Глава 20. Ангел смерти

      Бессонная ночь растекалась тягучими часами, пока Северус созерцал мнимые узоры на потолочной штукатурке. Мысленный образ хрупкой и беззащитной Грейнджер в лазарете с беспощадной очевидностью обнажал всю смертельную серьёзность их положения. Драко определённо что-то затевал, и его развитые способности к окклюменции вполне могли позволить скрыть тёмные замыслы даже от него.       Однако проникать в сознание мальчишки он не решался. Любая опрометчивость могла разрушить хрупкое доверие, едва возникшее между ними. Он знал, что Драко намерен убить Дамблдора в ближайшие дни, знал это без малейшей тени сомнения. Но за этой чудовищной определённостью таилось нечто иное — смутная и тревожная догадка, ещё не обретшая чётких очертаний.       На последнем сборе Пожирателей Северус заметил, как Беллатриса, с маниакальным блеском в глазах, наклонялась к крестнику и нашёптывала ему что-то ядовито-соблазняющее. В груди вспыхнуло яростное пламя, опалившее изнутри, а следом пополз леденящий холод тревоги.       — Так держать, Драко, всё идёт по плану, — прошипела ведьма, её глаза пылали лихорадочным восторгом. Юноша же упорно не поднимал взгляда, до белизны сжимая костяшки пальцев. — Милость Тёмного Лорда воистину безгранична, если ты… не осмелишься его разочаровать.       Долохов тоже вёл себя весьма подозрительно, и это настораживало. Снейп ненавидел его почти так же сильно, как и самого Волдеморта. Этот сукин сын представлял собой редкостный человеческий отброс, каким ещё нужно суметь стать. Тот получал извращённое наслаждение, наблюдая, как разлагаются души, и его изощрённое проклятие вызывало у приспешников лишь бурное восхищение.       — Жаль, старик разгадал, как снять проклятие, не дождавшись кульминации, — бросил тот небрежно, глядя куда-то в сторону, но всем было ясно, о ком речь.       Грейнджер.       — А что было бы, не догадайся он? — Люциус устремил на собеседника пронзительный взгляд, полный холодного любопытства.       Долохов исказил губы в жестокой, сладострастной улыбке.       — О, это изящное проклятие. Пока грязнокровная стервятница корчилась в кошмарах, я чувствовал каждый её страх, каждую дрожь её беспомощного тела. Будь моя воля, я бы заставил её перерезать горло Поттеру собственными руками. А после… после хорошенько позабавился бы с ней, прежде чем прикончить.       — Да, жаль, — хрипло рассмеялся Яксли.       В висках застучала кровь, а в груди зародилось незнакомое прежде чувство — тревога, не связанная ни с Поттером, ни с риском разоблачения. Теперь все его опасения сосредоточились на Грейнджер.       — Впрочем… — продолжил Долохов с томной улыбкой, — я могу повторить. Достаточно встретить её снова и произнести заклинание. Планирую устроить это на днях. Если всё сложится — она послужит нашему Лорду. А нет… я найду, как с ней развлечься, — бросил он, явно наслаждаясь картиной, которую рисовало его воображение.       Снейп почувствовал внезапную слабость в коленях, будто почва ушла из-под ног. Нет. Этого не произойдёт. Он не допустит. Убьёт Долохова, если придётся. Раскроет себя, если это окажется единственным способом её защитить.       Леденящая тревога сдавила горло. Грейнджер не должна покидать Хогвартс. Ни при каких обстоятельствах.       Наутро Северус ловил себя на несвойственной рассеянности. Отсутствие Грейнджер на занятии мгновенно насторожило. Она не принадлежала к числу тех, кто пропускает без причины. Лишь позже, мельком заметив её в Большом зале в компании мисс Уизли и экспрессивной блондинки, он почувствовал смутное облегчение. Быстро оценив её состояние, он не обнаружил видимых следов повреждений. Возможно, вчера он проявил излишнюю жесткость, но в целом девушка казалась вполне здоровой.       Остаток дня он посвятил изучению ритуала. Необходимо было как можно скорее раздобыть кинжал. Дамблдор сообщил, что знает человека, готового предоставить им магический клинок — гоблинское серебро, редчайший материал, добыть который было практически невозможно.       — Я уже предпринял необходимые меры, мой мальчик, — мягко отозвался Альбус.       Однако суть проблемы оставалась неизменной: требовался не просто рядовой клинок, а конкретная легендарная реликвия. Где её следует искать? И мог ли он быть уверен, что Дамблдор действительно ищет подлинник, а не довольствуется возможной подделкой?       