.       В её снах воспоминания искажались. Вместо Ноэ приходил строгий мужчина с бездонными глазами. Вместо мадам Пинс, терпеливо поправлявшей заклинания, за её спиной стоял он. Вместо строгих упражнений по окклюменции — дыхание, что обжигает кожу, и тёплые объятия.       Но наяву оставались лишь холодные слова и безразличный взгляд, словно её присутствие было тяжким бременем. И тогда Гермиона просыпалась в слезах, понимая, что счастье остаётся только во сне.       — Да, Ноэ… есть кто-то, — тихо призналась она. — Он… важен для меня.       — Ну что ж, — уголки губ приподнялись в лёгкой усмешке, — кажется, он произвёл на тебя впечатление. Я понимаю. Ты мне нравишься — такая милая, забавная. Думаю, нам будет весело. Можем просто потанцевать как друзья. Подумай и дай ответ к концу тренировки.       Занимались они так, будто завтра могло и не наступить. Ноэ демонстрировал приёмы, от которых ломило мышцы, и Гермиона едва держалась на ногах. Уже у выхода он снова заговорил о бале, но Гермиона не решалась дать ответ. Война дышала в затылок, и сама мысль о танцах казалась чуждой.       — Для меня было бы честью, если бы ты согласилась, Гермиона… пожалуйста, подумай. В следующую среду жду твой ответ.       — Я… я подумаю. Спасибо, Ноэ, — ответила она, искренне польщённая его вниманием.       Профессор Снейп возник так внезапно, что по коже пробежали ледяные мурашки. Его образ неотступно следовал за ней, пронизывая мысли, вторгаясь в сны. Она тайно боялась, что однажды эти чувства прорвутся наружу, обнажив всё, что она пыталась держать в тайне.       К счастью, пока он сосредоточенно исследовал её воспоминания, углубляясь в школьные годы, в Гарри, в родителей, ей удавалось осторожно уводить внимание в сторону, хотя она прекрасно понимала: ему вовсе не требовалось прилагать особых усилий, чтобы выудить из памяти нужные подробности.       И всё же в нём постоянно ощущалась злость, тяжёлое напряжение и странная, изнуряющая усталость. Иногда казалось, что он собирался сказать что-то важное: вставал, прохаживался по кабинету, резко менял тему, требовал пересказать формулы зельеварения или целительные заклинания.       Занятия всё чаще затягивались, незаметно перетекая в затяжные рассуждения о чарах. Гермиона поражалась глубине его знаний, впитывала каждое слово с жадностью, и готова была слушать бесконечно. Он неуклонно соблюдал дистанцию, выстраивая вокруг себя невидимый барьер, и всё же временами оказывался опасно близок.       Гермиона догадывалась, что такие перемены случались после собраний Пожирателей смерти. В те дни он был особенно мрачен: говорил низким, резким голосом, крепко сжимал челюсти, дыхание становилось прерывистым. И тогда она улавливала тонкий, горьковатый аромат розмарина, смешанный с мятной свежестью его одежды.       А после… ей внезапно велели уйти. Это било по живому: она дорожила каждой минутой рядом с ним, а он, казалось, отсчитывал секунды до её исчезновения. Неужели её присутствие и впрямь было для него столь невыносимым?       Сама того не замечая, Гермиона стала зависимой от чая с розмарином и мятой. Закрывая глаза, она позволяла вкусу и аромату напитка на миг вернуть его призрачное присутствие.       И вот он снова стоял перед ней. Лицо бледное, осунувшееся, словно выточенное из камня. Во взгляде горела злая, почти болезненная решимость. Когда он внезапно тяжело рухнул на пол, её сердце болезненно сжалось. Она уже тянулась за палочкой, но неожиданно его рука, холодная и цепкая, стиснула её ладонь с такой силой, что она застыла, лишившись возможности даже вдохнуть.       Когда мучительные судороги наконец утихли, её накрыла волна неодолимой нежности. Гермиона осмелилась скользнуть пальцами по его волосам — неожиданно мягким, как тончайший шёлк, провела ладонью по влажному лбу, по резкой линии щеки. Возможно, это был её единственный шанс коснуться его безнаказанно. Тонкие губы, гордый излом носа, тяжёлое, прерывистое дыхание… и тот самый, едва уловимый аромат розмарина.       