Глава 18. Мой секрет

      Он был переполнен ею до предела, словно сама её сущность растворилась в нём, проникла в каждую клетку, в самую глубину нервов и мыслей, оставив за собой неугасимый след — аромат тёплой кожи и призрачное дыхание, пульсирующее где-то в глубинах памяти. Стоило лишь сомкнуть веки, и перед ним вновь всплывало ощущение мягкости её губ, обжигающего дыхания, изящного изгиба тела, прижатого к его.       Даже ледяной душ не развеял это наваждение. Потоки стекали по лицу, но не смывали её запах, не заглушали рваное эхо взволнованного дыхания.       Как он мог так утратить самообладание? Что именно испытывал к Гермионе Грейнджер?       Не просто влечение, а мучительное, неотвратимое желание, способное обратить в прах всё, чего он достиг. Мысли теряли очертания, рассудок ослабевал, и каждый её взгляд лишь подливал огня в разгорающуюся жажду. Впервые за долгие годы он хотел жить, по-настоящему жить, лишь бы она принадлежала ему. И чем глубже он погружался в это безумие, тем невыносимее становилась сама мысль о смерти.       Вспышка ярости обрушила хаос на комнату. Бумаги взмыли в воздух и рассыпались по полу, книги с грохотом падали, подушки безмолвно свидетельствовали его бессильной злобы. Почему, если она уже была рядом, если её губы дрожали от того же огня, он позволил себе остановиться? Почему отступил, когда всё в нём требовало конца?       Он знал ответ.       Когда Грейнджер, запинаясь, призналась, что тоже хотела этого, он не поверил своим ушам. Всё происходящее казалось бредом, затуманенным сном на грани безумия. Он едва не прижал её к кровати и не взял самым примитивным, животным способом. Лишь невероятная сила воли и мастерство окклюменции позволили ему заставить себя приказать ей уйти. Потому что если бы она задержалась хоть на миг…       Но она оставалась ученицей. Лучшая подруга Поттера. Не просто девчонка, а важнейший элемент тщательно выстроенной стратегии, звено, от которого зависела целостность плана. Дамблдор был прав — для подобных чувств нет места.       И всё же они вытеснили из его мира всё остальное. Волдеморт перестал существовать, Лили, вина и обеты растворились, словно их никогда не было. Исчезли планы, долги, цели. Поттер, война, Хогвартс — всё это лишилось значения. Остались лишь каштановые кудри, мерцающие в полумраке, глаза, наполненные внутренним сиянием, и россыпь веснушек на её коже, будто маленькие, хрупкие созвездия.       Желание жить оказалось сильнее жажды мщения. Жить… но ради чего? Для кого?       Он бредил. Гермиона Грейнджер никогда не увидела бы в нём будущего. Он сам лишил себя этого права, выжёг в себе всё человеческое, подменив жизнь войной и долгом. Он не посмел бы обречь её на существование рядом с тем, чья душа обагрена кровью и отягощена грехами, которые не искупить ни временем, ни покаянием.       И всё же его не покидала мысль. Она тоже хотела этого. Поцелуя? Его самого? Или чего-то, чего он не мог понять?       Северус медленно вдохнул и покинул замок. Нужно было хотя бы попытаться привести мысли в порядок.       Тайный сад в глубине Запретного леса встретил его звенящей тишиной. Луны не было, но звёзды мерцали над кронами, словно наблюдая за ним. Он опустился на влажную землю и долго всматривался в чёрную бездну неба. Даже здесь не оставляло ощущение её присутствия. И теперь он хотел лишь одного — снова оказаться в её мыслях.       Во время занятий окклюменцией он нередко задерживался в её сознании дольше, чем осмеливался признаться самому себе. Он не вмешивался, а лишь созерцал небо, которое она воздвигала в своём воображении. Там звёзды сияли ярче любых настоящих, сплетаясь в причудливые, почти живые узоры.       И каждый раз, когда он погружался в её воспоминания, его охватывала новая волна одержимости. Он восхищался её умом, страстью к поиску смысла, упорством, не знающим сомнений. Его притягивали её любопытство, верность и способность к состраданию. Он даже испытывал примитивную зависть к её преданности Поттеру, сознавая, что ради него она готова идти до конца, не отступив даже перед лицом смерти.       