На пожелтевшей странице старинного фолианта сохранилось изображение легендарного кинжала. Время потускнило краски, но не тронуло изящные линии, запечатлевшие каждую деталь. Рукоять венчал символ древа: корни, уходящие вглубь — символ смерти и связи с землёй, и ветви, стремящиеся к небу в олицетворение жизни. В её основании чернел обсидиан, а наверху, подобно запретному плоду, алел кроваво-красный рубин. По лезвию шла выгравированная надпись на древней латыни:       «Sicut aufero, do» — «Какой ценой возьму, такой и воздам».       Ритуал требовал слишком многого. Старик же торопил события, будто хотел поскорее подставить шею под чёртов клинок.       Куда пропадал Дамблдор ночь за ночью? Северус неоднократно требовал положить конец этим безрассудным вылазкам — каждое заклинание, произнесённое за пределами замка, безжалостно приближало ту грань, за которой проклятие окончательно поглотит его руку. Но старик, ослеплённый своей целью, безрассудно торопил развязку, вынуждая примерять роль палача, к которой он ещё не был готов. Стиснув зубы, он принял решение действовать напрямую. Время стало критическим фактором, и этот злополучный ритуал требовалось завершить любой ценой.       Едва переступив порог кабинета, Северус тут же уловил в полумраке изумрудные блики пламени каминной сети.       Снова собирается уйти.       И этого оказалось достаточно, чтобы чаша его терпения переполнилась.       — Надеюсь, вы не замышляете того, о чём я подумал… — начал он раздражённо, но тут же осёкся.       Одного лишь мгновения хватило, чтобы осознать неизбежное поражение. Перед ним стояла Грейнджер, словно сотканная из самого света. Её облик излучал неземное сияние, от которого предательски перехватывало дыхание.       Её стройная фигура приковывала взгляд, пронизывая до самых глубин. Глаза, глубокие и таинственные, цвета тёмного янтаря, прожигали насквозь, а волнистые волосы отливали медным пламенем, будто каждый завиток заключал в себе искру живого огня. Она напоминала ангела возмездия — совершенное создание, чью красоту не в силах был постичь смертный взгляд. Кожа излучала мягкое сияние, словно отполированная слоновая кость, а струящееся платье переливалось, подобно лунному свету, заключившему в объятия солнечное пламя.       Северус почувствовал, как ноги внезапно стали ватными. Сердце пропустило удар и сорвалось в яростный галоп, выбивая воздух из груди тяжёлыми толчками.       Как могла существовать женщина такой красоты? Совершенство её облика разрывало его изнутри.       И тут он заметил, как её рука сжимает что-то в складках сумочки.       — Северус, твоё появление весьма кстати… — голос Дамблдора прозвучал словно из-под толщи воды, возвращая к действительности. — Позволь уделить пару минут, чтобы попрощаться с мисс Грейнджер.       — Считайте это вашим первым заданием в качестве официального члена Ордена, — продолжил старик. — Найдите Руфуса Скримджера.       Первое задание? Полный бред. Отправить Гермиону? В таком виде? Позволить выйти за пределы замка, выглядящей подобным образом? Сама мысль о том, что на неё могут упасть чужие взгляды, сковывала внутренности ледяным ужасом. Какое, к чёрту, задание требовало такого разительного преображения? И почему, ради всего на свете, именно она?       — Что это значит, Грейнджер? Куда вы собрались? — голос его был обманчиво ровным, но под этим спокойствием клокотал страх.       Ощущение опасности становилось почти осязаемым. Навязчивая мысль о Долохове впилась в сознание, словно отравленная заноза. Если её увидят в таком виде, исход будет предсказуем.       Её нужно защитить. Любой ценой. Она его.       — На приём… с профессором Скайвэйлом, — её голос прозвучал с леденящим душу спокойствием.       Снова.       Когда-то Лили выбрала Поттера…       Теперь Гермиона ускользает к этому выскочке-аврору.       Нет. Этого не случится. Он не выдержит второго раза. Лили никогда не принадлежала ему, но Гермиона… он помнил вкус её губ, касался её мыслей, тянулся к ней с той отчаянной, всепоглощающей страстью, которая стремится раствориться в самой сути существа.       — Альбус?.. — вырвалось у него, как единственная попытка хоть как-то пресечь это нелепое безумие.       Едва Скайвэйл выбрался из пылающих изумрудом языков камина, Северус уловил его взгляд, цепко и беззастенчиво прилипший к Гермионе. И прежде чем он успел отреагировать, незваный гость склонился к девушке, коснувшись ладони губами.       Из глубин его существа поднялась знакомая тьма, неся слепой и разрушительный гнев.       И тут он заметил, как её губы дрогнули в почти невесомой улыбке. Неужели она… действительно находила удовольствие в обществе этого жалкого проходимца?       