3.7

      Условились быстро — встреча состоится после уроков в понедельник, потому что воскресенье в жизни Джули было выделено исключительно для Авалона, и ни за что на свете она не согласилась бы подвинуть его, хотя взрослым пришлось довольствоваться туманным объяснением, что она просто занята. Кто их поймет, этих взрослых, мало ли, что подумают, если имя мальчика назвать!       Немного остро стоял вопрос, как они собираются выбираться из храма: Деми-Наг наверняка знала какой-то путь наверх, для которого не нужно было летать, она же все-таки явно не летала, однако появление Джули и (в особенности) короля Морани за пределами Убежища, откуда они вроде как не выходили, могло бы понаделать шума, а этого сейчас совсем не хотелось. Но и тут Джули повезло: пройдя через зал с камнями к бассейну, она увидела, что от воды до самого потолка тянется ледяная горка, по которой Бальтазар сперва мягко опустился на землю, а теперь мог и запросто подняться обратно, ведь его ноги не скользили на льду. У Джули с этим могли возникнуть трудности, однако специально для нее король создал на горке ступени и крепко-крепко держал ее за руку, пока они поднимались. Деми-Наг сидела на берегу грота, перед металлическим лицом, и глядела им вслед; Джули продала бы душу за возможность знать, какие мысли проносились в голове Основательницы в тот момент.       В Убежище удалось вернуться тихо и незаметно. В проем между дверью и стеной Бальтазар засунул кусок льда, так что она осталась открытой, и, высунув наружу руку с еще одной зажигалкой, он нагрел пламенем замок и открыл проход. Джули еще сильнее захотелось спросить, курит ли он, так что пришлось прикусить изнутри щеку и сжать губы — вопрос точно не подходил к моменту.       Удивительно, но их еще не успели потерять. Проходя по коридорам Убежища, они встретили и Вивьен, и других слуг, и даже короля-Дракона, удалявшегося, кажется, на вечерний туалет, и ни одна из этих персон не поинтересовалась, куда делись король с пажом, почему паж такой растрепанный и бледный, почему они сначала исчезают, а потом вместе выходят...       Король-Дракон только бросил что-то вроде: "Мы договорились, Балти" и продолжил удаляться по своим делам.       На улице все это время продолжал валить снег, и теперь вдоль домов высились сугробы, аккуратно расчищенные перед проходами, но дотягивающиеся своими мягкими шапками до подоконников. Джули немедленно стало так холодно, как никогда раньше, она сунула руки под мышки и вжала голову в плечи; Бальтазар спокойно шел рядом, не замечая никаких перемен температуры.       Остановились у кареты, на которой приехали; Джули посмотрела на подмерзших лошадей и почти заплакала от жалости.       — Ну все, все, ты устала, — заметил Бальтазар отечески. — Ты удивительная девушка, Джулиана, я даже и не думал, что у меня под носом растет такое сокровище.       Ну ладно, реабилитировался, можно простить ему ту неуверенность в ее исключительности по сравнению с остальными детьми!       — Спасибо, — она дружелюбно улыбнулась. — От Леружа такие слова особенно приятно слышать.       — Леруж, Леруж... что за честь в том, чтобы родиться с уникальной магией? — он передернул плечами. — Мы делаем себя сами...       — Кстати, я посеяла кольцо.       Получилось не просто не совсем кстати, а даже совсем не кстати; Бальтазар явно хотел сказать что-то важное, но его перебили, и мысль ускакала в места потеплее.       — Ой, извините.       — Все нормально. По поводу кольца не волнуйся, если уж оно разрушило мой лед, чтобы вернуться к тебе, то и из подземных вод тоже найдет дорогу. А сейчас я свезу тебя домой и передам в руки мамы.       — Я могу и на трамвае, — заверила его Джули, забыв, что и деньги остались где-то на дне подземных вод. Хорошо еще, что документы она с собой не носит постоянно!       — Считаю вопросом чести необходимость доставить тебя домой, — возразил Бальтазар, и возразил как-то особенно, по-королевски, отчего невозможной стала сама мысль об отказе. — И еще. По поводу твоей предстоящей встречи с Деми-Наг. Ты точно уверена, что знаешь, что делаешь?       — Вы просто попробуйте представить себя на ее месте! Она одна, без родных и знакомых, в совершенно новом мире, испуганная, потерянная...       — Да, да, но в любой другой ситуации самым разумным решением было бы сообщить о ней королю-Дракону и ученым, чтобы те забрали ее и изучили вдоль и поперек. Джули, она может быть опасна. Мы ничего не знаем о Нора-Сури, не знаем об их силах. Ты должна быть очень осторожна.       — Если ты так опасаешься, почему не остановил меня?       Его лицо вытянулось, глаза удивленно заблестели, но длилось это всего мгновение — он тут же рассмеялся.       — Я восхищаюсь тобой, Джули, и очень хочу посмотреть, что у тебя выйдет, — пояснил он. — Деми-Наг в перспективе — огромный источник уникальных знаний, которым мы не можем рисковать. Если тебе удастся сдружиться с ней и уговорить сотрудничать с СИСТ, то мы сможем получить от нее куда больше, чем если бы схватили с применением насилия. Вот поэтому я тебя не остановил. Тем не менее, ты многим рискуешь, а я не хочу, чтобы Эжени потеряла дочь; поэтому дам тебе адрес, на который ты можешь послать телеграмму, и я появлюсь сразу, как только смогу. Я мог бы так же приставить к тебе стражу...       — Такое Деми-Наг точно не оценит.       — Верно. Значит, ограничимся адресом, — из кармана он достал крошечную записную книжку, обтянутую кожей, с позолоченными уголками, настоящее произведение записно-книжечного искусства, и вырвал оттуда листок с таким бессердечием, что у Джули дыхание перехватило. — Это особенный адрес, мой личный. Телеграммы оттуда забирает поверенное лицо и передает лично мне в руки. Ты можешь, конечно, писать королю Морани Бальтазару Леружу, но в этом случае послание может идти ко мне месяцами, проходя через множество рук...       — Я понимаю, — она взглянула на имя и адрес, начертанные на мягком белом листке. Какое-то место в Морани, какой-то моранец, ничего подозрительного. — О чем я должна сообщить?       — Отчитывайся обо всех своих успехах и неуспехах. Как Деми-Наг себя ведет, что говорит...       — Как часто?       — Как тебе удобно, — он усмехнулся и потрепал ее по голове, а Джули запоздало вспомнила, что на ней изначально был берет, ставший очередной жертвой вод. Придется извиняться перед тем пажом. — И главное — будь осторожна.       Забираясь в карету, она думала, что день еще не закончен, что ее ждет еще множество свершений, набросала план того, чем займется — сначала проверит все домашние книги на предмет какой-либо информации о Нора-Сури, потом пролистает учебники, чтобы в понедельник быть во всеоружии перед Деми-Наг, а завтра пойдет в библиотеку чуть раньше встречи с Авалоном и просмотрит еще и местные книги, чтобы точно быть ко всему готовой; маме и сестре ничего не скажет, чтобы их не волновать, а вот с Лони можно будет и поделиться, вдруг он подскажет какие-то важные вещи, на которые можно обратить внимание. В идеале не спать всю ночь, чтобы успеть разложить все события по полочкам, а еще стоит без напоминания помыть посуду, чтобы мама точно отпустила в понедельник гулять с незнакомой женщиной...       Карета остановилась, и Джули обнаружила, что уснула в пути и никак не может проснуться. Едва живую, ее вывел Бальтазар, за локоть дотащил до крыльца дома У Виверны, передал в руки Эжени, и откуда-то издалека до нее донесся его голос:       — Извини, я ее утомил.       — Почему на ней одежда пажа? — удивлялась мама.       — Джули попросила меня показать ей Убежище Невинных изнутри, и мы проникли туда, прикинувшись королем и пажом.       Захихикала — он ведь не прикидывался, а был самым настоящим королем.       — Ох Бальтазар, ты не должен идти у нее на поводу. Джули кого хочешь под себя подмять может.       Это неправда, жалкая клевета!       — Я подомну под себя кровать, — с трудом ворочая языком, сказала Джули. — Извините за шапочку.       На это никто не ответил; на вершине лестницы она увидела свою сестру, смотревшую на нее с таким видом, как будто Джули уже умерла и явилась в виде призрака, причем не очень дружелюбного. Но сил задуматься об этом взгляде не было; она с трудом осилила ступени и просочилась мимо Адрианы, держась за стенку.       — Это правда король? — шепотом спросила Адриана, провожая сестру взглядом. — Настоящий король?       О Абети, да у него же и так на лбу это написано, зачем еще спрашивать?!..