И это причиняло почти физическую боль. Она могла восхищаться им, могла позволить поцелуй, позволить прикосновение… Но если бы выбор встал между ним и Поттером, она безоговорочно выбрала бы Поттера.       Всегда выбирали Поттеров.       Когда девушка рассуждала о целительстве, о природе добра и зла, о том, что истинная сила заключается в умении прощать, он не мог отвести взгляда. Каждый раз, слушая её, он задавался одним и тем же вопросом: как мог не заметить этого раньше?       Смогла бы она простить его, если бы услышала те же слова, которые когда-то ранили Лили?       Он вспомнил её самое первое воспоминание. Оно потрясло его так глубоко, что ему стало дурно. Малфой назвал Грейнджер грязнокровкой, и всё же она протянула руку помощи, не возненавидела, не отвернулась. Просто поступила так, как считала правильным. Дружбы между ними не возникло, но…       Северус был поражён. Она встала между Поттером и Малфоем, защищая того, кто оскорбил её. Защищала врага, прекрасно понимая, что её лучший друг был прав.       Это отражало его собственную историю. Магглорождённая. Двое противников. Женщина, вставшая между ними.       Тот поцелуй стал его погибелью. До того вечера он ещё мог убеждать себя, что это лишь иллюзия, плод воображения, игра ума, создающего идеальный образ, далёкий от реальности. Но теперь… после того, как держал её в объятиях, ощущал тепло её кожи — возврата уже не было. Каждое мгновение рядом с ней превращалось в изощрённую пытку. Он не имел права касаться её. Не мог сделать её своей.       Северус отчаянно пытался понять смысл её слов…       Я тоже этого хотела.       Хотела… чего именно? Его? Или лишь того поцелуя? Он хотел знать, что она думает, чувствует ли хоть отблеск того, что сжигало его изнутри. Но всё это время не решался заглянуть в её разум. Потому что, в отличие от неё, он был трусом.       Но больше всего его страшило другое — что в ней вспыхнет то же неумолимое желание, столь же всепоглощающее, как его собственное. Тогда всё, что он выстраивал годами, мгновенно рухнуло бы, а маска самообладания треснула бы окончательно.       Северус отменил все последующие занятия по окклюменции. Больше не мог находиться рядом с ней. Тем временем Волдеморт на глазах у всех истязал Нарциссу, требуя от Драко довести дело до конца.       А Дамблдор слабел. День ото дня.       — Ритуал должен пройти в ближайшее время, Северус, — сказал тот осипшим голосом. — Не больше месяца. Иначе проклятие уничтожит меня, и наш план провалится.       Месяц. Всего лишь месяц. И Северуса окутала тяжёлая, вязкая тоска. Он не хотел этого. Не хотел ничего из того, что предстояло сделать. Но в памяти вновь прозвучал сухой, безжалостный голос старика:       — Другого пути нет, мой мальчик.       Самыми мучительными оказались уроки Защиты. Отменить занятия по окклюменции он мог, но не свои прямые обязанности. Ему приходилось наблюдать, как она входит в класс вместе с рыжим или с Лонгботтомом, как сражается на тренировках. И вынужден был признать: её прогресс поражал. Индивидуальные занятия со Скайвейлом приносили плоды — в дуэлях с Уизли они уже превосходили почти весь остальной класс.       Иногда она настойчиво искала его взгляд, словно пыталась вычитать из его лица малейший отблеск правды. Но он не реагировал, отвечал холодно и сухо, удерживая всех, особенно её, на недосягаемом расстоянии. Стоило лишь ослабить контроль, и всё, что сдерживалось внутри, вырвалось бы наружу.       В тот четверг, в конце занятия, он отвлёкся всего на мгновение, проверяя сочинение, сданное Лонгботтомом. Когда он поднял глаза, класс уже опустел. Все ушли. Все, кроме неё.       Грейнджер осталась у двери, закрыв её за остальными.       