Она и не заметила, как склонилась ближе. А когда он открыл глаза, уже не могла отстраниться. Этот человек… он был невероятен. А она… она его…       Сердце её предательски дрогнуло и словно упало в бездну. Эти глаза — чёрные, бесконечные, полные проницательности и тайн, что жгли душу неутолимым желанием разгадать их до конца.       И что теперь? Она отчаянно хотела поцеловать его. Хотела, чтобы хотя бы один из её безумных снов воплотился в реальность.       Но он неожиданно поднялся. Гермиона, всё ещё переполненная чувствами, поспешно протянула ему его палочку. Северус Снейп… пережил так много боли… и кто был с ним рядом? Кто заботился о нём? На глаза предательски навернулись слёзы. И она не выдержала — бросилась к нему в объятия. Шептала глупые, бессвязные слова благодарности и извинений, словно надеялась облегчить хоть крупицу его мучений. И на короткое, почти нереальное мгновение это было прекрасно.       Аромат его мантии проник в самое сердце, вызывая странное, обжигающее чувство. Она слышала, как его сердце колотится быстрее, возможно, от неожиданности, ведь безрассудная ученица внезапно прижалась к нему.       Но когда она наконец отстранилась, её тотчас же окутал ледяной холод. Мужчина поспешно оттолкнул её, торопливо и почти грубо, словно хотел немедленно избавиться от её прикосновения, от самого её присутствия.       Она ушла, ощущая острую, жгучую боль, пронзающую сердце. Этот человек был невероятен, и ей было совершенно безразлично, что Гарри видел в нём воплощение зла. Северус Снейп был всего лишь человеком, который слишком много страдал. А страдать в одиночестве — одна из самых жестоких кар, какие только может вынести человеческая душа.

***

      Гарри ждал её в гостиной. В дальнем углу Рон целовался с Лавандой, но, заметив Гермиону, что-то быстро шепнул подруге на ухо. Та нехотя попрощалась и удалилась, но прежде чем скрыться за лестницей, метнула в сторону Гермионы убийственный взгляд — взгляд, говоривший яснее слов: «Он мой. Попробуй только приблизиться — пожалеешь». Гермиона лишь мягко улыбнулась, словно и не заметила угрозы, и спокойно проводила её взглядом.       Когда они остались втроём, лицо Гарри стало сосредоточенным, тяжёлым, почти мрачным.       — Сегодня Дамблдор показал мне воспоминание Слагхорна, — произнёс он, глядя прямо перед собой. — Я слишком долго пытался его добыть, но вчера наконец удалось. Мы просмотрели его вместе… Всё оказалось куда хуже, чем мы могли представить.       — И что же там? — настороженно спросил Рон.       — Память самого профессора, — ответил Гарри. — Когда-то Волдеморт был его учеником. В воспоминании он задал Слагхорну вопрос о чёрной магии, о вещи, которую назвал «крестраж».       У Гермионы внутри всё похолодело, словно по венам хлынул лёд. В памяти мгновенно всплыли строки из Обелиска Мерлина, который она штудировала под бдительным надзором мадам Пинс. Крестражи считались олицетворением самой отвратительной, мерзкой и чудовищной тьмы, когда-либо порождённой чёрной магией.       — Что это ещё за дрянь? — мрачно пробормотал Рон.       — Тёмный артефакт, — тихо пояснила Гермиона, и голос её предательски дрогнул. — В него заключают часть собственной души. Создатель крестража не может умереть, пока существует хотя бы один из них. Чтобы сотворить такое… нужно убить человека, разорвать душу и через чудовищный ритуал заключить её осколок в предмет.       Гарри кивнул, мрачно глядя в пустоту:       — В воспоминании Волдеморт спросил Слагхорна, что будет, если кто-то решит создать… семь.       — Семь крестражей?! — Рон вытаращил глаза. — Но ведь это полностью уничтожит душу!       — Именно поэтому он теперь такой, — глухо сказал Гарри. — От прежнего человека почти ничего не осталось. Вот почему он не умирает. Он бессмертен, пока существует хотя бы один крестраж.       Гермиона нахмурилась, ощущая неприятный холодок вдоль позвоночника.       — Думаешь, он действительно решился на это? Семь…       — Я уверен, — отозвался Гарри. — Дамблдор уже нашёл три. Два уничтожены. Один я уничтожил ещё на втором курсе — дневник Тома Риддла, тот самый, что попал к Джинни. Второй — кольцо, найденное в развалинах дома Риддлов. А третий он совсем недавно достал из пещеры. Мы скоро вернёмся туда снова. Дамблдор хочет показать, как именно уничтожать такие вещи.       — И когда вы отправитесь? — тревожно спросил Рон. — Может, стоит взять кого-то ещё?       — Дамблдор требует, чтобы тайна крестражей осталась между нами. Знаем только мы трое и он. Чем меньше посвящённых, тем меньше шанс, что Волдеморт что-то заподозрит. Никому нельзя рассказывать. По правде, я и вам не должен был этого говорить… Но я не справлюсь без вас, — добавил Гарри, обводя их взглядом.       — Ты знаешь, Гарри, мы всегда рядом, — тихо произнесла Гермиона. — Но… какие ещё предметы могут оказаться крестражами?       — Никто не знает. Это может быть что угодно… — пробормотал Гарри, погружённый в мрачные мысли.

***

      Наступила пятница. Гермиона чувствовала себя куда более взволнованной, чем обычно. Она долго стояла перед дверью, нервно покусывая губу. Постучала — тишина. Постучала снова — всё то же молчание.       — Профессор Снейп, — окликнула она чуть громче.       Ответа не последовало. Она уже собиралась уйти, подумав, что он, возможно, задержался, как вдруг факелы вдоль коридора вспыхнули ярче, и тревога слегка улеглась. Она глубоко вдохнула и решилась войти. Пароль остался прежним? Обычно в этом не было нужды: он всегда ждал её, если было назначено занятие.       — Oblitus secreto, — прошептала она, очертив в воздухе букву «L». Дверь вспыхнула алым светом и с тихим щелчком отворилась.       Гермиона заглянула внутрь и осторожно вошла. Комнату окутывала непроглядная тьма, но из приоткрытой двери в глубине пробивался тёплый золотистый свет. Сердце гулко стучало в груди, когда она сделала несколько шагов вперёд. За её спиной мягко, почти беззвучно захлопнулась дверь, будто отрезав всякий путь к бегству. Собравшись с духом, она направилась к источнику света.       Сквозь резную решётку пробивалось колеблющееся сияние огня. Это оказались его личные покои, небольшая гостиная. Но хозяина в ней не было.       Полки с книгами тянулись вдоль стен, возносясь в строгом порядке, и это зрелище завораживало. В камине догорали угли, разливая по комнате мягкое, приглушённое тепло. Гермиона медленно шагала вперёд, не скрывая любопытства: какие сокровища хранил профессор в своей тайной библиотеке? Воздух был пропитан запахами древесного дыма, мяты и розмарина. К ним неожиданно добавился терпкий, горьковатый аромат виски. На столике у камина стояла наполовину опустевшая бутылка.       И тогда за её спиной раздался звук. Гермиона резко обернулась, застыв на месте.       Северус Снейп стоял у двери, лениво прислонившись к стене. Без мантии, без привычного сюртука — лишь белая рубашка, чёрные брюки и лицо, утомлённое, измученное, обрамлённое чуть растрёпанными волосами.       Лёгкий, почти небрежный взмах руки — и дверь с тихим щелчком захлопнулась. Его взгляд, тяжёлый, пронзительный, упёрся в неё, будто приковал к месту.       — Грейнджер, — произнёс он хрипло, низким, угрожающим голосом хищника, загнавшего добычу в угол. — Что ты здесь делаешь?       Его взгляд прожигал насквозь, и незнакомое, мучительное ощущение болезненно сжалось внизу живота. Сердце заколотилось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется наружу.       — Я… дверь была открыта, и я… — заикалась она, тщетно пытаясь оправдаться.       — Дверь, — протянул он медленно, делая шаг вперёд, — была закрыта, Грейнджер. И ты прекрасно знаешь, что означает закрытая дверь.       Он остановился прямо перед ней. Ткань рубашки чуть распахнулась, и Гермиона впервые увидела не только суровые черты его лица и резкие очертания рук, но и шею, часть груди, исполосованной бледными рубцами.       Она невольно отступила, но он вновь шагнул ближе.       — У нас… у нас должен был быть урок в восемь. Я подумала, что могу войти, но… класс пустовал, а дверь была приоткрыта, и я решила…       — Просвети меня, Грейнджер, — перебил он с ядовитой усмешкой. — Что именно ты ожидала найти, войдя в мои личные покои?       Она вновь попятилась, но он, словно читая её мысли, не позволил расстоянию увеличиться: двигался медленно, шаг за шагом, с той мучительной и безжалостной неотвратимостью, в которой таилась явная угроза. И вскоре, доведённая до самого края, она ощутила за спиной твёрдую поверхность книжного шкафа — холодное дерево впилось в лопатки, лишая малейшей надежды на отступление. Горло предательски сжалось, и Гермиона, чувствуя, как дыхание становится неровным, судорожно сглотнула.       Снейп не был самим собой: глаза потемнели до почти чёрного оттенка, взгляд стал пронизывающе острым, словно проникая сквозь плоть и мысли, приковывая её к месту. Как и всегда, она ощущала болезненное бессилие перед его устрашающей, властной фигурой. И всё же разве не именно этого она тайно желала?       — Меня потянуло к книгам. Я подумала, что никого нет, и…       — Ты удивительно последовательна, Грейнджер, — негромко произнёс он, и в его спокойном голосе сквозил опасный упрёк. — Не упускаешь ни единой возможности сунуть нос туда, куда не следует.       Он сделал ещё один шаг, нависнув над ней.       — Врываться в покои мужчины — поступок, который едва ли можно назвать благоразумным. При любых обстоятельствах, — длинные пальцы небрежным движением отвели со лба прядь чёрных волос. В уголках губ мелькнуло нечто похожее на холодную усмешку. — Особенно если этот мужчина — я.       — Почему? — едва слышно выдохнула она, не сумев скрыть дрожь в голосе.       На губах Снейпа медленно проступила тонкая, почти хищная усмешка.       — Неужели ты никогда не слышала, что любопытство сгубило кошку?       Не сводя с неё взгляда, мужчина упёрся ладонями в книжный шкаф по обе стороны от её головы, окончательно лишая возможности отступить.       Гермиона невольно поёжилась. Его лицо было так близко, что тепло дыхания касалось кожи, а взгляд, острый и безжалостный, словно пронзал её насквозь. Мысли путались, вспыхивая одна за другой, и каждое мгновение казалось страницей её самых запретных снов. Единственное, чего она по-настоящему боялась, это то, что всё это может оказаться лишь миражом.       Его пальцы мягко коснулись её локона и заправили его за ухо.       — Грейнджер… зачем ты пришла? — хрипло прошептал у самого уха. — Как теперь отпустить тебя? — он закрыл глаза, словно ведя мучительную внутреннюю борьбу.       Она заметила, как дрожат его руки, как искажается лицо от нестерпимого напряжения.       — И не нужно, — тихо возразила она, собрав остатки смелости, и посмотрела ему прямо в глаза.       Он не стал ждать ни мгновения, словно именно этих слов ему не хватало, чтобы окончательно поддаться искушению. Ладони обхватили её лицо, и он жадно припал к её губам. Поцелуй оказался яростным, необузданным, полным неутолимой жажды. Его губы впивались в её, словно утоляя голод, которому нет конца. Она ахнула, ощутив горячий язык, требовательно прорывающийся внутрь. Стремительность его желания ошеломила, но Гермиона ответила с той же всепоглощающей страстью.       