Глава 6

Джоан знал, что тишина будет преследовать его до конца жизни – а значит, примерно три дня. Есть много разных видов тишины. Мягкая уютная тишина между друзьями, тишина пустых домов, неловкая тишина, которая наступает, когда учитель задает вопрос, на который ни один ученик в классе не знает ответа, хотя они должны знать, потому что они же читали раздел, разве нет? Он снова зажег свечу и подполз к скелету, одетому в остатки школьной униформы, выцветшей от процесса разложения. Небольшой огонек осветил вышитый символ дортуара Алого лиса. Рид не сбежал – он и не уходил. Череп посмеивался Джоану в лицо, ибо такова цена знания. На его глаза навернулись слезы. Страх. Гнев. Смятение. И тишина. Давящая тишина, которая бывает, когда хочешь кричать, но не можешь. Тишина беспомощно открытого рта и смирения. Тишина, которая душит слова в твоем горле. Он знал, что не должен плакать. У него тут не было воды, и он не мог позволить себе вот так терять ее. А потом будет еще один скелет, держащий череп, словно увлекшись игрой с мячом. – Помогите! – завопил Джоан в тишину.

***

Мориса тошнило от одной только мысли о его последнем задании по латыни. Он учился. Учился усерднее, чем за все свое время обучения, и хотел бросить каждый божий день. Простой перевод отнимал у него часы работы, и он переписывал его так много раз, что мог запросто цитировать длиннющие отрывки из оригинального текста. Редмонд не колеблясь помог бы ему. Нет, он все же колебался бы. После того как Фантомхайв начал совать свое рыло в дела Коула и уничтожил его репутацию, Редмонд больше не смотрел в его сторону. Без возможности объяснить, без возможности попросить прощения. А может, ему повезло. Может, Ардена перевели, потому что он начал докучать префекту Алого лиса. Морис всегда ощущал себя заменой. Заменой, которая не заслуживает знать, что стало причиной исключения Редмонда. – Коул. И тут ученик осознал, что совершенно выпал из реальности прямо на уроке. – Да, сэр? Учитель протянул ему исправленную домашнюю работу. – Это было приемлемо. Продолжай в том же духе. Приемлемо? Приемлемо?! Морис никогда бы не подумал, что слово сдержанной похвалы однажды зазвучит в его ушах как звон победы, но когда учитель сказал это, он чувствовал себя счастливее некуда. Все же был шанс, что он сможет выпуститься. Ему не терпелось поделиться новостью с Харкуртом. Во-первых, потому что никому больше не было дела – а во-вторых, потому что, как бы ни было Коулу неприятно признавать это, именно благодаря младшему ученику его работу сочли приемлемой. Проблема заключалась лишь в том, что в последний раз, когда он видел святого Джо, они разошлись не как друзья. Ни спора, ни обид, вообще никакой причины – во всяком случае, Морис не знал, из-за чего младший вдруг стал вести себя так отстраненно. Конечно, он предположил, что Харкурт девушка, но это была искренняя ошибка и в кои-то веки он не хотел ранить своими словами. Морис потряс головой, словно отгоняя нарастающую тревогу. Через два дня они встретятся в библиотеке, и к тому времени раздражение Джоана по поводу неизвестно чего точно исчезнет. Если у Коула и был какой-то особый талант, это было чтение людей, и он знал, что не в характере младшего было слишком долго держать обиду.