***

      Проснулась Джули в своей кровати, совершенно не помня, как добралась до нее, как разделась и умылась. Одежда пажа лежала на полу, скомканная и грязная, так что раздевалась она явно сама. Пижама была надета задом наперед — одевалась, значит, тоже самостоятельно. Ну и здорово, ну и молодец — голова отрубилась, а тело продолжило выполнять необходимые действия. Может, она еще и зубы почистила? Похоже на то.       Ну просто умница, как ни посмотри.       Надо было подняться и приступить к выполнению плана — посуда, книги — но сил не нашлось. Мускулы словно налились свинцом, веки ощущались невыносимо тяжелыми, даже задача дойти до уборной чудилась непреодолимо трудной; сконцентрировав в себе все усилия, Джули смогла лечь со спины на бок, и почувствовала себя абсолютно высосанной и опустошенной. Так не пойдет. Авалон ужасно разозлится, если она не явится на их встречу. Нет, разозлится — это не то слово. Авалон расстроится.       А этого никому не хочется. Она не должна расстраивать друзей. Она ведь дочь Стефана и Катерины...       Мысль эта подкралась незаметно, как паук, и ужалила в самое сердце. Застонав, Джули сунула голову под подушку и вжала лицо в матрас.       Какое это вообще имеет значение, если так подумать? Да, когда-то у нее были родители — ну, и ежу понятно, что были, люди не появляются просто так, из воздуха, и даже если бы Эжени оказалась ее родной мамой, где-то когда-то все равно должен был быть какой-то папа. Да и разве новость стала такой уж неожиданной? Все всегда отмечали, что Джулиана и Адриана на маму совсем-совсем не похожи: у Эжени кожа была светлая, волосы золотые, глаза серые, а сестры уродились смуглые, русые и синеглазые. Конечно, можно было подумать, что обе девочки просто уродились копиями отца. Но овал лица у Адрианы другой, а у Джули — форма носа, и если сестры не похожи друг на друга и на маму, то как такое возможно?..       Стефан и Катерина. Какая разница, звали ли эту пару именно так, а не как-то иначе? Почему звучание этих имен заставляет трепетать сердце? Она — Джули дель Драгон, и то, кем она является сегодня, это в большей мере заслуга Эжени Пурус, а не Стефана дель Драгон и точно не Катерины(можно надеяться, что тоже дель Драгон, хочется все-таки быть рожденной в браке). Мама растила их с настолько юного возраста, что Джули даже не помнит лиц своих настоящих родителей, не помнит дома, где родилась, даже самого Пуруса, земли обеих своих матерей. Так что это все бессмысленная ерунда, глупость, бред; Стефан и Катерина никак не влияют на ее жизнь, неважно, есть они, нет их, здесь они или где-то далеко. А если они живы? Если мама ошиблась, и они живы? Нет, тогда они точно попытались бы найти своих дочерей.       А вдруг ищут? Вдруг все эти годы Стефан и Катерина прочесывают Пурус в поисках любимых девочек?       Джули горько рассмеялась лицом в матрас. Какая же она дура. Мертвы они, абсолютно точно и бесповоротно. А она непонятно чем мается. Мысли какие-то мыслит, зазря тратит свое время. Лучше бы делом занялась, в самом деле. Стефан и Катерина, они же просто есть, вернее, всегда были, были где-то здесь, где-то рядом, просто вчера они вдруг обрели имя. Но это еще ничего не значит. Стефан и Катерина ничего не значат для Джули.       Резко сев в постели, так, что подушка слетела с головы и упала на пол, Джули, переполненная решимости, схватила с прикроватного столика канцелярский ножик и надрезала кожу на ладони. Вытянула руку, пристально уставилась в стену, сказала:       — Печать Серенея!       