Поцелуй был глубоким и опьяняющим, пронизывая тело огнём и сладкой мучительной жаждой. Каждое прикосновение будоражило, доводя до исступления. Пальцы вплетались в её волосы, прижимая к шкафу, а тело его, не знавшее границ, настойчиво искало соприкосновения с её. Оторвавшись от её губ всего на мгновение, он принялся осыпать поцелуями шею, и Гермиона потеряла остатки контроля. Её руки сами потянулись к нему, скользя по напряжённой спине, цепляясь за широкие плечи, утопая в гуще тёмных волос. Его ладони опустились на её бёдра, властно сжимая и притягивая вплотную.       Сердце билось так оглушительно, что она боялась, будто вот-вот разорвётся от переполненных чувств. Она полностью отдалась этому безумному вихрю — его руки, его дыхание, его взгляд… Всё остальное потеряло значение, а время замерло, отказавшись вести свой привычный отсчёт.       — Грейнджер… — прорычал он ей в самое ухо, и его низкий, напряжённый голос словно обжигал изнутри.       Она ощутила, как становится влажно между ног… Казалось, он полностью погрузился в происходящее, отдаваясь моменту без малейшего контроля.       — Гермиона, — прозвучало с его губ, и её колени подогнулись.       Услышать собственное имя, произнесённое с такой глубиной и страстью… О, Мерлин. Он снова завладел её губами, а между поцелуями вырывались приглушённые стоны наслаждения, прерываемые лишь бессвязными словами.       Она жадно впивалась в его губы, вбирая в себя терпкий мужской аромат, что терзал её мысли ночами. Дыхание стало прерывистым, пальцы сами собой цепко вцепились в его густые волосы, удерживая его рядом, словно боясь, что он растворится в воздухе, оставив её одну наедине с этой внезапной бурей. Всё выходило из-под контроля. Его жадность нарастала с каждой секундой, он прижимал её всё крепче, и она почувствовала, как ткань блузки сдвинулась, обнажая кожу. Спина её упёрлась в книжный шкаф, и она ощутила настойчивое, твёрдое давление внизу живота… И это внезапно напугало её, ведь она никогда…       Мужчина нежно прикусил её нижнюю губу, сводя с ума, и из горла вырвался болезненный стон наслаждения.       И в этот миг чары разрушились.       — Нет, — прохрипел он.       Снейп застыл, словно окаменевшая статуя. В его глазах промелькнул ужас. Он отступил назад и едва задел стул, словно сам не веря тому, что сотворил.       В груди обоих колотилось дыхание, ломающее тишину.       Она робко шагнула к нему, намереваясь коснуться лица, но он резко отпрянул, ладонями провёл по волосам и судорожно втянул воздух.       — Грейнджер… это… недопустимо. Я не имею права… — выдавил он хриплым, прерывистым голосом.       Недопустимо? Разум всё ещё оставался затуманен последними отблесками страсти, но вслух она не произнесла ни слова.       Он медленно отступил, распахнул дверь и остановился, ожидая, пока она выйдет.       — Прошу тебя… выйди, — произнёс он тихо, стараясь контролировать сбившееся дыхание.              Она приблизилась, остановилась прямо перед ним и тихо вымолвила:       — Хочу сказать вам одно… — прошептала она, прижав пальцы к его губам…       Он взглянул на неё, на мгновение закрыл глаза и глубоко вдохнул, словно собираясь с силами. Но Гермиона уже знала: то, что раньше казалось лишь мучительным подозрением, теперь обрело ясную, неоспоримую форму. Она любила Северуса Снейпа — и это чувство зрело в ней долго, дольше, чем она когда-либо осмеливалась себе в этом признаться.       — Я тоже этого хотела, — сказала Гермиона, не отводя взгляда от его измученного лица.       Смольные глаза удивлённо расширились, и он на мгновение потерял дар речи.       — Выйди сейчас, пожалуйста, — выдавил он, словно стараясь придать голосу холодную сдержанность.       И она подчинилась. Ушла, унося с собой ощущение, что только что пережила самый невероятный поцелуй в своей жизни. Сердце трепетало от осознания того, что Снейп тоже что-то к ней испытывает. Что именно? Она пока не знала, но решимость выяснить это уже крепла в её мыслях.