***

Джоан мог бы поклясться, что попал в ад. Он не мог кричать о помощи или плакать, чтобы стало легче. Во рту пересохло, кожа горела огнем в холодных стенах его тюрьмы, голова разрывалась от пульсирующей боли, и пожирающая его ногу боль была единственным, что отвлекало его от чудовищной жажды. Как же ему повезло – немногие успели ознакомиться со своей могилой до того, как умерли. Эта мысль внезапно пришла ему в голову, и он расхохотался, завывая от смеха, пока голос не подвел его и он уже мог только кашлять. Прошли сотни лет. А может, часы. Джоан не осмеливался предположить. Боль в ноге ослабла, или же он просто перестал ее замечать, потому что слишком хотелось пить. Он должен был кому-то сказать. Кому угодно. И этот человек заметил бы, что он пропал, так ведь? Он бы нашел его. Его голова склонилась набок, и взгляд кротких глаз упал на останки Стивена Рида. Он все понял. Конечно, понял. Он был умен и одинок, совсем как Харкурт. У бывшего директора был друг, умерший в ходе Французской революции до того, как сумел сбежать из страны – со многими людьми случилось то же самое. Друг отправил директору кое-что из своих вещей на хранение, готовясь бежать из страны при первой же возможности, а директор спрятал их в том месте, где они могли быть в целости и сохранности. Жаль, но оба они умерли, прежде чем богатство могло оказаться кому-то полезным. Потом появился Стивен – Джоан не хотел больше называть его Ридом. Он не мог упоминать ближайшего друга, которого у него никогда не было, по фамилии. Стивен обнаружил забытое сокровище и рассказал мистеру Крику, доверив ему свою удивительную находку. Так просто, так жестоко и так по-человечески.

***

Джоан был прав – его отсутствие утром заметила миссис Ли и подняла на уши персонал, а во второй половине дня информация просочилась к многочисленным ученикам, которые изъявили желание помочь в его поисках. Большая часть из них, скорее всего, не узнали бы Харкурта, если бы нашли его, но это означало, что в этот день им не придется посещать занятия. Учителя прочесали классные комнаты и спальни, персонал прошелся от подвала через кухню до складов и конюшен, мистер Крик отвечал за библиотеку, так как он знал ее лучше всех, а ученики должны были осмотреть обширную территорию колледжа и даже замерзший водоем, окружающий Лебединую беседку. Морис присоединился к поискам, но он сомневался, что они найдут Джоана снаружи, принимая во внимание его болезнь. У него не было причин где-то бродить – при обычных обстоятельствах он бы поспорил, что младший прятался в библиотеке за толстой книгой, читая всю жизнь напролет. Но мистер Крик сообщил, что Харкурт там не прятался. Никто не мог его найти, словно мальчик просто исчез. До ужаса много людей исчезло в Вестоне с прошлого года, и хоть никто об этом не говорил, Морис чувствовал, что такое не должно происходить, учитывая, насколько дорогим был этот колледж. Вечером он вернулся в лазарет в отчаянной попытке найти хоть какую-то зацепку насчет того, где мог находиться Харкурт. Ничего. Учебники, несколько ручек, карманные часы и дурацкий блокнот, с которым он повсюду таскался, наверное, поздравляя себя с тем, насколько незаметно он это делал. Коул открыл его, рассчитывая найти что-то, что не будет мешаниной из символов, восклицательных знаков и стрелок, указывающих на будто бы случайные части текста. Он знал, что почерк у младшего был аккуратным, почти нечеловеческим в своей четкости, но, возможно, блокнот имел большее значение, чем он предположил, а потому тот скрылся под лацканом его пиджака.

***

– Помогите! Я здесь! Кто-нибудь… Он не хотел думать о жажде. Он не хотел ощущать жажду. Это было единственным, что он ощущал в краткие периоды сознания между приступами беспокойного лихорадочного сна. В его усталых глазах кости Стивена сияли так ярко, так невозможно ярко, настолько, что обжигали. Скелет поднял руку и положил ее поверх руки Джоана в неуклюжей попытке утешить. – Это не займет много времени. – Голос не казался человеческим. Если уж на то пошло, он казался сухим. Сухим, сухим, сухим, ужасно сухим, сухим, как разум Харкурта. – Ты уже слишком слаб. Я продержался пять дней. И что крылось за этими словами? Гордость за то, что он так долго терпел мучения, или сожаление о том, что страдания тянулись пять бесконечных, полных жажды дней? – Тебе было страшно? – прошептал он и облизал губы, сосредоточив взгляд на черепе. – Да, думаю, страх был. Потом жажда. Потом усталость. А потом не было. – Потом не было чего? – Ничего не было. – Надежды нет. – Да.