Разумеется, её выбор пал на этого проклятого выродка. Юность и обаяние, коими тот обладал, оказались всем тем, чем Северус не был и никогда не сможет стать. Было вполне естественным, что Гермиона не устояла перед столь очевидными достоинствами.       Он сделал глубокий вдох, возводя в сознании привычные ментальные барьеры.       — Что ещё за приём? — голос его звучал ровно и бесстрастно. — Разве благоразумно отправлять ученицу, известную как близчайшую подругу Поттера, на публичное мероприятие без надлежащего прикрытия?       — Снейп… Не стоит волноваться. Всего лишь выпускной бал моих авроров, — с лёгкой, почти ленивой усмешкой произнёс самодовольный ублюдок. — Сплошь свои, проверенные бойцы. К тому же, я лично присмотрю за мисс Грейнджер. Сам директор дал своё одобрение. Не так ли, профессор?       Северус развернулся к Дамблдору с такой мертвенной плавностью, что в воздухе повисла невысказанная угроза. Тот смотрел поверх очков с весёлым блеском в глазах, словно наблюдал за забавным спектаклем.       Как чёртов старик мог позволить это безрассудство?       — О, безусловно, — пробормотал тот, кашлянув. — Желаю вам приятного вечера, мисс Грейнджер, мистер Скайвэйл. Постарайтесь вернуться до комендантского часа. Можете идти.       Северус неотрывно смотрел, как ангел растворяется в изумрудном пламени, унося с собой последние обломки его души.       Огненные языки взметнулись в яростном порыве, закружившись в плавном прощальном вальсе, прежде чем окончательно угаснуть. Сколько прошло времени? Мгновение? Или целая вечность?       — Северус… — голос прозвучал приглушённо, словно сквозь толщу воды. — Северус.       — Что? — его собственный голос прозвучал отчуждённо, будто принадлежал кому-то другому.       — Не составишь компанию за чашкой чая? — Альбус прикрыл рот кулаком, подавив лёгкий кашель. — Мисс Грейнджер вернётся не раньше чем через несколько часов… Едва ли есть смысл дожидаться её всю ночь напролёт.       — Что было в конверте? — спросил он, пропустив приглашение мимо ушей, взгляд его намертво застыл на потухшем камине.       — Руфус Скримджер… Ты ведь помнишь фамильный герб Скримджеров, Северус. — Дамблдор медленно опустился в кресло.       Скримджер… Честно говоря, тот никогда не вызывал у него неприязни. Жёсткий, бесстрашный аврор, не лишённый определённой прямолинейной решимости. Ещё в первую войну они сталкивались по разные стороны баррикад — до того, как Северус перешёл к Дамблдору. Герб… Какой же герб был у этого рода?       Северус вспомнил ту битву. В те годы Скримджер, тогда ещё молодой аврор, лет на пятнадцать его старше. На его мантии красовалась вышивка… Дерево. Древо жизни и смерти.       — Значит, кинжал у Руфуса Скримджера? — глухо уточнил он.       — Я давно веду эти поиски, мой мальчик, — Дамблдор тяжело вздохнул. — И да, всё указывает на это. Это его фамильная реликвия. Мисс Грейнджер передаст ему моё письмо с просьбой разрешить исследовать клинок. Он среди тех, кому я доверил определённые поручения… на случай моей смерти. В том числе… информацию о твоей роли.        — Что?! — сорвалось у него, прежде чем он сумел сдержаться. — Я просил тебя об одном. Чтобы никто не знал. Никто…       — Северус… Руфус не знает истинных причин твоего перехода, но ему ведомо о проклятии и о той роли, что тебе уготована. Лишь он один. Мне был нужен человек в министерстве, заслуживающий абсолютного доверия. Только он… и… когда настанет час… мисс Грейнджер.       Снейп зажмурился, пытаясь сдержать накатившую волну отчаяния. Всё становилось сложнее.       — Альбус… а что, если я не справлюсь? Если не смогу сделать это? — его голос прозвучал отчуждённо, лишённый всяких эмоций.       — Мой мальчик, я никогда не сомневался в тебе. Девятнадцать лет плечом к плечу, и каждый твой выбор лишь укреплял мою веру. Я видел, как ты не раз перехитрял саму смерть. Но сейчас не время полагаться на удачу. На сей раз ты обязан выжить, и я знаю, что у тебя это получится.       — Ошибаешься, — холодно отрезал он. — С чего ты взял, что я стану проводить этот ритуал? Тебя не будет на ключевом этапе. Я могу… попросту отказаться. Не участвовать в этой безумной авантюре.       — Это уже вне моей власти, — глаза Дамблдора потемнели, наполнившись бездонной печалью. — Я сделаю всё, что в моих силах. Однако выбор остаётся за тобой, Северус. Ты волен отказаться, и я не стану осуждать тебя.       — Я не стремлюсь к преждевременной кончине, но и вечность меня не прельщает, Альбус. Ты отдаёшь себе отчёт в том, что требуешь?       — Понимаю, Северус, — устало согласился старик, закрывая глаза. — Понимаю.