Северус молчал, наблюдая, как она медленно приближается к его столу. Что она себе позволяет? Неужели не понимает, на какой риск обрекает себя? Его тело напряглось, словно предчувствуя надвигающуюся угрозу, затаившуюся в каждом её шаге.       — Грейнджер, немедленно покиньте класс. Урок окончен, — произнёс он с ледяной сдержанностью.       — Профессор Снейп, — произнесла она уверенно, но в голосе проскользнула лёгкая дрожь. — Я понимаю, что вы злитесь и держитесь на расстоянии. Но…       Злится? Разумеется, он злился. Только не на неё.       — Знаю, что вошла без разрешения, и у меня нет оправдания, — тихо произнесла она, опустив взгляд. — Я просто… хотела спросить, собираетесь ли вы возобновить уроки окклюменции. Они мне действительно необходимы.       — Вы усвоили всё, что следовало. Уроки окончены, — отрезал он, не оставляя ни малейшей возможности для возражений.       Грейнджер подняла взгляд, растерянная, словно не верила, что он говорит всерьёз.       — Но, профессор… вы ведь ни разу по-настоящему не пытались проникнуть в мой разум и толком меня не проверяли. А в этой войне мне действительно нужно быть уверенной, что смогу защитить свои мысли.       Северус почувствовал нарастающее раздражение. Эта девчонка осмелилась усомниться в его методах? Откуда ей знать, проверял он её или нет? И всё же возразить он не мог. Если он действительно нес ответственность за её обучение, то был обязан убедиться, что материал усвоен полностью. Но всё это теряло всякий смысл перед другим — перед тем, что она сейчас стояла перед ним, закрыв за собой дверь, и…       — Вы сомневаетесь в моих преподавательских способностях, Грейнджер? — процедил он с явным раздражением. Обогнул стол и шагнул к ней, рассчитывая, что страх заставит её отступить.       Девчонка нахмурилась, не отступив ни на шаг и, скрестив руки на груди, упорно удерживала его взгляд.       — Вы говорите со мной так, будто я идиотка, профессор, — произнесла она твёрдо, не скрывая раздражения. — Но тогда в чём смысл вашего наставничества, если вы отказываетесь проверять, что я усвоила? Я не могу быть уверена, что мои силы достаточны, а вы… отказываетесь научить меня тому, о чём вас просил сам Дамблдор.       Северус сжал зубы, охваченный гневом, не вынося того факта, что она оказалась права, и одновременно испытывая к себе едва сдерживаемую ненависть за собственную слабость. Вся вина ложилась исключительно на него. Почему она осмелилась переступить порог его комнаты? Как можно было просто стереть из памяти то, что между ними произошло?       Оставался единственный путь — сохранять дистанцию.       — Следовало бы подумать об этом прежде, чем переступить порог моей спальни, — произнёс он холодно, тщательно скрывая всё, что не смел позволить себе почувствовать.       Её глаза широко раскрылись от удивления, щёки вспыхнули. Она отступила на шаг, но быстро взяла себя в руки.       — Я не искала того, что случилось, профессор. И не одна виновата, — ответила она резко, встречая его взгляд.       Северус ощутил, как сердце сбилось с ритма. Смелости ей было не занимать. Впрочем, в этом и заключалась её гибельная сущность — бесстрашие, доведённое до грани безрассудства.       — И потом, — продолжила она тише, — это же не имеет отношения к занятиям. Если вы так ненавидите случившееся, я уверена, что этого больше не повторится. Так что, может, стоит просто сосредоточиться на уроке?       Ненавидит? Как же она ошибалась. Ненависти там не было. Лишь боль, жгучее влечение и неугасимая тяга к запретному. Он не мог вырваться из этой одержимости, не мог забыть её дыхание, её кожу, её взгляд. Он был пленён, и всё, чего желал в этот миг, — заставить её замолчать, стереть дистанцию, прижать губы к её рту, лишив обоих воздуха. Но она не осознавала, насколько близко подошла к его бездне.       — То, что случилось, больше никогда не повторится, — произнёс он ровно, стараясь не выдать эмоций. — Превосходно. Посмотрим, насколько искусно вы умеете скрывать свои мысли, мисс Грейнджер.       