***

Морис доел ужин, но почти не заметил этого, потому что был слишком занят чтением этого блокнота, который для Харкурта был так важен. – Что делаешь, милашка? – Александр возник позади него как фантом и выхватил дневник из его рук. Коул встал, пытаясь забрать его. – Эй, отдай сейчас же! – Я бы предпочел этого не делать, – парировал ученик повыше, смеясь словно довольный ребенок, наблюдая за попытками Мориса дотянуться до дневника. Он открыл случайную страницу и, держа тетрадь высоко, начал читать вслух насмешливым тоном: – Дорогой дневник, погода хорошая. Сегодня я уже думал о том, каково было бы не быть человеком. Я бы хотел лучше быть птицей и вечно парить в утреннем небе. Это было бы возможно, ‎потому что солнце всегда где-то восходит, но мне бы, наверное, пришлось лететь очень быстро. Коул, я и не знал, что ты поэт! – Александр вновь засмеялся, и все остальные присоединились. Морис толкнул его и использовал секунду замешательства, чтобы выхватить дневник. – Очень весело, Александр, так весело, что почти компенсирует твое лицо. Время замерло. Глаза всех сосредоточились на них, ожидая реакции Александра – в ужасе и в то же время в восторге. Понадобилась лишь секунда, чтобы он схватил Мориса за запястье, загнул его руку за спину и впечатал лицом в стол. Голова Мориса ударилась о полированную поверхность, а лоб перевернул миску с недоеденным картофельным пюре. Поскольку все взрослые были на срочном совещании, ведь они, черт побери, потеряли ученика, никто не вмешивался. Некоторых забавляло происходящее шоу, а большинство учеников просто не хотели навлечь на себя гнев Александра, подвергнув сомнению его действия, не говоря уже о том, чтобы попробовать его остановить. – Возьми свои слова обратно, – прошипел он, его горячее дыхание коснулось уха Коула как что-то, что выползло из-под камня, чтобы доставить неудобств. – Возьми их обратно, кусок дерьма. – Прости, – заскулил бывший фэг. – Я не хотел. – А теперь скажи, что ты кусок дерьма. Он прикусил язык, ощущая, как тепловатая картошка размазывается по его щеке. – Скажи! – Александр скрутил его руку сильнее, так, что точно останется след. Морис закричал, его глаза обожгли слезы. Что-то в нем надломилось. – Я кусок дерьма. Ученик выпустил его из своей хватки, и улыбка расплылась по всему его тупому лицу. – Ну, разве это было так сложно?

***

Было два варианта – хотеть пить в темноте или хотеть пить, глядя на мерцающее пламя его свечи. Никогда еще он не был так одинок, если только не считать Стивена за компанию. – Нет, Рид не считается, – сказал кто-то в углу. – Он мертв и не может быть мертвее. Уж я-то знаю. Джоан застонал и перевел взгляд в сторону такого знакомого голоса. – Редмонд? Что ты здесь делаешь? Старший вышел из тени, он казался лишь наполовину реальным с его поблескивающими волосами. – Меня здесь нет. У тебя галлюцинации от обезвоживания. Он улыбнулся, или, во всяком случае, Харкурту так подумалось – на лице бывшего префекта почему-то не хватало деталей, его черты неподвижны, как солнечный свет на воде. Вода… Джоан попробовал сглотнуть, но не смог. Сильный кашель разорвал его грудную клетку, а затем еще, и еще, и еще, и еще, пока он совершенно не выдохся, свернувшись на полу рядом со Стивеном. – Кто-нибудь, кому ты небезразличен, был бы очень обеспокоен, увидев тебя таким, если такой человек существует. – Что? – Мальчик поднял голову, не в силах сконцентрироваться на словах Эдгара. – Что ты имеешь в виду? – Ну а ты как думал? Ты был заменой Коулу, точно так же, как Коул был заменой Ардену. Для зубрилы ты чересчур наивен, и по этой причине ты застрял здесь. – Эдгар провел рукой по волосам, в этот момент едва напоминая человека. Призрак, видение, фантом, ослепительный и причиняющий боль. Харкурт закрыл глаза, его дыхание стало неровным. Он все еще видел жгучие горячие пятна в темноте за веками, как если бы смотрел прямо на солнце слишком долго. Голова болела, а голос Редмонда пробивался в его изможденный разум как гвоздь с каждым сказанным словом. – Не открывай глаза. Отдохни. Все кончено. А кто такой Джоан, чтобы не слушаться своего префекта?