0.3. Тени прошлого

      Сегодняшний король Бальтазар очень мало походил на того царственного и красивого мужчину, которого Джули видела вечером званого ужина. Куда-то делись горделивая осанка и высокомерный взгляд; хотя король все еще двигался очень грациозно и высоко задирал подбородок, как полагается монарху, но теперь он почему-то казался совсем молодым, простым и свойским парнем, особенно после того, как снял куртку и остался только в скучнейшем сереньком пиджачке поверх свитера.       — Я хотел с тобой поговорить, — заметил он и выронил куртку на пол. — Ой. Забыл, что здесь нет слуг.       Джули поколебалась, не зная, как повести себя, чтобы не лишиться достоинства, но потом подумала, что этот дядя — все-таки король, и побежала помочь. Куртка была тяжелая, мокрая, ледяная, и прикосновение к ней всколыхнуло что-то, спрятанное глубоко в душе, но пока еще сама владелица этой души не понимала, в чем же дело.       Бальтазар внимательно осмотрелся, а после повернулся к Джули с виноватым лицом:       — Слушай. Сегодня утром я узнал, что каким-то непостижимым образом твое кольцо пропало из дворца.       — А, — Джули сунула руку в карман штанов и вынула припрятанное там кольцо, — да, вот оно.       Бальтазар, кажется, лишился дара речи и несколько долгих минут стоял с открытым ртом, а Джули как-то не решалась нарушить молчание.       Наконец, он все-таки смог взять себя в руки и произнес:       — Охренеть.       И Джули закусила губу, чтобы не расхохотаться: никогда в жизни не думала, что услышит такое словцо от короля.       — Я думал, что с ума сойду, — признался Бальтазар в приступе неуместной и неудержимой искренности. — Мой лед нерушим! У меня из него построена половина дворца! И когда мне донесли, что одна из ледяных капсул треснула, я бросился изучать здание, подумал было, что совсем уже сдаю позиции... Лед нерушим... Но ты не поверишь, Джули: все, все до единого элементы были на своем месте и вполне целые, ни единой трещинки. Все, кроме того, в которое я заключил кольцо! И вот я здесь, а кольцо у тебя, и я понятия не имею, как это возможно.       Джули взглянула на украшение на своей ладони и со смертельным спокойствием пояснила:       — Просто оно принадлежит мне.       Бальтазар как-то странно побледнел:       — Ты уже надевала его? Примеряла?       — Что? Ну... Нет, вообще-то нет, — она сама не знала, почему оттягивала этот момент, и немедленно разнервничалась, чувствуя себя полной дурой. — Наверное, я немного боюсь... не знаю, чего.       — Ты молодец, — Бальтазар опустил тяжелые большие ладони на ее плечи, обжигая холодом своей белой кожи. — Пожалуйста, Джули, не надевай кольцо.       — Почему? Что вы знаете о нем?       — Это...       Скрипнула лестница наверх, зашуршали юбки; Эжени заметила, что дочери нет уже слишком долго, и решила пойти проверить, в чем там дело.       — Ой, — выдохнула Джули, побледнев. — Ой, ваше Величество, это моя мама идет.       — Я с этим разберусь, — пожалуй, слишком самоуверенно ответил Бальтазар, отпустил ее, шагнул к лестнице и мигом утратил всю свою самоуверенность, разом словно даже уменьшившись в размерах. — Эжени?       Джули по-быстрому спрятала кольцо в карман.       Госпожа Эжени остановилась наверху лестницы, вытаращила глаза, покраснела до кончиков ушей, а следом резко побледнела почти до зелени. Она смотрела на Бальтазара, короля Морани, и выражение ее лица при этом было такое, словно она увидела наи из Сейбона, а не монарха соседней страны.       — Ах, Эжени, — повторил Бальтазар, — это правда ты?       Госпожа Пурус сделала резкий шаг вперед, почти упала на ступеньку ниже, затем развернулась, стремительно взлетела по лестнице вверх, но уже через мгновение сбежала вниз и остановилась прямо напротив Бальтазара. Близко. Даже слишком.       