0.2. Званый ужин

      Авалон о случившемся узнал буквально в тот же день. По пути в Рыжую Лисицу Агнесса заглянула к нему, чтобы поблагодарить за помощь и пожаловаться на Даниэля, который тоже с ними шел; Леружи в компании Артценов перекусили, попили чаю и расстались друзьями, правда, Ричард избегал встречаться взглядом с Авалоном и вообще вел себя довольно сдержанно. Все это Авалон восторженно прокричал Джули в грудь, повиснув на ней следующим же утром, прямо на школьном дворе, перемежая историю признаниями в любви и изъявлениями благодарности. Джули не сходила с места и позволяла ему всласть собой навосхищаться, хотя слышала трель звонка на урок из своего корпуса.       Не каждый день ты становишься чьей-то героиней!       — Джули, ты невероятная, невероятная, невероятная, — все повторял и повторял Авалон.       — И как ты все это провернула? Ребята мне вчера, конечно, рассказали, но я все равно не могу поверить до конца... осознать не могу...       — Это было несложно, — соврала Джули, до сих пор не отошедшая от усталости. — И даже весело! Я со столькими людьми познакомилась... и тебе помогла.       Он заглянул ей в глаза с трепетом и нежностью, пролепетал:       — Теперь нашим еженедельным книжным встречам ничего не грозит!       — И правда, — согласилась она, вспомнив, что за последние две недели почти не открывала книги.       К счастью, воскресная встреча не состоялась, ведь именно в эти выходные ожидался визит трех королей. По словам Авалона — он от счастья стал крайне разговорчив — они планировали прежде всего погулять по городу, показать отцам и мамам любимые местечки, потом поужинать в каком-нибудь ресторане, а потом, как раз в воскресенье, будет дан званый королевский ужин — мероприятие столь же ответственное, сколь и торжественное, на которое нельзя попасть просто так, а если уж тебя позвали, то нельзя отказываться. Джули слушала все эти рассказы и радовалась счастью друга, но оставалась немного пассивной — ей до смерти хотелось, чтобы уже настали выходные, и чтобы она смогла отдохнуть, полежать... почитать.       Но как водится, ее планам пришел конец.       Вернее, поначалу все шло, как надо. В субботу она отказалась вставать с постели и провалялась все утро под одеялом, путешествуя по заснеженным горам странного книжного мира, в котором люди жили под землей, а женщинам не разрешалось принимать никакие решения. Затем, правда, ее отсутствие заметила мама и криками да угрозами заставила все-таки встать и сесть за домашнюю работу и за домашние обязанности, поскольку ее сестра в этот день была на смене в больнице, а обед сам себя не приготовит. Джули роптала, но покорилась.       В воскресенье она решила поступить немного умнее и дальновиднее: утром помыла посуду, чтобы задобрить маму, а затем объявила, что пойдет гулять, намереваясь найти ближайшую лавочку и завалиться на нее с книжкой. Правда, мама каким-то образом раскусила ее нечестные планы и заявила, что на улицу Джули можно максимум на час, а если она собирается мерзнуть в парке, то дело кончится простудой, и это никуда не годится;. Выходить из дома ради одного часа спокойствия Джули не посчитала целесообразным, и потому осталась и была припасена к помощи в распутывании шерстяной пряжи — Адриана собиралась вязать вещи на продажу.       И вот, около двух часов дня, в доме У Виверны раздался звонок в дверь. Поскольку никто из его жительниц не ждала гостей, открывать пошла госпожа Эжени — она умела посылать незваных визитеров куда подальше, неважно, что тем было нужно.       Возвратившись через несколько минут в комнату, где девочки занимались пряжей, она встала, сжав дрожащие руки у груди, ошалело посмотрела на дочерей и произнесла:       — Джули, это за тобой.       — Что? Я никого не жду, — возразила та, и только после до нее дошел смысл такой формулировки. — Госпожа Пурус?..       Эжени развела руками и неопределенно покачала головой; а вместо всяких объяснений в комнате появился Авалон. Джули выронила клубочек.       Авалон предстал в очень необычном амплуа, так что если бы не его серая кожа и скромный рост, Джули могла бы даже не узнать лучшего друга. На нем был шикарный черный костюм, расшитый серебряными нитями; он состоял из длинного кафтана, распахнутого на груди, так что видна была сорочка из тончайшей белой ткани, и брюк с подворотом, благодаря которым фигура мальчика приобретала немного более изящные очертания, чем в прямой школьной форме. На одно плечо был небрежно наброшен плащ, украшенный вышитыми розами с переплетенными стеблями и огромными иглами, с которых стекали капли крови, а поперек груди у него еще и висел тонкий отрез полупрозрачного лунного сукна, на котором закрепили крошечные значки регалий наследного принца. В ушах у него висели серьги, по три с каждой стороны, как полагалось по статусу, а ногти он выкрасил в ярко-белый, тоже следуя старинной дворянской традиции, хотя обычно ни серег, ни лака для ногтей не носил.       — Ого, — выдохнула Джули, обретя дар речи. — Ты и правда... принц.       В подтверждение ее слов на голове Авалона блеснула тонкая, едва заметная диадема из серебра, напоминавшая больше гребешок, чем корону, если не считать трех довольно крупных бриллиантов.       — Такое бывает, когда твой папа — король, а мама — королева, — пошутил Авалон, но тут же снова стал серьезным. — Но я не хвастаться пришел. Джулиана дель Драгон!       Джули почему-то стало ужасно страшно.       — Лони?..       — Я пришел передать тебе официальное приглашение от моего дяди, короля Бальтазара! — торжественно произнес он; Адриана и Эжени в шоке раскрыли рты. — Он приглашает тебя к своему столу, на званый ужин! Официально! Как взрослую!       — Ой, — ответила Джули. — Хм.       — Не надо пугаться, — Авалон замахал руками. — Извини, я перегнул палку? Это просто семейный ужин.       — С королем, — упавшим голосом добавила Джули.       — С тремя королями — ну и что? Ты же пойдешь туда как моя подруга. Как моя лучшая подруга. Как наша общая спасительница...       Неужели кто-то рассказал королям о том, что произошло?       — Лилит, — Авалон прочел вопрос в ее лице.       — А...       — Потому что если хочешь, чтобы о чем-то узнала вся семья, расскажи об этом Лилит. Она всегда все сразу выкладывает.              — Но...       — Не волнуйся. Разговор вышел... жарким, но Агнесса была рядом, была цела и жива, и это Мельхиора успокоило. Она перевела фокус со случившегося на то, какая ты восхитительная, храбрая и умная, и теперь родители восхищены и хотят с тобой познакомиться. Поэтому я здесь. Поэтому ты приглашена.       Эжени и Адриана странно переглянулись; Джули подумала, что тоже бы с кем-нибудь переглянулась, если бы на ее глазах состоялся вот такой диалог. А еще не получалось избавиться от ощущения, что Лилит перечеркнула все ее старания — какой смысл был загонять себя в поисках огненной принцессы, если в итоге факт ее побега все равно вскрылся? Пусть бы вся королевская рать ее разыскивала, а не Джулиана...       — У меня нет ни одного платья, — промямлила она, надеясь, что это поможет отвязаться от приглашения.       — Нестрашно, тебе и в брюках будут рады.       Она кисло улыбнулась, но тут вмешалась Эжени:       — Никаких брюк! Ни за что! Возьмешь что-нибудь из моих нарядов.       Она взяла дочь за плечи и подняла, поставила на ноги; Джули чувствовала себя деревянной куклой, оказавшейся в руках не очень доброй хозяйки.       Похоже, надо смириться.              — Пятнадцать минут, — попросила она у Авалона, но Эжени вдруг разозлилась:       — Никаких пятнадцати минут! Приличной женщине на сборы нужен как минимум час!       — Но госпожа Пурус...       — Все в порядке, ужин в шесть, это же ужин, — улыбался Авалон. — Мне мама тоже сказала: "Поезжай заранее, приличной женщине на сборы..."       Адриана пружинисто вскочила со своего кресла, рассыпав клубки шерсти по полу, и Джули сразу поняла, что сейчас что-то будет.       — Могу я тоже пойти? — спросила Адриана, и Эжени испуганно ахнула, потому что, видимо, это было ужасно грубо — вот так вот самовольно попроситься на королевское мероприятие.       Авалон стушевался, побледнел и мелко задышал.       — Я бы с радостью, Андрея, — занервничав, он даже перепутал имя, и такой удар Адриане было бы невыносимо трудно снести. — Я ведь совсем не против! Правда такое приглашение может сделать только король. И даже не мой папа, только король Бальтазар, дядя Бальтазар, я никак не могу...              Она смерила его ледяным, хищным взглядом, затем так же жестко посмотрела на Джули, будто готовясь наброситься на нее и перегрызть сестре горло, а потом уселась обратно в кресло, скрестила руки на груди и отвернулась лицом к стене. Несколько мгновений в комнате было тихо, душно и жутко, только оглушительно тикали старые напольные часы, подпиравшие потолок.       — Адри, — мягко заговорила Джули, — послушай, я бы с радостью поменялась с тобой местами. Мне совсем не хочется никуда идти.       И это было правдой — Джули не чувствовала в себе никакого желания рядиться, маловаться, а затем еще и изображать из себя приличную девушку из высшего общества перед лицами Моранских королей. Она дружила с их принцем только потому, что самой принцевости в нем было не так уж много, он не наряжался, редко хвастался богатством и не воображал; и наличие у него в анамнезе папы-короля было скорее проблемой, не очень приятным фактом, о котором в лучшие дни удавалось забыть, а в худшие приходилось игнорировать. Но мама явно дала понять, что отказаться не даст — ее руки на плечах впились в кости слишком красноречиво.              — Все только потому, что ты подружилась с принцем, — фыркнула завистливо Адриана, раздирая ногтями обивку кресла. — Все только поэтому!       — И вовсе не поэтому! — воскликнул Авалон, явно хотел уже выложить всю историю, но наткнулся на испуганные глаза Джули и передумал. — Совсем не поэтому...       Джули от всей этой сцены стало ужасно неловко; плохо, что Лони стал свидетелем семейной ссоры, отвратительно, что Адриана решила проявить характер именно в такой момент; и что теперь в Морани будут думать об их несчастной матери, не сумевшей воспитать обеих дочерей...       — Ничто не мешало тебе тоже подружиться с принцем, — прохладно произнесла Эжени, хотя обычно ее слова, обращенные к младшей из сестер, всегда бывали политы медом и присыпаны сахаром. — Если в этой области твоя сестра оказалась успешнее, то нужно не губы дуть, а браться за дело. А сейчас прошу нас простить, — Эжени повела Джули в свою спальню, не отпуская ее плеч. — Мы постараемся справиться как можно скорее.       И на памяти Джули это был первый раз, когда мать в споре с Адрианой заняла ее сторону.       В полутемной и пыльной спальне пахло мамой и крахмалом, которым она поливала все, от простыней до воротников. Из-под большой мягкой кровати с башенками был извлечен сундук, тяжелый, кованый, проржавевший местами, но до сих пор довольно красивый, и нетвердый осенний свет, проникавший внутрь через маленькое окошко, играл на кованых украшениях крышки.       Прежде Джули была уверена, что у ее матери есть только два платья, но оказалось, что под кроватью она прятала сундуки с удивительными вещами; оттуда поглядывали сияющие бриллианты и чистой воды изумруды, а когда Эжени запустила внутрь руки, послышались шорохи шелка и хруст стоячего подъюбника.       — Ничего себе, — пробормотала Джули, стоя у матери над душой. — Если у нас есть все это, почему мы живем так бедно?       Эжени прямо-таки убила ее взглядом, и в комнате лишь потому тут же не начался пожар, что на улице было уже достаточно холодно и влажно.       — Я не стану продавать семейные реликвии, — как змея прошипела Эжени. — Я и так слишком многое продала ради вас, дети!       — Я совсем не то имела в виду, госпожа Пурус, — сбивчиво оправдывалась Джули. — Я имела в виду: откуда столько?       — Я тоже когда-то была молодой и красивой, — отмахнулась та. — У меня были женихи, поклонники и их подарки.       Однако же она сказала "семейные реликвии", разве нет?       Прежде Джули старалась о том не задумываться, но в тот день, стоя в серой полутьме спальни матери, в ее голове невыносимо явственно раздался самый насущный на свете вопрос: почему у нее с сестрой и у их родной мамы были разные фамилии? Причем фамилия Пурус — это не просто слово; Пурусы были старинным дворянским родом, владевшим небольшими угодьями в империи Элементов, на другом берегу моря. При подготовке к монархическому диктанту Джули видела изображение престарелого графа Пурус; у этого мужчины было маленькое, сухое и красное лицо, уставший взгляд и длинные седые патлы, висевшие вокруг внушительной лысины, а в наследниках стояло какое-то мужское имя; Эжени нигде не упоминалась. Джули тогда подумала, что, возможно, ее мама понесла дочерей от графа — лучше от наследника, чем от человека с портрета — не выдержала позора и сбежала куда подальше, в Слепой Дракон; но почему тогда она решила взять себе фамилию любовника, а дочерей назвать непонятно как? Что вообще это за имя, дель Драгон?       Фанатики драконьего бога, сказал Цук-Саби.       — Вот, это тебе идеально подойдет, — Эжени достала из сундука длинное платье из светло-бежевой ткани, с нашитыми на юбку рядами дорогих кружев. — Бедра у тебя очень узкие — я хочу сказать, пока что довольно узкие — но все равно должно сесть. Попробуй.       Ткань скользила по пальцам Джули, словно родниковая вода.       У платья были лямки, украшенные таким же кружевом, но все равно оно повисло на ее груди некрасивым хомутом, ведь предполагалось, что носить его будет девушка с более выдающимися формами; однако не успела Джули даже осознать это, как мама уже подбежала к ней с иглой в руках и светлыми нитками подшила лямки сзади, заставив непослушный лиф прикрыть все то, что он должен прикрывать. В бедрах правда было слишком свободно, но мягкие слои ткани, в принципе, делали этот изъян чуть менее заметным; долгие годы, проведенные в сундуке подпортили цвет ткани, сделав ее слегка сероватой, и кружева на ее фоне смотрелись слишком уже белыми, но всегда можно сказать, что так задумано швеей.       Эжени спрятала плечи дочери в предмет гардероба, напоминавший кофту на пуговицах, только длиной по талию и расшитый жемчужинами, после чего схватилась за свою косметичку, но тут же передумала.       — Нет, нет, тебе не подойдет моя пудра, — бормотала она. — Ты слишком... я слишком светлокожая.       В самом деле, смуглая кожа могла достаться сестрам разве что от отца; ну а Джули была просто рада, что эта особенность уберегла ее от встречи с ненавистной пудрой. К сожалению, румяна, тени и тушь для ресниц пришлось все же вытерпеть, но зато, взглянув на свое отражение в зеркале, она вдруг обнаружила, что перед ней красавица, и что светлое платье и жемчужная кофточка ей очень даже идут.       