Резко, почти с вызовом к самому себе, он придвинул два стула, поставив их лицом друг к другу.       — Садитесь, — коротко приказал он.       — Сейчас? Я…       — Сейчас, — отрезал он. — Это единственное время, которым я располагаю. Напоминаю, вы находитесь в моём распоряжении.       Грейнджер закусила губу, но, собравшись с силами, всё же опустилась напротив него, выпрямившись и не отводя взгляда.       Северус поднял палочку и, с холодной точностью, наложил на дверь мощные защитные чары, изолировав помещение от всякого постороннего вмешательства.       — Легиллименс! — резко произнёс он, не давая ей ни секунды на подготовку.       Мир вокруг растаял, звёздное небо вспыхнуло ослепительным, безмолвным сиянием. Но он не позволил себе любоваться — искал быстро, точно, почти яростно. Если когда-нибудь её схватят, враги прежде всего станут охотиться за воспоминаниями о Поттере. Северус направился к точке, где ощущалась эта невидимая, но ощутимая связь.       Первое воспоминание: зелёные глаза смотрели на неё с тревогой.       — Гермиона, ты для меня как сестра, — сказал Поттер, в его голосе звучала теплота, но в глазах читалась настороженность. Она чувствовала беспокойство, боялась, что Гарри что-то поймёт, догадается о том, что сама она не готова принять.       Северус ухватился за эту нить, за едва ощутимую вибрацию тревоги в её сознании, и углубился в неё.       Следующее воспоминание вспыхнуло с необычайной яркостью. Огромная библиотека, залитая золотисто-пыльным сиянием ламп. Мадам Пинс суетилась где-то вдалеке, а Гермиона стояла у полки, держа в руках чёрную, ветхую книгу. Страницы перелистывались под её пальцами с едва уловимым шорохом, и перед его мысленным взором вспыхнули слова, выведенные резким, нервным почерком:       «Чёрная магия оставляет следы, тропы, ведущие к истоку исходного заклятия. Чтобы постичь проклятие, необходимо разыскать его корни. Проклятия никогда не исчезают окончательно. Они могут спать, быть неактивны, но тьма остаётся в теле, и по ней можно обнаружить того, кто наложил заклятие. Самые коварные проклятия способны навечно связать жертву и нападавшего».       Северус ощутил, как волна тревоги обрушилась на её сознание, пронизывая каждый уголок мыслей. Девушка терзалась воспоминаниями о связи с Долоховым и о проклятии, едва не стоившем ей жизни. Но внезапно поток мыслей изменил течение: перед внутренним взором Гермионы вспыхнули зелёные глаза Поттера и пульсирующий шрам на его лбу.       «Гарри всё ещё связан с Волдемортом», — пронеслось у неё в голове.       Северус заметил, как она открыла очередной том, но почти мгновенно ощутил упругое сопротивление её воли. Сознание Грейнджер словно сомкнулось, выстраивая вокруг себя непробиваемую завесу. И тогда его пронзила догадка: перед ним было не просто стремление сохранить частное, а след столкновения с чем-то куда более значительным, чем обрывочные сведения о Поттере и Тёмном Лорде       Он усилил давление, но образ книги рассыпался, словно пепел под порывом ветра, оставив лишь одно чувство — страх. Страх быть раскрытой.       И вдруг вспыхнуло другое воспоминание. Он увидел самого себя — глазами Гермионы. Начало учебного года, полумрак кладовой, густой запах сушёных трав и чего-то горько-пряного. Её дыхание сбилось, когда его пальцы сомкнулись на её запястье…       Нет. Он не желал знать, сколько страха вызывает в ней одно лишь его присутствие. Эта мысль была невыносима. Он насильно изменил вектор вторжения, стараясь отринуть страх и уловить нечто иное — ту тонкую, мерцающую неуверенность, что трепетала где-то на изломе сознания. Он ощущал, как её дыхание сбивается под тяжестью близости, как тревожно колеблется её сознание, улавливая запах его мантии.       