***

      Изнурённый тревогой и лишённый малейшей возможности обрести подобие душевного покоя, Северус бесцельно брёл по погружённым в безмолвие коридорам. Первоочередной, хотя и тщательно скрываемой целью его ночного бдения было удостовериться, что Грейнджер возвратилась невредимой и не нажила себе очередных неприятностей.       Полночь давно поглотила замок, и лишь холодный, призрачный свет луны, просачиваясь сквозь ажурные витражи, отбрасывал на суровые каменные стены бледные, трепещущие узоры. Подавленный гнетущей тяжестью накопившейся усталости, Северус прислонился спиной к леденящей глади стены, сомкнув веки в тщетной попытке усмирить бурю терзаний.       Внезапно тишину разрезали лёгкие, но отчётливо слышные шаги.       Медленно подняв веки, он замер, охваченный немым изумлением: в сиянии лунного света, будто материализовавшаяся из самых сокровенных его видений, стояла Грейнджер. Её пристальный, оценивающий взгляд был неотрывно устремлён на него, и на мгновение рассудок воспротивился, сочтя это явление порождением измождённого сознания.       Лунный свет, переливаясь в распущенных прядях её волос и мягко ложась на обнажённые плечи, обрисовывал каждый изгиб стана, сокрытого под струящимся шёлком платья. Вся её сущность пробуждала томительное, почти болезненное желание, заставляющее забыть о всяческих условностях и субординации.       Его пристальный взгляд неспешно скользил по её силуэту, задержавшись на плавных изгибах босых ног, где лунный свет выхватывал из полумрака лёгкую рябь пробежавших мурашек. И вдруг… его охватило странное, доселе незнакомое чувство — острое, всесокрушающее, начисто вытеснившее все прочие мысли. Мир сузился до одной-единственной, почти животной жажды прикоснуться к ней, будто в этом заключался отныне весь смысл его существования.       Испытывая жгучую потребность сократить разделявшую их дистанцию, он, однако, предательски застыл на месте, скованный внезапно нахлынувшим оцепенением. Грейнджер же, в свою очередь, сохраняла полную неподвижность, безмолвно всматриваясь в черты его лица, искажённые мучительной внутренней борьбой.       Эти глаза, эти губы… Целовал ли их сегодня другой мужчина? Мысль об этом заставила кровь закипеть в жилах. Неужели Скайвейл осмелился переступить эту грань?       Он должен был докопаться до истины — понять, действительно ли она счастлива с этим аврором.       Девушка пошатнулась, почти теряя равновесие, и в тот же миг он оказался рядом, мягко, но уверенно притянув её к себе. Ладони ощутили под тонкой тканью платья трепетное тепло её тела. Она инстинктивно вцепилась в его предплечья, найдя в этой внезапной близости точку опоры, а её взгляд, медленно поднимаясь к его лицу, застыл в безмолвном вопросе.       Прянный аромат витал в воздухе, одурманивая и окончательно затмевая разум. Северус не в силах был отвести взгляд, скованный внезапно нахлынувшей близостью.       — Профессор, почему вы всегда сердитесь на меня? — прошептала девчонка, и в её голосе прозвучала лёгкая грусть.       Её дыхание… Неужели она употребляла алкоголь?       — Грейнджер… вы явно не в себе… Это аврор угостил вас выпивкой?       — Ноэ всегда был ко мне добр, — произнесла она, запинаясь. — Хотя должна признать… целуется он не столь искусно, как вы.       Северус отметил про себя, что она определённо немного пьяна.       — Так вы… всё же целовались с этим аврором? — голос его был тих и опасен, а каждую мышцу свела стальная пружина гнева.       — Это он поцеловал меня, но… — Грейнджер, не отводя взгляда, приблизилась так близко, что он ощутил исходящее от неё тепло, — он не тот, кого я желаю, — на её губах промелькнула лёгкая, почти призрачная улыбка.       Северус вынужден был прижать девушку к двери, так как её слегка покачивало из стороны в сторону, и, сократив расстояние между их телами, он осторожно попытался удержать её, стабилизируя положение.       — И кого же вы желаете, мисс Грейнджер? — спросил он, заворожённый, испытывая жгучую жажду.       — Это… не имеет значения, — внезапно заявила она, отталкивая его ладонями и нанося лёгкие, но ощутимые удары по его груди. — Вы же меня ненавидите… всегда отталкиваете… — почти сквозь слёзы, с трудом сдерживая их, прозвучал шёпот.       Северус замер, ошеломлённый.       — Что за чушь ты несёшь? — произнёс он с ледяной, едва сдержанной резкостью, не отрывая взгляда от её заплаканного лица.       Неужели Грейнджер в самом деле могла верить, что он испытывает к ней отвращение? В тот самый миг, когда всё его существо жаждало её с такой силой, что это грозило сокрушить последние остатки самообладания.       — Всякий раз, когда я пытаюсь сблизиться, вы отталкиваете меня, Северус… Неужели не видите, что я к вам неравнодушна? Что я… — девушка резко осеклась, прикрыв рот ладонью, словно испугавшись собственных слов, и отпрянула, испуганно глядя на него. — Простите, профессор… я… я не в себе. Пожалуйста, позвольте мне уйти. Я больше вас не побеспокою.       Северус.       Имя, сорвавшееся с её губ, всё ещё звенело в сознании, круша последние опоры сопротивления. Все доводы разума, все внутренние запреты рухнули в одно мгновение, словно их и не было вовсе. Даже если в глубине души ещё тлели остатки благоразумия, он бесповоротно запер их наглухо.       Если она действительно хотела, чтобы он был рядом… что ж, он будет.       — Нет, Грейнджер, никуда ты не пойдёшь, — его голос прозвучал тихо, но властно. Пальцы стальным обручем сомкнулись на её запястье, а вторая рука уверенно обвила талию, вновь прижимая Гермиону к массивной дубовой двери.       Она замерла, глядя на него полным изумления взглядом. Напряжение, витавшее между ними, достигло апогея. Внезапно гулкий удар всколыхнул тишину. Дверь, не выдержав натиска, с оглушительным грохотом распахнулась внутрь комнаты. Они потеряли равновесие и рухнули в проём, но Северус мгновенно подхватил девушку, прижимая к себе так, чтобы весь удар пришёлся на него одного.