Джули попятилась, убегая от того напряжения, которым наполнялся воздух вокруг них.       — Бальтазар, — произнесла Эжени каким-то чужим голосом, — чем заслужил мой скромный дом визит короля Морани?       Джули подумала, что любой честный ответ будет звучать отвратительно и слишком многое раскроет; Бальтазар усмехнулся так, будто подумал о том же.       — Я навещаю подругу своей дочери.       Это тоже звучит странно, но хотя бы не тянет сразу на скандал.       — Ах, так значит, у тебя есть дочь.       — Да. Кимберли. Родилась в тот же год, что и Джули... Джулиана, — в голосе Бальтазара еще звучало напряжение, но он довольно быстро взял себя в руки, и с каждой секундой его тон креп. — А мне теперь все ясно! Вот почему я подумал, что эта фамилия мне как будто знакома. "Дель Драгон". Конечно! Как я мог забыть имя крестьянина, которого предпочли королю?       А вот это уже интересно.       — О чем речь? — прямо спросила Джули, а то взрослые, кажется, собирались сконфуженно замолчать.       — О твоем отце, — пояснил Бальтазар весело. — Теперь я вижу! Ты и похожа на него, немножко, правда, глазами только. Я помню эти ласковые и добрые синие глаза... Погоди, ты, кажется, говорила, что у тебя только мама? Ох, Эжени, я сочувствую твоей утрате.       — Не сочувствуй, — мама обошла его и с непроницаемым лицом приблизилась к маленькому окошку прихожей. — Я не вдова. Я старая дева.       — Девочка носит фамилию по отцу, — возразил Бальтазар. — Значит, он ее признал.       — Джули, иди в свою комнату, — не поворачиваясь к ней, приказала Эжени, но в Джули вдруг вспыхнул огонь противоречия и сжег все, включая здравый смысл.       — Ну уж нет! Никуда я не пойду! Так нельзя, — прокричала она, сама немного пугаясь своего вопля. — Мама! Каждый, в конце концов, имеет право знать, кто его или ее отец!       — Некоторые были бы рады остаться в неведении, — ввернул Бальтазар, но после переменил тему. — Эжени, прости, я понятия не имел, что это какая-то тайна.       — Ничего, — произнесла Эжени тоном, который явно говорил, что очень даже "чего". — Это дети Стефана, ты правильно понял. Моего Стефана...       Джули впервые в жизни услышала имя своего отца, и это имя не затронуло ни единой струны в ее душе.       — Точно. Стефан дель Драгон, — себе под нос пробормотал Бальтазар. — Крестьянский мальчишка.       — А я — наследница графского рода, — с горькой иронией произнесла Эжени. — Хозяйка дома, где он работал. Весьма завидная невеста в тот момент...       — Я сватался к твоей маме, — признался Бальтазар, глянув на Джули. — Еще до знакомства с будущей королевой Абигейл. Если честно, Эжени запала мне в сердце сильнее всех прочих кандидаток...       Джули растерянно улыбнулась, не понимая, как реагировать на такие вести.       — Но вот грустный финал истории: я любила Стефана и потому уговорила принца Бальтазара отказаться от меня, — произнесла Эжени.       — Ты правда выбрала крестьянина и отвергла короля? — искренне удивилась Джули.       Эжени пожала плечами.       — Любовь, девочка моя. Любовь, — это слово она произносила так, словно оно не просто ничего не значило, но и вообще было какой-то гадостью. — Сердцу не прикажешь.       — Это так мило...       — А он взял и женился на твоей матери.       Джули стало дурно, тошно, плохо, и она, наверное, упала бы и расплакалась прямо на полу, если бы Бальтазар не оказался рядом и не подхватил ее под локоть. Если закрыть глаза, можно было представить, что это прикосновение Кимберли; и грудь заволокло тепло.       — Ты жестока, Эжени, — заметил он равнодушно. — Пожалей девочку.       — Это наказание за непослушание, — мрачно ответила мама, но Джули услышала, что ее голос дрожит, и от этого ей самой стало еще хуже.       — Значит, ты не моя мама? — уточнила она слабым, но смиренным голосом. — Ты мама Адрианы?       Эжени отмерла и отошла от своего окошка; серым бледным призраком она приблизилась к Джули, обхватила ее за локти — Бальтазар тут же мягко отступил — обдала удушающим запахом застарелых духов и прижала к своей горячей мягкой груди так крепко, что Джули послышалось, как хрустят ее кости.       — Я мама вас обеих, — произнесла Эжени железным тоном, — но породила вас другая женщина. Его жена. Катерина.       Джули услышала имя своей матери, и у нее заболело сердце.       — Прости, ты не должен был быть свидетелем этой сцены, — произнесла Эжени, обращаясь к Бальтазару и продолжая втискивать лицо дочери в свою грудь.       — Это я виноват, — возразил он. — Языком молю как помело какое-то. А еще король.       Джули стало нечем дышать, но она не могла найти в себе силы оторваться от матери.       — Госпожа Эжени, — произнесла она тихим и гулким голосом, — а что с ними случилось? А почему?..       — Это... я тебе как-нибудь в другой раз расскажу, — прошептала мама, перебирая сухими пальцами ее волосы.       — В любом случае... их нет в живых.       — Их обоих?!       — Прости, что вот так тебе сообщаю, — вздохнула Эжени, ослабляя хватку, так что Джули смогла хотя бы вздохнуть. — Ох, милая... Ну, не надо плакать.       — Может, чаю? — шепотом предложил Бальтазар, и Эжени кивнула, обняла дочь крепко-крепко за плечи, потащила вверх по лестнице. Король Морани шел за ними, как прибившийся песик, вздыхал и явно чувствовал себя немного не в своей тарелке, хотя справедливости ради, именно его длинный язык вскрыл старые раны. По дороге Джули смогла немного прийти в себя, так что отбилась от мамы и забежала в туалет, оставив взрослых наедине, испытывая невыносимую потребность тоже побыть наедине с самой собой. Холодная вода из крана оказалась хорошим лекарством от зарождавшейся истерики; как следует полив свое лицо, Джули не только смогла вернуть себе ясность мыслей и утешить боль, но и обнаружить, что таким образом можно снизить чувствительность собственного носа и как следует замерзнуть.       Стефан и Катерина. Катерина и Стефан.       Эти два имени каким-то магическим образом оказались вырезаны прямо на сердце, глубоко в душе, хотя по сути были лишь словами, не имеющими никакой реальной роли в ее жизни. У Джули уже есть мама, скучная, чопорная, серая мама, которая совсем, ни капельки не верит в то, что дочь поступит в университет, но все равно отдала ее в такую дорогую школу.       В кольцо она продела цепочку, забытую кем-то из семьи в плетеном ящике на полке ванной комнаты, и повесила на шею, спрятав под воротник кофты. Так немного удобнее, чем таскать в кармане...       На кухне к моменту, когда она все-таки нашла в себе силы туда прийти, уже был разлит чай и заведен увлеченный разговор. Джули остановилась в дверном проеме и взглянула на взрослых, пока что оставаясь незамеченной: Эжени сидела на своем любимом месте, окруженная множеством слоев тяжелой серой юбки. Золотые волосы струились по ее плечам нежными волнами (когда успела распустить прическу?), на губах играла веселая улыбка — легко поверить, что эта женщина когда-то покоряла королей! Есть в ней все же что-то особенное, какое-то непреодолимое притяжение, обаяние; просто Джули очень не хотела это замечать и признавать. Это же всего лишь мама. Просто мама. Женщина, которая могла стать королевой.       Интересно, какой была та, которую звали Катериной?       