Госпожа Пурус вставила ей в ушки свои сережки с маленькими белыми жемчужинками и любовно взглянула на дочь.       — Ты прекрасна, — нежно сказала она, приглаживая сухой рукой топорщащиеся волосы дочери. — Настоящая принцесса.       — Вся в вас, госпожа Эжени.       Мама улыбнулась на это, но Джули вдруг почудилось, что в ее глазах была какая-то боль.       Выйдя в гостиную, они обнаружили, что Авалон и Адриана куда-то пропали, и Джули уже успела надумать себе всякого; но оказалось, что они просто перебрались на кухню, где сидели в тяжелом молчании и пили чай.       — Адриана предложила мне перекусить, — поделился Авалон, особенно выделив имя, которое на этот раз не перепутал. — Но я решил не портить аппетит перед ужином. А ты, Джули, ты выглядишь просто потрясающе.       — Давайте без лести, ваше Высочество, — спокойно и честно попросила Джули. Авалон хихикнул:       — Да нет, ну я честно! Я тебя никогда такой не видел.       — И больше никогда не увидишь, — пообещала Джули, но все же взглянула на свое отражение в окне, за которым уже начинался вечер.       — Я желаю тебе хорошо повеселиться, — сказала ей Адриана на прощание, ровным, спокойным и как будто даже искренним тоном. — И прости за ту сцену, я была неправа.       Действительно ли она осознала свою неправоту? Едва ли, это было бы не совсем в характере Адрианы; но Джули ужасно хотелось верить в искренность этих прощальных слов.              Пузатая карета с изображениями роз поджидала их у порога; кучер дремал, засунув руки под мышки и уронив вперед голову, но стоило скрипнуть двери в дом У Виверны, как он встрепенулся, выпрямился и сразу же показался Джули абсолютно бодрым. Тоже чудеса.       Внутри все ощущалось каким-то торжественным и чужеродным, хотя Джули и пользовалась каретой Авалона уже несколько раз. И даже сам город предстал перед ней в несколько незнакомом, новом амплуа; на его теле радостно сияли глаза освещенных электрическими лампами окон, прохожие неспешно прогуливались, под ручку, за ручку, с питомцами, в одиночестве, и воскресенье сделало их движения и жесты особенно размеренными, а вечер сгладил неровности на лицах, справившись лучше всякого тонального крема. Несмотря на холод, до сих пор еще стояли веранды у некоторых ресторанчиков, и там сидели посетители, смеясь, улыбаясь друг другу, любуясь дисками планет на небосводе; а по небу, потемневшему и оттого особенно глубокому, плыли пятна небесных куполов, почти растворявшихся в темноте. Розовый город приоделся в темно-синее одеяние и торжественно дожидался ночи.       — У тебя глаза блестят.       Джули улыбнулась Авалону и пошутила:       — О, я просто плачу от восторга!       — Тебе так не терпится увидеть моих дядь?       — Мне просто кажется, что день сегодня необыкновенный, — она сжала в пальцах юбку, ощущая колкость кружева и мягкость старой ткани.       — Никогда со мной такого не бывало...       На воротах, через которые она уже сто раз входила в квартал Богачей, сегодня обнаружилось знамя, которого раньше там не вывешивали, и даже в темноте сумерек она смогла разглядеть изображенные на них розы. Сразу за воротами стояло два стражника с внушительными мечами и суровыми лицами; они приказали карете остановиться и заглянули внутрь, как будто бы наличия кучи роз на корпусе не хватало для идентификации, и пришлось Авалону показать семейные ордена, прикрепленные к сукну на его груди, а то иначе его бы в собственный дом не пропустили. Надо понимать — в квартале находились короли, а это означает особый режим безопасности. Даже на улицах то тут, то там попадались стражники, созванные сюда со всего города; поверх обычных своих мундиров, черных и с нашивками на рукавах, сегодня они надели накидки с вышитыми розами. Розы, розы, розы.       — Угадаю с одного раза, какой цветок ты ненавидишь, — пошутила Джули, выглядывая из окна.       Авалон решил поддержать шутку:       — И какой же?       — Ромашки.       Оба рассмеялись, и карета остановилась, словно смеяться в ней было строго запрещено, а Авалон вдруг добавил:       — Но я правда не люблю ромашки... меня в детстве слишком часто поили чаем из них.       А Джули хоть и услышала его, но почти не поняла — волнение захлестнуло ее с головой.       Перед дамами, державшими на головах свод портика, стояли четыре стражника, подобных которым Джули прежде никогда не видела: мундиры на них были темно-синие, с двумя рядами золотых пуговиц на груди и стоячим воротничком, перехваченные тонкими белыми поясками на талии, сапоги — блестящие и лакированные, с пряжками на щегольских каблучках, но между этими красивыми мундирами и этими сапогами вместо брюк были шаровары, такие широкие и объемные, что даже ходить в них с виду должно было быть сложновато. Похоже, в униформе королевской стражи интересным образом смешались традиции, пришедшие из далеких инопланетных культур, и те, что существовали в Морани в прежние времена.       