Розмарин…       Розмарин? Она запомнила запах…       Вспышки образов сменяли друг друга. Розмарин, когда он срывал гнев на Лонгботтома. Розмарин, когда они вместе открывали дверь его кабинета. Розмарин, когда она очнулась после комы. Розмарин, когда стояла в его спальне, растерянная и молчаливая. С каждым новым образом поднималась новая волна чувств — всё глубже, всё опаснее, всё откровеннее.       Северус почти уловил её суть, но в тот же миг Гермиона искусно выскользнула из-под его контроля, перетянув поток мыслей в другое русло. Очевидно, она что-то скрывала. Самообладание ускользало сквозь пальцы. Что она прячет? Что на самом деле чувствует?       Следующее воспоминание несло с собой не тревогу, а пронизывающий ледяной ужас. Страх, что правда вырвется наружу.       — Дамблдор и я видели воспоминание Слизнорта… — отозвался где-то отдалённый обрывок фразы.       Грейнджер снова вытеснила его, перетянув поток мыслей к новому образу, но Северус не ослабил хватки. Он уцепился за едва различимую эмоцию, словно за тонкую, но прочную нить, ведущую к сути, к неоспоримой истине, которую он был обязан постичь любой ценой.       Сопротивление её воли усиливалось, воздух дрожал под натиском напряжения. И вдруг перед его внутренним взором возник Обелиск. Она стояла у его подножия, сжимающая в руках чёрную, потрёпанную книгу, а по щекам катились слёзы. Страницы расплывались, но он различил слова, едва успевшие отпечататься в памяти:       «Основы чёрной магии, Кре…»       Грейнджер изо всех сил пыталась его вытолкнуть, но он не позволил. Сознание вспыхнуло ослепительным белым светом, и перед его взором вновь раскинулось звёздное небо.       Северус стиснул зубы от внутреннего гнева. Грейнджер действительно научилась мастерски скрывать воспоминания, и всё же едва заметные следы оставались, достаточно явные, чтобы понять: то, что таилось в книге, касалось Поттера. Это был секрет, который она охраняла с отчаянным страхом.       Он сосредоточился, вложив всю скрытую мощь разума в преодоление барьеров её сознания, ощущая, как страх поглощает её целиком.       Разум Гермионы, будто загнанный зверь, кричал изнутри, умоляя не вторгаться в запретное.       Северус собрал последние остатки воли и направил их на финальный рывок, пробивая барьеры сознания, пока одна из звёзд на внутреннем небосводе не вспыхнула — и перед ним вновь возник образ… самого себя.       Он стоял у двери собственной спальни.       — Выйди сейчас же, прошу, — произнёс его собственный голос, холодный, бесстрастный, почти жестокий.       И вдруг, глубоко внутри, мелькнула мысль. Он почти уловил её, почти постиг суть, но она ускользнула и растворилась.       Резкий толчок вырвал его наружу. Сердце бешено колотилось в груди.       Северус очнулся и осознал, что их лица находятся вплотную друг к другу. Лбы соприкоснулись, дыхание смешалось, кожа обожгла друг друга. В какой-то миг он сам, не отдавая себе отчёта, наклонился к ней, и теперь стулья стояли так близко, что казались единым целым.       Грейнджер глядела на него широко раскрытыми глазами, лицо её побледнело, губы едва дрожали, по щекам катились слёзы, а из носа алой струйкой стекала кровь — расплата за отчаянное сопротивление.       Он с трудом заставил себя отстраниться.       Грейнджер дрожащей рукой смахнула кровь, стерла слёзы, ещё блестевшие на ресницах. Попыталась встать, но колени подкосились, тело предательски поддалось вперёд, и она потеряла равновесие.       Северус молниеносно поднялся и успел подхватить её, прежде чем она рухнула на пол. Её тело обмякло, тёплое и безжизненное. Несколько секунд он просто стоял, чувствуя, как она прерывисто дышит, прижавшись к нему.       Северус провёл пальцем по её щеке, стирая последнюю слезу, и внезапно осознал, что не в состоянии остановиться. Сквозь броню рассудка прорывалось нечто невыразимо человеческое, давно подавленное и забытое.       Он слегка наклонился, едва касаясь губами её лба, затем выпрямился, удерживая её в своих руках, и с ледяной сосредоточенностью, словно каждый шаг подчинялся строгому расчёту, медленно направился к больничному крылу.