***

      Северус ощущал обжигающий жар её кожи под ладонями. Прерывистое дыхание опадало ему прямо на губы и выжигало последние остатки разума. К чёрту всё. В этот миг все доводы рассудка обратились в прах. Будь что будет. Он не ведал, уготованы ли ему месяцы или вечность, но был уверен лишь в одном. Больше ждать он не в силах.       Здесь, на холодном полу, в тесной неразрывности переплетённых тел, где дыхание слилось воедино, а взгляды встретились в считанных сантиметрах, рухнули последние внутренние барьеры. Он сознательно отпустил контроль, позволяя себе упасть в глухую глубину долго сдерживаемого желания. Рука уверенно легла на изгиб её талии, и он, не колеблясь ни секунды, преодолел оставшееся расстояние до её губ.       Первый вкус поцелуя накрыл с прежней, сокрушительной силой. Чувства смели остатки мыслей, затопив сознание стремительным жаром. Северус жаждал обладать ею всецело, изучить губами каждый изгиб, вобрать в себя без остатка, войти глубоко и грубо, вбиваться в податливое тело снова и снова, пока сознание не провалится в слепящую тьму наслаждения.       Девочка стонала под ним, тихо, почти беззвучно, и слёзы катились по её щекам. Он ловил их губами между поцелуями, едва переводя собственное, сдавленное дыхание.       Одним резким движением ноги он захлопнул дверь позади себя. Мир вне этих стен перестал существовать. Не имело значения, где они и что могло ждать их снаружи. Важна только она — здесь, под ним, горячая, трепетная, в эту украденную у судьбы вечность принадлежащая только ему.       Северус перехватил её тонкие запястья железной хваткой, прижал к холодному полу над головой. Другая ладонь скользнула по шее, ощущая под пальцами учащённый пульс. Он склонился и провёл языком по солоноватой влаге у ключицы, смакуя, будто пробовал запретный эликсир, о котором мечтал годами.       — Что вы… делаете? — прошептала она, задыхаясь.       Он отстранился лишь на мгновение, позволив их взглядам встретиться. Её глаза потемнели, в них бушевало смятение. Его же голос прозвучал низко, глухо, с хищной и неоспоримой окончательностью:       — Этой ночью ты станешь моей, Грейнджер, иначе быть не может.       В её расширившихся зрачках вспыхнул и смешался страх с предвкушением. Губы дрогнули, но он не дал им изречь ни звука, вновь накрыв их своими — не целуя, а присваивая, поглощая, стирая границы. Сначала она отвечала робко, неуверенно, но вскоре в её тихой отдаче вспыхнуло эхо его собственного, слишком долго томившегося пламени.       Губы его спустились ниже, к тонкой жилке на шее, что отбивала лихорадочную, аритмичную дробь. Он позволил зубам сомкнуться на коже, чувствуя, как всё её тело невольно выгибается в немом призыве. Её стоны, прерывистые и приглушённые, проникали прямо в кровь, растворяя последние остатки самоконтроля.       Напряжённый до боли член требовал большего. Северус рывком сбросил мантию и тунику, не отрывая от неё пожирающего взгляда. Она лежала в ореоле растрепавшихся каштановых локонов, щёки пылали румянцем, а губы, распухшие от поцелуев, были приоткрыты, словно их дыхание уже не принадлежало каждому по отдельности.       Чёрт возьми, можно ли сгореть заживо от одного лишь желания?       Его руки скользнули ниже. Тонкая ткань платья поддалась властному движению, обнажив миниатюрную грудь. Совершенную. До головокружения. Он склонился, захватил твёрдый сосок губами, лаская его языком с такой жадностью, что заставил Гермиону выгнуться в немой мольбе и стонать от наслаждения.       Её тело отзывалось на каждое прикосновение, каждое движение рождало трение, от которого внутри всё стягивалось в один невыносимый узел. Северус на миг зажмурился, втянул воздух, пытаясь обуздать бурю внутри. Когда взгляд его снова обвёл окружающее пространство, сознание наконец пронзила трезвая мысль. Они были не просто в комнате… перед ними возвышалась кровать.       Выручай-комната.       Короткая, тёмная усмешка тронула его губы. Северус тут же подхватил девушку за талию, будто ничего не весила. Вышло, пожалуй, резче, чем он намеревался, но она лишь доверчиво обвила его шею руками, прижимаясь к нему с лёгкой дрожью.       