Стражники при виде принца притопнули каблуками и склонили головы, и в темноте Джули разглядела, что их кожа была темно-зеленой; Авалон, очевидно, привыкший к виду униформы, взял подругу за руку и уверенно потянул внутрь.       Знакомый ей дом украсили по случаю такого события: под потолком висели гирлянды из бумажных и шелковых роз, на стены вывесили старинные гобелены, обычно спрятанные в местах, где их не смогли бы найти воры и насекомые, ковры на полу явно вычистили и намыли, как и сами напольные плиты; а еще вокруг суетилось такое количество слуг, как будто все сколь-нибудь богатые дома Слепого Дракона одолжили на этот день весь свой штат моранскому королю.       — Лони, а почему вечеринка вообще проходит у тебя, а не у Кимберли? — спросила Джули по пути.       — Потому что у нас дом самый большой, — ответил Авалон. — И не называй это "вечеринкой", пожалуйста, это званый ужин.       Их путь пролегал в столовую; Джули пока еще ни разу не была в этой комнате, поскольку во время ее визитов Авалон просил накрывать стол в библиотеке или гостиной, а столовую, по его словам, было слишком дорого освещать и отапливать. Джули туда и не рвалась; да и сегодня, остановившись у высоких двустворчатых дверей цвета слоновой кости и с неприличной позолотой, она почувствовала отчетливое желание забраться под кровать мамы и больше никогда оттуда не выглядывать.       — Как представить вашу спутницу, ваше Высочество? — поинтересовался у Авалона зеленокожий слуга, стоявший у этих дверей.       — Юмено дель Драгон, — ответил тот, и Джули испуганно поправила его:       — Я — мено дель Драгон, если можно.       А после подумала, что, возможно, не стоило подавать голос, раз уж говорил принц, но уже ничего нельзя было изменить.       Слуга не изменился в лице, спокойно отворил дверь, заглянув в комнату, залитую ослепительным сиянием электрических ламп, и провозгласил очень торжественно:       — Принц Авалон Леруж в сопровождении юмено дель Драгон!       Ну, значит волноваться не о чем: этот человек даже не слушал, что там говорит спутница принца.       Авалон вошел первым, ведя Джули за собой. Свет в столовой действительно был таким ярким, что от него немедленно заслезились глаза: под потолок впихнули целых шесть электрических люстр, вдобавок еще и увешанных хрусталем, отчего лампы не только дарили свет, но и заполняли комнату миллионом маленьких режущих глаз радуг. К счастью, Авалон вел ее за руку, так что дезориентация не была так сильно заметна; он подвел ее, очевидно, к столу, усадил, скорее всего, на стул, и сам сел рядом. Должна ли она что-то сказать? Представиться королю? Сделать реверанс, книксен или какие там еще на свете есть подобные проявления вежливости? В книжках она тысячу раз читала о том, как вести себя в присутствии правителя, но встречу с реальным монархом, да еще и в подобной обстановке, никогда себе даже в голове не рисовала.       Проморгавшись и немного привыкнув к свету, Джули решила все-таки осмотреться, и обнаружила перед собой круглый стол, застеленный белоснежной скатертью, и целый ряд белых стульев с мягкой обивкой, занятых членами королевской семьи. Похоже, она была единственной гостьей здесь, и это осознание немедленно заставило ее так сильно испугаться, что даже задрожали коленки.       Краем глаза она заметила легкое движение в стороне; повернув голову, Джули увидела Агнессу, облаченную в воздушное красное платье, и с некоторым промедлением осознала, что та улыбалась во весь рот и махала ей приветливо рукой, несколько активнее и размашистее, чем стоило за столом. И все сразу же стало привычным и нормальным, и что-либо тут же перестало волновать Джули; ведь ей были рады.       Черная кожа блестела от косметики и пота, оранжевые волосы завитыми прядями ложились на шею и плечи, на голове поблескивала корона, на руках звенели браслеты, а белые ногти притягивали взгляд к изящным кистям — Агнесса Леруж была прекрасна, как само пламя.       — Так вот, значит, какая ты, — произнес мягкий мужской голос с противоположной стороны стола. — Джулиана дель Драгон.       — Я люблю, когда меня называют Джули.       Там сидел мужчина, прямо напротив нее, и даже если бы Джули не видела его портрет как минимум раз в неделю, то все равно распознала бы короля Морани, ведь он носил на голове корону, усыпанную изумрудами и сапфирами, как яблоня яблоками. Он сидел прямо, даже немного скованно, по широким плечам спускалась волнами васильковая мантия, обитая чьей-то серой шерстью, руки с белыми ногтями покоились на столе, шарфик поперек груди был так усыпан орденами, что самой ткани даже видно не было, а некоторые ордена пришлось прикрепить и на темный кафтан, шитый золотом. Глаза и волосы у него были голубые-голубые, как горные озера, а кожа — белая, словно снег; и от всей его фигуры как будто веяло холодом, стужей, метелью и зимой, и мягкий голос как будто совсем не шел к этому строгому лицу.       — Хорошо, Джули. Меня зовут Бальтазар Леруж, — приветливо произнес он. — Я — первый из трех королей Морани.       — А я знаю, — отозвалась она. — Ваш портрет висит в кабинете географии на очень видном месте.       — В самом деле? — ничуть не удивился он. — Ну, с видным местом это, конечно, немного перебор, но в остальном, приятно.       — Все же Морань — крупнейший союзник Слепого Дракона на политическом поприще, — с умным видом произнесла Джули. Бальтазар сохранил свое холодное выражение лица, но вот его сосед, сидевший по правую руку от короля, через одно место, не выдержал и хрюкнул от смеха.       Джули недовольно взглянула в ту сторону, и сразу же поняла, что это был отец Агнессы и Даниэля.       У этого неимоверно тучного мужчины были кроваво-красные волосы и голубые глаза, очень похожие на глаза его старшего брата. Благодаря большому животу и широким плечам, места на шарфике для орденов у него было больше, и между отдельными значками даже можно было разглядеть угольно-черный цвет материала; лицо у него было насмешливое, но тоже доброе, и пусть он и потешался с попыток Джули сойти за свою в высшем обществе, прозрачные его глаза все еще казались довольно дружелюбными.       — А это Мельхиор, второй король Морани, — с едва заметным вздохом произнес Бальтазар. — Он смеется над вчерашним анекдотом.       — О да, над анекдотом, — согласился Мельхиор и засмеялся еще откровеннее, как будто нарочно давая понять, что анекдоты тут ни при чем. Бальтазар смерил младшего брата строгим взглядом, тот в ответ надул щеки и поиграл бровями; и тут засмеялась уже сама Джули, почему-то увидев в этой молчаливой перепалке между братьями себя и Адриану.       Оба уставились на нее, явно сконфуженные ее веселостью, а Джули еще и махнула им рукой, как будто отгоняя мошек — такое обращение явно не было привычным делом для королей.       — Лони не обманул, ты очень храбрая, — добавил третий мужчина, сидевший в стороне от братьев, но очень близко к гостье, и Джули без труда догадалась, что с ней заговорил третий из королей — Тристан.       Из всех братьев он выглядел наиболее похожим на портрет из класса географии; со времен, когда картины были написаны, прошло не менее десяти лет, и эти годы состарили старших братьев, добавили им морщин в уголках глаз, а Мельхиору еще и килограммов. Тристан же как будто позировал вчера, ну в крайнем случае на прошлой неделе; он остался такой же красивый, юный, с задорными черными глазками, прищур которых она нередко замечала у его сына, с красивыми блестящими черными волосами, передавшимися дочери, и очень острым подбородком, придававшим его чертам нечто неуловимо-феминное, но очень притягательное.       — Я ничего такого не сделала, — скромничала Джули, хотя восхищение Тристана заставило и ее все-таки поверить, что она совершила нечто экстраординарное.       — Ну а вообще, — снова заговорил Мельхиор, — почему ты решила влезть в наши семейные дела?       Кровь отлила от лица Джули, спина похолодела.       — Я... я никуда не влезала! — воскликнула она восхищенно. — Просто Лони! Лони, он мой друг! Я помогала другу! Его вся ситуация очень пугала и нервировала, и...       Король Тристан ненавязчиво коснулся ее запястья — у него была теплая, узкая ладонь с немного узловатыми худыми пальцами; а король Бальтазар поднял руки в жесте капитуляции.       — Прости Мельхиора, он у нас чемпион по неудачным формулировкам, — произнес Бальтазар очень мягко. — Он ничего плохого не имел в виду. Как-то раз мы сидели на ужине у эльфийского князя Бериллия Аю, и Мельхиор вдруг сказал: "как по мне, так острые уши — верх дурного вкуса". А князь-то эльфийский, ты сама понимаешь, я чуть не умер от ужаса в тот момент. А оказалось, что он имел в виду, что свиные уши, которые нам подали на закуску, не очень вкусные.       Джули сильнее ужаснулась употреблению такой дряни, как чьи-то уши, в пищу, чем всей неловкой ситуации, и добавила, уже вслух и очень обиженно:       — Какое неудачное качество для короля.       — Именно поэтому мы даем держать слово Бальтазару, — дружелюбно улыбнулся Тристан и отпустил ее руку, сочтя, что девочка достаточно успокоилась.       — А я ничего такого не говорил, — добавил Мельхиор. — Я вообще хотел спросить, почему ты сдружилась именно с Авалоном, хотя Даниэль и Кимберли твои одноклассники.       Она стрельнула взглядом в Даниэля; тот сидел по правую руку от отца, с прямой спиной, как будто проглотил жердь, непроницаемым лицом и возбужденно блестевшими глазами, и, похоже, даже дышать слишком громко боялся. Джули он как будто вовсе и не заметил, и вообще его лицо казалось таким спокойным и равнодушным, что Даниэль сам на себя не походил. Слишком боялся отца? Странно, но при личном знакомстве пламенный Мельхиор напоминал скорее досадную помеху, чем настоящую опасность.       — Мы с Лони сдружились на почве общих интересов, — пояснила она, разглядывая три маленьких ордена, украшавших грудь Даниэля, и темно-алый его костюм.       — Что это за интересы такие, которые есть у Авалона, и которых нет у этого вот юноши?       — Книжки.       — А, — Мельхиор как будто слегка расстроился. — Ну тогда да. Этого у Даниэля точно нет.       И Джули ясно представила, как Даниэль вскакивает, закатывает истерику и начинает махать кулаками или хотя бы переглядывается с Джули, но его глаза так и не двинулись, кажется, даже моргал он через раз. Странно ли это? Да нет! На его месте Джули бы тоже сидела ниже травы и тише воды. Это она просто не сказала Мельхиору всей правды о его сынке, просто чтобы не спровоцировать семейную ссору; на самом-то деле у нее ого-го сколько причин не дружить с этим парнем!       Кимберли, конечно, другое дело; но в ее сторону Джули старалась не смотреть, боясь, что лицо выдаст какую-нибудь неподходящую эмоцию и подарит Леружам слишком благодатную почву для разных там сплетен.       — Джули, — мягко обратился к ней Авалон. — Кушай.       Изобилие еды на столе было просто великолепное, но от этого великолепия Джули слишком терялась и не знала, за какой кусок взяться в первую очередь. Авалон, видимо, заметил ее растерянность и взял на себя право поухаживать за дамой; на широкой опаловой тарелке перед ней появилось несколько маленьких бутербродов с разными видами паштета, какая-то булочка с начинкой, экзотический плод с толстой темно-зеленой кожурой и небольшой кусок пирога, наполненного чем-то рыбным, что по виду никак не удавалось определить, а взгляд Авалона подсказал ей, что лучше не спрашивать, что же там запекли.       — Джули, — снова обратился к ней Бальтазар, — ты ведь не из Слепого Дракона?       Она замерла, не успев толком прожевать кусочек бутерброда со сладковатым птичьим паштетом и кусочками карамелизированного лука сверху; вопрос показался ей несколько неуместным.       — Я... выросла в Слепом Драконе, — проглотив еду, произнесла она. — Но моя семья действительно сюда переехала из Элементов... Почему вы вдруг?..       Если он обратил внимание на цвет ее кожи, то это было не очень вежливо, ведь в его семье были члены с самыми разными ее оттенками; могли ли ее выдать акцент или повадки? Или незнание этикета? Или восхищение паштетом и луком?..       — Извини, если вопрос прозвучал некорректно. Просто когда я услышал твое имя впервые, я сразу почувствовал, как будто уже встречал кого-то с фамилией "дель Драгон" прежде, но никак не могу вспомнить, кто же это был, — пояснил он задумчиво. — Дель Драгон, дель Драгон... Ты не помнишь? — обратился он к красивой женщине, сидевшей рядом с ним, но та задумчиво покачала головой, а Джули почему-то постеснялась рассмотреть королеву Морани как следует.       — Дель Драгон, — задумчиво повторил за братом Тристан. — Балти, а нет ли в академии Архимагии преподавателя с такой фамилией?       — Нет, преподавателя я бы не вспомнил, — отмахнулся Бальтазар. — Я из всех там помню только двух девиц семейства Магика. Дель Драгон...       — Может, вы обо мне и слышали? — предположила Джули. — Где-то в разговорах? Я с вашей дочерью с первого класса вместе учусь.       Кимберли была совсем рядом, поверни голову — и увидишь; но Джули до смерти боялась повернуть.       — Может быть, — согласился Бальтазар, ведь такой вариант звучал вполне правдоподобно. — А что твой отец? Чем он занимается?       — Не знаю, — мрачно ответила Джули, вонзая вилку в загадочный пирог. — Если встречу его когда-нибудь, то обязательно спрошу.       — Ох.       — Да ничего, вы же не в курсе. У меня только мама. Есть еще младшая сестра, но ее имя вряд ли сильно на слуху.       — Что ж, — неопределённо отозвался Бальтазар. — Ничего. Возможно, я вообще что-то с чем-то перепутал.       Джули согласно кивнула и все-таки попробовала загадочный пирог. Вкус оказался восхитительный, свежий и немного рыбный, как летний день; тесто было очень мягким и воздушным, тоже выше всяких похвал, и был бы это в целом самый замечательный на свете пирог, если бы ее зубы вдруг не ударились обо что-то твердое, чудом не расколовшись.       Джули вздрогнула, замерла, осмотрелась, проверяя, заметил ли кто-то из Леружей случившееся — но к счастью, все они оказались своевременно увлечены разговором. Она подтянула к себе салфетку и осторожно выплюнула не до конца пережеванное содержимое; рука Авалона протянула ей стакан воды. Ну конечно. Наивно было думать, что он мог не заметить!              — Лони...       — Что-то не так? — участливо спросил он. — Тебе не понравился пирог?       — Он великолепен, — она осторожно взглянула на содержимое салфетки. — Просто...       Кольцо с розовым камнем блеснуло на ладони, окруженное начинкой пирога, но само совершенно чистое.       — Ах!       — Ах! — Авалон тоже увидел это и испуганно отшатнулся от подруги. — Ты его во рту носила, что ли?       — Да я что, корова, по-твоему? — возмутилась Джули. — Я выкинула его! В тот день! В море!       — В море?..       Все Леружи забыли о своих разговорах и теперь с интересом наблюдали за этим диалогом.       — Что с тобой? — ласково спросил Тристан. — Тебе что-то не понравилось?       — Тут кольцо, — отозвалась она. — Кольцо в пироге.       — Повар уронил? — перепугался король. — Ох, мне ужасно жаль, мы его непременно накажем...       — Да нет! Это мое кольцо.       — Твое кольцо в нашей еде?       Ножки тяжелого стула скрипнули об пол; король Бальтазар поднялся во весь свой могучий рост, уверенной, быстрой походкой обошел стол, шурша подолом прелестной мантии, остановился возле до смерти перепуганной Джули, дав почувствовать, что воздух вокруг него и правда холодел; и без малейшей тени брезгливости взглянул на ее салфетку. Джули от ужаса не додумалась даже отделить кольцо от всего неприятного; Авалон тоже напрягся, и это напугало ее еще сильнее.       — Откуда у тебя это кольцо? — строго спросил Бальтазар.       У Джули задрожали губы.       — Мне его... дал... — перепуганная, она даже забыла, как кольцо оказалось в ее руках. — Мне его дал...       Бальтазар смягчился, заметив ее ужас, опустил тяжелую худую руку на ее плечо:       — Не бойся, все хорошо, не переживай.       Но его прикосновение обожгло холодом — как будто рука была сделана из самого холодного на свете льда.       — Ох, прости, прости, — он быстро отпустил ее плечо. — Джули, послушай. Все хорошо. Тебе нечего бояться. Просто скажи мне: откуда это кольцо?       — Ко мне подошел парень, — пролепетала она мертвым голосом, словно маленький ребенок, рассказывавший о ночном кошмаре. — Незнакомый мне парень. Это было еще на Осеннем празднике. Он передал мне кольцо, а потом исчез...       Бальтазар внимательно выслушал ее, и с каждым последующим словом его лицо становилось все серее и серее, так что в конце концов даже Тристан вскочил со своего места и подставил брату стул — но тот остался стоять.       — Ясно. Вот значит как, — не своим голосом произнес Бальтазар, но после посмотрел на Джули, сделал глубокий вдох и овладел собой достаточно, чтобы заговорить спокойнее. — Ты уже надевала кольцо?       — Нет! Ни разу! Я выкинула его в море!       — Зачем ты это сделала?       — Оно меня пугало! Оно страшное. Я уже дважды пыталась от него избавиться, и всякий раз оно снова оказывалось в моих руках...       Король пришел в себя достаточно, чтобы даже улыбнуться.       — Если ты хочешь избавиться от этой проклятой вещицы, я с радостью тебе помогу, — произнес он почти ласково. — Отдай мне кольцо.       Наверное, стоило бы озаботиться простым вопросом: а зачем королю Морани понадобилось ее колечко? Что в нем за ценность? Какая сила? Но Джули все это не волновало; на самом деле, она была даже рада возможности избавиться от кольца, на этот раз — наверняка.       И положила его на раскрытую ладонь Бальтазара, предварительно тщательно протерев.       — Что это, Балти? — спросил Тристан на первый взгляд совершенно спокойно, но где-то на глубине его интонации проскальзывало волнение.       — Это то самое? Амадея?..              Кольцо на ладони Бальтазара покрылось инеем; затем на металле показалась тонкая ледяная корка, которая росла с каждым мгновением, слой льда накладывался на предыдущий, и вот уже невозможно было разглядеть, что в центре этой льдинки находилось, а в следующую секунду в руках короля оказался довольно внушительный кусок льда, размером с человеческую голову, и уже никто не смог бы с уверенностью сказать, что там внутри вообще что-то спрятано.       — Я напишу отцу об этом, посмотрим, что он скажет, — загадочно ответил брату Бальтазар, а после отечески улыбнулся Джули. — Ты знаешь, чем известен род Леружей?              — Глазами, — ответила она, заглядывая в абсолютно голубые, Сейбоновские глаза Бальтазара. Тот кивнул, но добавил:              — А еще магией. Только членам нашей семьи доступно очень древнее и очень мощное магическое искусство: магия льда. Не все члены его наследуют, есть среди нас и владельцы других магических даров. Но главное вот что: наша ледяная магия создает лед нерушимый, нетающий и сверхпрочный. Даже дворец Верхней Морани частично построен из этого льда. Представляешь?              — Представляю, — кивнула она. — И вы намекаете на то, что из этой ледяной глыбы кольцо уже "выбраться" не сможет.              — Верно, — кивнул он. — Это кольцо останется у меня, пока я не решу, что делать.              И Джули это полностью устраивало; более того, где-то в глубине души она мечтала, чтобы король так никогда и не принял никакого решения на этот счет, и таким образом избавил ее от новых встреч с проклятой вещицей.