Бальтазар сидел напротив, занимая место Адрианы. Расслабленная поза, слегка приподнятый подбородок, добрый блеск в голубых глазах, рука в перстнях покоится на серенькой старой скатерти, каким-то непостижимым образом превращая эту скатерть в драгоценное полотно — король, и не просто какой-то там, а могущественный, обожаемый, великий — и с восхищением глядящий на женщину, когда-то разбившую ему сердце.       Они сидели за одним столом в первый раз за последние лет двадцать и при этом выглядели как супруги, до сих пор влюбленные друг в друга — какая... какая... мерзость!       — Ой, Джули, — мама заметила ее и тут же перестала веселиться. — Мое сокровище, моя хорошая... иди к нам.       Она указала рукой на стол, и Джули заметила, что чай разлили по трем чашкам, а не по двум — и это маленькое, крошечное, ничтожное обстоятельство заставило ее сердце дрогнуть.       — Вы хорошо... — хотела сказать "смотритесь вместе", но передумала, почувствовав, что такие слова могут ранить. — ...общались, я не хотела мешать.       — Ты нам не помешаешь, — ласково произнес Бальтазар. — Послушай, Джули, мне правда очень жаль из-за того, что все вот так на тебя высыпалось из-за моей легкомысленности...       — Ничего страшного. Госпожа Эжени давно должна была мне рассказать, — Джули присела за стол и задумчиво посмотрела на свое отражение в чашке чая.       — Я не уверена, что вам, дети, так уж необходимо знакомиться со всей этой неприятной историей, — заметила Эжени, и в ее голосе проявились знакомые ледяные нотки. — Я нарочно растила вас как можно дальше от всех, кто мог бы знать ваше происхождение.       А ведь Джули оказалась в одном классе с дочерью Бальтазара — неужели совпадение?       — А может ты просто хотела быть поближе к нему? — Джули кивнула на гостя, и тот встревоженно порозовел.       — Я же не в Морани поселилась, — парировала Эжени. — Но это правда не случайность. Мой отец не пустил меня на порог с двумя неродными детьми, а я не знала, куда еще могу податься. Поэтому я написала письмо своему, кажется, единственному союзнику на свете и попросила подсказать, где можно обосноваться в моей ситуации. И это Бальтазар посоветовал Слепой Дракон.       — Ну да. Отличный город для начала с нуля, ведь местные законы разрешают занимать брошенную недвижимость, — кивнул Бальтазар серьезно. — Всем его советую.       — И много этих "всех"?       Он покраснел еще сильнее, как пойманный на месте преступления мальчишка.       — Была еще пара личностей... Но у них все вышло не так безоблачно, как у мено Пурус.       Джули пренебрежительно оглядела кухню: разбитые плиты на полу, обшарпанные шкафчики с облезлыми ручками, скрипучий деревянный стол под серой скатертью, на которой покоится пренебрежительно-прекрасная рука короля... И это он называет "безоблачно"?       — А по поводу школы? Как я попала в один класс с Кимберли?       — Я хотела обеспечить для вас с Адрианой хорошее будущее, — Эжени нежно погладила ее по волосам, отчего Джули дернулась, словно прикосновение матери могло обжечь ее. — Поэтому я написала еще одно письмо Бальтазару. Просила предоставить рекомендации для моих дочерей...       — А, конечно, я его помню! — воскликнул тот, просияв. — Рекомендации для Джулианы и Адрианы!       — Верно, так это написала я. Но ты, дорогой мой, назвал моих девочек "Джульетта и Ариана".       — Ох Абети... Ну, знаешь, у меня, короля, каждый день столько дел, беспокойств, занятий...       Джули хохотнула, немного потешаясь с того, как трогательно Бальтазар смутился из-за своей ошибки.       — Да, я понимаю, — кивнула Эжени. — Поэтому не отважилась писать тебе снова и просить исправить ошибку. Но письмо не могло остаться с чужими именами. Представь только, как мне было страшно, когда я села подделывать подпись короля! Ну то есть, не совсем подпись: я взяла твою рукопись, отрезала ее от текста с ошибочными именами, переписала письмо правильно и к этому листу прикрепила бумажку с твоим автографом, а потом еще и печать королевскую переносила с оригинала на копию...       — И этот Франкенштейн не вызвал подозрений? — удивилась Джули. Эжени недоуменно взглянула на нее, ведь не знала, что такое "Франкенштейн".       — Джули спрашивает, неужели никто не догадался, что письмо сделано из кусочков? — пояснил Бальтазар, и Джули вдруг поняла, что они с этим мужчиной найдут общий язык.       — О, ну. Видимо, их сильно не проверяют, — усмехнулась Эжени. — Или я умею договариваться?       Она поиграла прядью волос, накрутила ее кокетливо на пальчик; Бальтазар одобрительно засмеялся и двинул своей красивой рукой в каком-то непонятном, но очень дружелюбном жесте. Джули стало противно.       — А ваша жена? — она испытывала невесть откуда взявшуюся потребность напомнить королю, что у Морани есть королева. Пусть даже ему будет неприятно. А может, именно чтобы неприятно и было.       — Абигейл? — уточнил он, как будто у него было несколько жен. — Она чудесная благородная женщина, и у нас замечательный династический брак.       Джули фыркнула, переполненная негодованием и сама уже увязшая в переменчивых эмоциях; Бальтазар сложил локти на стол, наклонился вперед и заглянул ей в лицо.       — Ты еще очень юна, Джули, и поэтому тебе тяжело нас понять, — очень мягко произнес он, и гнев снова схлынул. Разве можно злиться на того, на чьем лице сияют глаза Ким? — У любви есть много обличий, не все они связаны со страстью. Если я любил твою маму, это не значит, что я не любил мать Кимберли. И если сегодня я люблю свою жену, это не значит, что Эжени должна стать мне абсолютно безразлична.       — А... А Стефан? — Джули взглянула на свою маму и тут же пожалела, что вообще запомнила это имя, а не отправила немедленно в забвение. Лицо Эжени смертельно побледнело, рука, державшая чайную ложечку, дрогнула, и по серой скатерти покатились сияющие бриллианты сахара.       — А Стефан живет в вас двоих, — вместо Эжени произнес Бальтазар.       Не зная, как помочь матери справится с болью, Джули взялась за свой стул, пододвинулась ближе к ней, наклонилась в бок и прижалась головой к острому, худощавому плечу, спрятанному под серыми кружевами платья. Эжени вздрогнула, словно успела забыть про существование дочери, но почти сразу же расслабилась, выдохнула, положила ложку на блюдце и слегка дотронулась подушечками пальцев до ее топорщащихся волос.       — Ничего, — зачем-то сказала она. Может, самой себе? — Все хорошо.       Джули как-то сомневалась, что все действительно "хорошо", но пожалела маму и спорить не стала.       Король Бальтазар выпил две чашки чая на их кухне. Скоро они с Эжени снова разговорились и почти перестали обращать внимание на то, что Джули была в этой же комнате, погрузились в воспоминания о деньках юности; она слушала взрослых вполуха, тем более, что перипетии взаимоотношений дворян прошлых десятилетий ее не особенно волновали. В голове без конца крутились два услышанных имени, "Стефан и Катерина", она перекатывала их на языке, как конфету, выворачивала и пробовала со всех сторон, гладила и надкусывала, разбирала на отдельные буквы, звуки и тональности, а потом снова смешивала в массу имен и значений; и занималась этим всем до тех пор, пока оба эти имени не утратили для нее всякий вкус. Стефан и Катерина. Катерина и Стефан. Стефан. Катерина. Катерина. Стефан. Какой в них смысл, если на свете остались только Джулиана, Адриана и Эжени?       Бальтазар начал собираться, и Джули вспомнила, что они хотели поговорить о кольце да так и не дошли до этой темы. Он, похоже, поймал себя на той же мысли.       — Спасибо за чудесный вечер, Эжени, — мягко и ласково произнес он, как, наверное, любовник благодарит за чудесную ночь — или там нужно говорить чуть более пылко? — Может быть, ты отпустишь Джули со мной на небольшую прогулку?       Эжени тут же стала серьезной и холодной, вся любовь выветрилась из нее, как будто в открытую форточку. В форточку подозрений.       — Тебе это зачем, Бальтазар?       — Хочу обсудить кое-что, касающееся моей дочери, — легко солгал он. — Я ведь изначально за этим пришел, понимаешь?       — Почему же за чаем не рассказал?       Бальтазар посмотрел на нее очень честными и искренними глазами, и Джули невольно восхитилась такому таланту ко лжи.       — Просто дело довольно интимное, и мне его доверили по секрету. Не могу разбалтывать секреты дочери даже старым подругам.       — А дочерям старых подруг можешь?       — Джули — часть секрета.       Теперь все звучало так, как будто речь идет о тех безумных чувствах, что горели между Джули и Кимберли. Теперь мама точно все поймет, посмотрит на нее с презрением и скажет что-нибудь вроде: "Дочь, ты что, с ума сошла?", а может даже ударит или еще что, например, запрет под замок, чтобы Джули не могла больше засматриваться на девочек. Так и будет, так и будет...       — Ну хорошо, так и быть, вряд ли ты вдруг заделался в похитители, — сдалась Эжени, по какой-то причине не увидев очевидного. — Ну вот, шестнадцать лет, а уже секреты от родителей...       — У меня от тебя секреты с моего пятилетия, — заявила Джули и сама же у себя спросила: какого наи?.. Эжени смерила дочь ледяным, пронзительным взором, закатила глаза и только приказала ей надеть теплый шарф, потому что снегопад усилился.

***

      Замотанная аж до носа, Джули вышла из дома в сопровождении короля Морани и едва дождалась момента, когда за ними закроется дверь.       — Бальтазар!       Он прижал палец к губам, призывая к молчанию, взял ее за запястье и потащил подальше от крыльца. В принципе, мама действительно могла подслушивать у какого-нибудь окна, тем более, что щели в старых рамах были ого-го; Джули удивило только то, что Бальтазару эта предосторожность пришла в голову, а ей — нет.       — С ума сойти, — сказала она, когда они отошли достаточно далеко, и король отпустил ее руку, снизил скорость, зашагал размеренно. — У вас просто черный пояс по вранью.       — Этот "пояс" есть у всех королей, — усмехнулся он. — Ах, поправочка: у всех живых королей... В большой политике без этого никак.       — Вы и дочь свою лгать учите?       Он нервно усмехнулся:       — С этим уроком отлично справляется королевский двор.       Несколько мгновений прошли в напряженной тишине; они шли по улице Левиафана, вниз с холма, по направлению к площади Бесконечности, с которой можно было сесть на трамвай до квартала Богачей. Значит, Бальтазар все же собирается домой. Надо начинать разговор. Но как начать?..       — Так вот, — сказал он. — Кольцо.       Под их ногами оказалась лестница, выкрашенная белой краской и припорошенная белым снегом, так что рассмотреть ступеньки стало совершенно невозможно.       — Ну да, — сказала Джули, осторожно ступая вперед. — Кольцо.       Под ее ногой белая ступенька продавилась, и по воздуху понеслась одна длинная высокая нота.       — Ах! Точно. Лестница-пианино! — оживился Бальтазар. — Мы в детстве обожали по ней бегать. Стой на месте, Джули.       Он сбежал вниз, вырвав из лестницы противную какофонию звуков, а затем взбежал вверх и начал прыгать туда-сюда, наигрывая незамысловатую мелодию. Джули не могла решить, удивлена ли она больше тем, что король умеет играть на пианино ногами, или его способностями находить белые ступени в снегу.       — Всегда было интересно, как жители соседних домов терпят эту лестницу, — признался Бальтазар, остановившись на последней ноте, отчего та вышла очень длинной и протяжной. — Ну, ладно. Поиграли и хватит. Кольцо.       — Кольцо, — кивнула Джули и осталась стоять на своей ступени, дожидаясь, когда он заговорит.       Он молчал.       — Вы уже встречали его прежде, верно? — решила заговорить Джули. — Я заметила по вашей реакции в первый раз. Вы узнали его.       — Предположим, было дело, — отозвался он, стоя на несколько нот ниже. — Мой отец в молодости разыскивал самые могущественные артефакты Анэзии, и на одну из своих вылазок взял меня. Ее целью было именно это кольцо.       Самые могущественные артефакты Анэзии?!       — Оно что, источник какой-то великой силы? — Джули захотелось достать кольцо и немедленно надеть на палец; Бальтазар понял ее жест и поспешил наверх. Соль, фа, ми, ре...       — Не надо! Не надевай его! — воскликнул он. — С носителем кольца непременно случается что-то плохое.       — Что плохое?       — Вроде как помимо той силы, что оно дает, это кольцо так же притягивает неприятности. Если наденешь, то навсегда утратишь покой...       — Не могу сказать, чтобы без кольца моя жизнь была спокойной! — Джули вспомнила пропажу Агнессы, голоса в катакомбах, Дайю с клинком...       — Пожалуйста, послушай меня, — до. — Позволь мне разыскать побольше информации, — си. — Мы должны узнать, как избежать повторения катастрофы, случившейся девятнадцать лет назад, — ля. — Я не хочу, чтобы Эжени потеряла дочь, — соль. — Я не хочу, чтобы с подругой Кимберли что-то случилось, — фа.       — Я подруга Кимберли? — обрадовалась Джули. Бальтазар стоял совсем близко.       — А что, разве не так? — он широко улыбнулся. — Она рассказывала мне о тебе раньше.       — Рассказывала?!       — Говорила, что у нее в классе есть удивительная девочка, очень умная, начитанная и самобытная.       — Самобытная!       — А потом, когда ты подружилась с Авалоном, Кимберли было немного грустно...       — Грустно! — воскликнула Джули, поймала себя на том, что повторяет за Бальтазаром будто попугай и решила вставить какие-нибудь фразы от себя: — Это странно, ведь мы совсем не разговаривали в школе до этого года!       — И тогда, на ужине, ты на Кимберли даже не смотрела, — он лукаво улыбнулся. Джули зарделась:       — Это было грубо?       — Скорее... интересно. Мне было ужасно любопытно, почему так, но дочь не захотела со мной развивать эту тему, даже наедине. Пожалуй, как верно сказала твоя мама, в шестнадцать лет у вас, детей, появляются свои какие-то первые секретики от взрослых... и это нормально.       — Мои секретики больше, чем мама думает, — пробормотала Джули и вытянула из ворота куртки кольцо, подвешенное на металлическую цепочку. Бальтазар взглянул коротко и тут же отвел взор.       — Я постараюсь тебе помочь, — пообещал он. — Постараюсь найти кого-то, кто сможет внятно ответить на все твои вопросы. Но пока, пожалуйста... не надевай кольцо. А лучше отдай мне. Я попытаюсь заморозить его глубже...       — Не отдам. Оно мое, — отрезала Джули с такой твердостью, которая поразила даже ее саму. — Тем более, вы уже попробовали один раз и провалились. Если в следующий раз кольцо разрушит к наи весь ваш ледяной дворец, чтобы прийти ко мне, то что вы будете делать?       Бальтазар совсем не изменился в лице, но, кажется, прислушался к аргументам.       — Тогда позволь хотя бы купить тебе новую цепочку, — он прыгнул вниз, взбежал по ступеням и снова прыгнул, сыграв короткую мелодию. — А то эта вся позеленела.       Стало невыносимо стыдно, и хотя Джули очень не хотела соглашаться, от стыда не вышло отказать.