Северус целовал её жадно, без передышки, отступая медленно, шаг за шагом, пока её колени не подогнулись и она не рухнула на кровать. Он замер над ней, впитывая взглядом каждую линию обнажённого тела, которое представлялось ему почти невозможным, запретным совершенством.       Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку.       — Гермиона, — его голос звучал хрипло, почти надломленно, — я больше не могу сдерживаться. Если ты не хочешь этого… лучше уйди сейчас. Иначе я не остановлюсь. Понимаешь?       Тело дрожало от переизбытка желания, будто каждая жилка была натянута до предела. Он держался из последних сил, чтобы не сорваться, не вдавить её в поверхность матраца и не взять сразу, жёстко, до крика, как зверь, который давно забыл всё, кроме одной-единственной потребности.       — Северус… — выдохнула она. — Пожалуйста… не останавливайся. Я тоже этого хочу.       Этого было достаточно.       Больше чем достаточно.       Гермиона Грейнджер станет его. По крайней мере… этой ночью.

***

      Язык, горячий, влажный и неумолимо настойчивый, медленно скользил по её коже, оставляя за собой дрожь и тонкие разряды трепетного, почти болезненно острого наслаждения. Томные, неторопливые губы шли следом, жадно обводя каждый изгиб налитой, чувствительной груди, задерживаясь на сосках, пока те не становились твёрдыми, набухшими и ноющими под его горячим дыханием, а затем так же неспешно спускались ниже, к животу, где кожа вздрагивала и покрывалась мурашками от малейшего прикосновения. Пальцы, тёплые и удивительно бережные, скользили по побледневшим линиям шрамов, словно лаская и запоминая каждую неровность.       Подняв взгляд, Гермиона почувствовала, как внутри всё медленно, но неотвратимо стягивает холодная волна страха. Тонкого, почти невесомого — страха перед неизвестностью.       Она никогда ещё не была с мужчиной. А теперь лежала обнажённая, если не считать тонкой полоски кружевных трусиков, рядом с Северусом Снейпом, чьё поджарое тело, испещрённое старыми шрамами, казалось одновременно пугающим и нестерпимо желанным. Сердце бешено колотилось, гулко отдаваясь в висках, разрываясь между всепоглощающей любовью, нежностью и первобытным волнением.       Под тёмной тканью боксёров угадывалась чёткая, внушительных размеров выпуклость. От одного этого зрелища у Гермионы захватило дух, а внутри накатила новая, пронизывающая волна страха.       Его глаза, казалось, не способные стать ещё темнее, теперь походили на две бездонные пропасти. Он целовал её жадно, с какой-то звериной отчаянностью, прижимая к себе так, будто боялся, что она растворится, стоит ему хоть на миг ослабить объятия.       Его ладонь скользила всё ниже, неспешно, будто он наслаждался каждой секундой власти над её телом. Пальцы осторожно обвели тонкий край кружева, задержались, и нашли точку, где её чувствительность раскрывалась особенно остро. Волна новых, доселе неизведанных ощущений прокатилась по телу, и Гермиона инстинктивно сжала бёдра.       Снейп тут же остановился.       — Я никогда… — вырвалось у неё едва слышным, сдавленным шёпотом. Голос предательски дрожал, а щёки полыхали нестерпимым жаром. — У меня никогда никого не было…       Гермиона отвернулась, не в силах встретить его взгляд.       Мужчина едва слышно выдохнул и вновь склонился к её уху. Тёплое дыхание обожгло кожу, губы скользнули по мочке, и низкий, чуть хрипловатый шёпот волной прошёлся по позвоночнику, заставляя её едва заметно вздрогнуть.       — Тебе страшно?       Гермиона робко подняла взгляд и уловила, как в его всегда непроницаемых глазах появилась непривычная нежность. Умелые руки продолжали ласкать клитор, неторопливо, успокаивающе, заставляя растворяться в нарастающем ощущении.       — Да… — выдавила она из себя, чувствуя, как стыдливый жар разливается по лицу, добираясь до кончиков ушей.       Между бёдер всё полыхало, становилось невыносимо влажно и горячо.       — Хочешь, чтобы я остановился?       Ладонь скользнула ещё ниже, едва касаясь самого сокровенного сквозь тонкий, насквозь промокший шёлк.       Губы нежно касались чувствительной шеи, оставив на коже прохладный влажный след, медленно скользили по изгибу ключицы, замирали в тёплой ложбинке между грудями, исследовали трепетную кожу живота, опускаясь всё ниже, опасно ниже… Пока умелые пальцы чертили длинные, мучительно медленные линии поверх трусиков.       Она не хотела, чтобы он останавливался. Но настойчивая неуверенность, рождавшаяся из её неопытности, стягивала порыв холодными тисками сомнений.       — Я… не знаю, что делать, — признание сорвалось с губ, искажённое стыдом и наслаждением, которое уже начинало затуманивать сознание.       — Тсс, — его шёпот скользнул по её коже тёплым бархатом, властный и одновременно успокаивающий. — Доверься мне. Ты уже прекрасно справляешься. Просто… немного раздвинь ноги вот здесь.       Кончики его пальцев прошлись по мокрому шёлку ткани, едва касаясь.       — Чувствуешь? — выдохнул он прямо в её приоткрытые губы, лаская набухшие складки сквозь тонкую преграду. Она не могла не чувствовать — всё её тело сжалось в одну пульсирующую точку под этим прикосновением.       Пальцы его скользили неторопливо и уверенно, словно он знал каждый миллиметр её тела лучше, чем она сама. Ей оставалось лишь глухо задыхаться, полностью отдаваясь нахлынувшим ощущениям.       — Ты прекрасно справляешься, Гермиона. Ещё чуть шире, — прошептал он, прижимаясь губами к её шее, где пульс бился лихорадочном ритмом.       Она подчинилась, бессознательно раскрываясь ему навстречу, словно тело уже не принадлежало ей самой. Снейп провёл ладонью ниже, и тонкий шёлк трусиков соскользнул с бёдер, растворившись в полумраке комнаты. Теперь она лежала перед ним совершенно обнажённая, беззащитная под его внимательным взглядом.       Рука её дрогнула и инстинктивно потянулась вниз, повинуясь внезапной вспышке стыда.       Снейп перехватил запястье, поднёс дрожащие пальцы к губам, медленно поцеловал каждый, а затем склонился ещё ниже. Тёплое дыхание коснулось кожи, и горячий язык неторопливо прошёлся по внутренней стороне бедра.       — Ты прекрасна… — прошептал он. — И восхитительна на вкус…       Снейп мягко, но непреклонно развёл её запястья в стороны и прижал их к простыням над головой. Теперь она лежала перед ним полностью открытая, обнажая взору её самое интимное место.       Гермиона только успела заметить, как мужчина склоняется ниже, и в следующее мгновение перед глазами остались только иссиня-чёрные пряди, скрывающие лицо, утонувшее меж её бёдер. Мир мгновенно сжался до одной точки, до одного-единственного ощущения.       Первым накрыло переполняющее, почти невыносимое наслаждение… Горячий язык прошёлся по изнывающей плоти, вызвав судорожную дрожь и заставив её бессознательно выгнуться навстречу. Он ласкал её, проникая всё глубже, настойчиво, словно хотел выпить до дна. Гермиона задохнулась от остроты чувств, и стон вырвался помимо её воли. Это было слишком. Слишком сильно, слишком ярко, почти за гранью того, что может вынести человек. Как она могла жить, не испытывая этого прежде? Теперь же её захлестнула абсолютная, всепоглощающая полнота бытия. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди, лёгкие хватали воздух короткими, жадными глотками, а по коже пробегали горячие волны мурашек, одна за другой, не давая передышки.       Снейп тихо, почти по-звериному урчал от наслаждения, всё глубже погружая язык, смакуя её, слегка прикусывая нежную плоть. Он что-то хрипло шептал, но слова тонули в её стонах и влаге, и она уже не могла их разобрать.       Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что простыни под ней бесстыдно промокли насквозь.       Тепло его прикосновений исчезло внезапно, заставив очнуться. Гермиона с усилием разлепила веки и увидела Снейпа — полностью обнажённого, стоящего на коленях между её раздвинутых бёдер.       Он… был огромен.       Сердце замерло, пропустив удар. Как она сможет вместить в себя такие размеры? Но прежде чем успел оформиться страх, в глубине живота вспыхнуло жгучее, почти болезненное желание.       Она инстинктивно напряглась, но Снейп склонился к её лицу, заключив в пространство своего тела.       — Ты хочешь этого? — его шёпот обжёг кожу горячим дыханием, а пальцы, вцепившиеся в подушку по обе стороны от её головы, едва заметно дрожали от сдерживаемой силы. — Позволишь мне… сделать тебя своей?       — Да… — выдохнула она, почти беззвучно.       Гермиона ощутила, как гладкая, налитая жаром головка медленно скользит по набухшему клитору, движения её были столь нежны и мучительно ласковы, что из каждого нервного окончания будто высеκались яркие, острые искры почти невыносимого наслаждения. Всё её тело напряглось в ожидании. Ощутив усиливающееся давление, она обвила его шею и затаила дыхание.       Глухой, животный стон заставил её врасплох.       — Блять… — хрипло выдохнул он. — Гермиона…       Боль не заставила себя ждать. Острая, жгучая, словно раскалённая сталь, пронзила плоть. Но вскоре к ней примешалась сладкая, тяжёлая наполненность, словно пустота наконец обрела форму. Внутренние мышцы, отзывчивые и напряжённые, сами собой сжались, ощущая каждый дюйм, каждый изгиб его плоти.       Снейп на мгновение замер, позволяя ей привыкнуть, и, скользнув ладонью по её коже, слегка качнулся, вытеснив воздух из лёгких. Боль всё ещё отдавалась глухим эхом, но постепенно уступала место нарастающим волнам наслаждения. Она издавала прерывистые стоны, ощущая глубину проникновения, словно не веря, что всё это происходит наяву.       — Всё хорошо, Гермиона… Дыши… Ты прекрасна… — шептал Снейп на ухо.       Его движения оставались неспешными, и боль постепенно растворялась, уступая место удовольствию. Она хотела, чтобы этот миг длился вечно. Сердце переполнялось эмоциями, и слёзы вновь стекали по щекам.       Снейп хрипло стонал, и его неторопливые, глубокие толчки уносили её прочь — к звездам, к разрывающимся на части галактикам, к рождению новых вселенных…       Внезапно ритм изменился. Руки сомкнулись на её талии крепче, движения стали мощными, резкими, лишёнными прежней сдержанности. Комната откликнулась оглушительным, влажным звуком сочащихся потом тел, смешавшись с прерывистым дыханием и приглушёнными стонами. Его губы и язык не знали покоя, они жгли её губы и грудь, скользили по шее, оставляя по коже трепещущую дорожку жара.       Он тихо шептал её имя, глаза его были закрыты, дыхание сбивалось.       Неожиданно мужчина перевернул её на живот. Его ладони плотно обхватили её ягодицы и звучно шлёпнули.       — Я так и не наказал тебя как следует за кражу моих ингредиентов, — шёпот прозвучат у самого уха, в голосе звенело знакомое до дрожи, тёмное удовлетворение. И прежде чем она смогла что-либо возразить, он двинулся резко и глубоко, вырвав из её горла надрывный, беззвучный крик.       Атмосфера накалилась до предела, став дикой, необузданной. Гермиона полностью находилась во власти мужчины, чьи стоны опьяняли, а руки сжимали с почти жестокой силой. От прежней сдержанности не осталось и следа, и он продолжал вколачиваться в неё мощными и быстрыми толчками.       Снейп обхватил её шею и бёдра, приподняв так, чтобы она встала на колени, и резко вошёл сзади, не ослабляя хватки. Губы обожгли влажную кожу у основания шеи, зубы сжали мочку уха.       — Моя, — прошипел он в такт яростным толчкам. — Моя, Грейнджер.       Её тело, доведённое до предела, едва могло выдержать это. Глубинное напряжение, что копилось в самой сердцевине её существа, наконец прорвалось сокрушительной, всепоглощающей волной. Мир растворился в нескольких невесомых мгновениях, а её голос сорвался в беззвучный крик, перешедший в громкий, надрывный стон. Всё её естество содрогнулось в том, что можно было описать только как оргазм, затмевающий всё, что она знала прежде.       Снейп, с хриплым стоном, завершая череду яростных толчков, приник к её шеи, излившись глубоко внутри, прежде чем рухнуть ей на спину, едва удерживая собственный вес.       Они лежали, слившись воедино, дыша часто и прерывисто, словно каждый вдох ускользал, не успев наполнить лёгкие.       Наконец Северус приподнялся, тяжело выдохнул и откинулся на бок, улёгшись рядом. Его прямые волосы раскинулись по подушке тёмным ореолом, подчёркивающая спокойную, едва уловимую усталость на его лице.       Гермиона была совершенно измотана, всё ещё ощущая на себе отголоски судорожных волн. Она медленно перевернулась и смущённо огляделась. Его комната? Как они сюда попали?       Снейп обвил её рукой, собственнически притянул к себе и закрыл глаза.       — Моя, — хрипло прошептал он ей прямо в ухо.       Это было последнее, что она услышала перед тем, как погрузиться в самый сладкий и безмятежный сон в своей жизни.