И комната заполнилась слабым сиреневым сиянием, шедшим от ее ладони и от бока горностая, спрятанного под кроватью.       Он тут же подал признаки жизни: начал чихать и ругаться, заползал там из стороны в сторону, высунул нос, увешанный клубами пыли, как усами, втянул воздух через ноздри, зачихал снова и сварливо заявил:       — Девушка, вам нужно чаще мыть тут пол!       И вылез весь, забавно топая маленькими лапками, прикрепленными к слишком длинному телу.       — Привет, Цук-Саби, — сказала Джули, стараясь не выдать радости, залившей ее всю. — Наконец-то я узнала твое слово.       — Мое слово? — уточнил он, забираясь на упавшую подушку.       — Слово, с помощью которого тебя можно вызвать. Я все перебрала, "горностай", "дракон"...       — Разве я похож на дракона? — уточнил Цук-Саби, укладываясь полукольцом и с интересом глядя на хозяйку. — И почему ты просто не спросила у меня в день заключения контракта, каким словом мы скреплены?       — Не знала, что так нужно.       — А ты не очень-то опытная заклинательница, да?       — Ты — мой первый раз, и то все вышло абсолютно случайно.       Он пошевелил ушками.       — И зачем ты меня призвала теперь?       "Чтобы не думать о Стефане и Катерине", — пронеслось в голове.       — Хотела, во-первых, проверить слово. Мне его только вчера подсказали. А ещё задать пару вопросов...       Снова шевеление ушами — видимо, знак, что можно задавать.       — Кто ты, Цук-Саби?       — Кто я? Какая непонятная формулировка. Я, во-первых, мыслящее существо. Во-вторых, анималистический дух, могучее создание, сотворенное магами Нора-Сури. А ещё я — доблестный воин и отличный парень...       — В этом я не сомневалась. Значит, вас, горностаев, создали маги?       — В качестве защитников Серенея и фамильяров, да. Частью выпускного экзамена каждого мага была охота на горностая, и если ему удавалось заполучить контракт, то он получал более высокий балл. Маг, я имею в виду.       — Ясно. А когда пришли наи, вас всех усыпили, верно?       Цук-Саби согласно пошевелил ушками.       — И вы спали, дожидаясь, пока придут новые маги, а в итоге пришла я.       — Ты ведь тоже магея, дорогая госпожа Ветра. Я вижу, что твоя магия окрепла с нашей последней встречи.       Джули вспомнила тот падающий книжный шкаф и поежилась.       — Об этом позже поговорим. Сейчас я бы хотела узнать, знакомо ли тебе имя Деми-Наг?       Он задумался, замер, а потом ответил:       — Впервые слышу! Но это хорошее имя, достойное. Деми-Наг означает Голос-Будущего, и это отлично подходит для оракулы.       Наверное, у Основателей магия проявлялась не сразу, как и у всех других жителей Анэзии, и мать Деми-Наг не могла знать о способностях дочери повелевать погодой.       — На каком языке это Голос-Будущего?       — Серн-ол.       — А где ты выучил мой язык?       — А я его не учил — частью контракта является постоянный обмен энергии, в том числе и мысленный, они, мысли, ведь тоже энергия, поэтому я способен перенять от тебя часть твоих знаний. Например, языковые. Слуга всегда говорит на языке хозяйки. А еще я могу перенимать твою форму, для многих духов именно этот аспект печати является главной мотивацией. Анималистический дух жаждет обрести человеческую форму, бесплотный — плоть, запертый — свободу...       — То есть, ты хочешь сказать, что ты способен стать человеком?       — А ты человек?       — Определенно.       — Значит, и я так могу. Пока на наших телах печать, мы почти одно и то же.       Жутковато прозвучало, ведь Цук-Саби все-таки мужчина, а Джули — нет, и ей не хотелось бы быть одним и тем же с каким-то парнем; но до чего же это все интересно!       — А показать можешь?       — Ты должна мне приказать.       — Приказать?.. Цук-Саби, стань человеком?       Хохотнув, он спрыгнул с подушки, встал лапками на пол, моргнул и вдруг обернулся юношей, в секунду, незаметно, так что Джули даже усомнилась, а был ли вообще горностай. Что, если с самого начала это был человек, обведший ее вокруг пальца?       — Что скажешь, хозяйка?       У Цук-Саби-человека волосы оказались длинные и белые, собранные в косы, красивое, открытое и чистое лицо и широкая улыбка, открывавшая единственный изъян: слишком выпирающие и длинные клыки, делавшие его похожим на вампира. Звериная сущность, что ли, таким образом проявляется?       — Что, зубки не нравятся? — уточнил он, заметив направление ее взгляда. — Мы были созданы специально так, чтобы каждый мог узнать в нас горностая.       — Ага, ну... как удобно, — невнятно пробормотала она, от смущения прячась под одеяло. Заметила, что ее рука светится, вытащила ладонь наружу и взглянула на символ, виденный раньше — у Цук-Саби точно такой же должен быть где-то на боку, под костюмом, напоминавшем облачение Деми-Наг, но с широкими брюками, а не юбкой.       — Кстати, раз ты не очень близко знакома с печатями, хочу тебя предупредить: чем дольше я буду рядом, тем ярче будет след, остающийся на твоей коже.       — То есть, она будет постоянно светиться?       — Нет. Но останется шрам.       Руками он собрал слои воздушной материи, окружавшие его туловище. Оказалось, что под нарядом он носил тонкую эластичную футболку, доходившую до середины ребер, а широкие брюки-шаровары крепились на талии поясом с золотыми кольцами; между брюками и футболкой оставался участок кожи, на котором Джули увидела свой светящийся символ, а так же несколько шрамов, напоминавших такие же печати, но уже зарубцевавшиеся и бледные. Она не первая хозяйка Цук-Саби, и не вторая, и даже не третья.       — У тебя была бурная карьера, — заметила она сконфуженно, насчитав по меньшей мере пять знаков помимо своего.       — Это только на этом боку, — засмеялся он. — Как-то раз один молодой маг меня ранил прямо в задницу, так что...       Джули захихикала, он подхватил; но после смеха снова зазвучал серьезно:       — Все дело в том, что я бессмертен, в отличие от Нора-Сури. У них совсе-ем недолгий срок жизни. Я менял хозяев примерно раз в тридцать лет.       Сколько же тогда Деми-Наг?       Не удивительно, что за пару лет заключения в Нижнем городе их народ так быстро позабыл о жизни наверху!       Могли ли в таком случае Нора-Сури просто вымереть по естественным причинам, забыв о спящей Деми-Наг?       И если так задуматься, чьи все-таки разговоры она слышала в тоннелях под лисицей в первый раз? Это не была Деми-Наг, она тогда еще не проснулась. Дайя? Дайя точно была в трактире. Все-таки там кто-то был. Все-таки разбойники?       — В чем дело? Я слышу, как у тебя в голове мозги шевелятся, — полушутливо заявил Цук-Саби.       — Слушай, — на выдохе произнесла она, — ты знаешь про Нижний город?       — Я знаю про Нижний город, — ответил он очень непринужденным тоном.       — Сможешь рассказать про все входы и выходы из него?       — Не смогу. Я спал достаточно долго, чтобы Нора-Сури достроили новые.       — Цук-Саби, они все исчезли. Ты не заметил? Нет больше твоих Нора-Сури! Неужели тебе не страшно?       Пожав плечами, он отошел к окну, на удивление легко управляясь со своим новым телом, и задумчиво выглянул наружу. Совсем другой город предстал перед его взором, не тот, в котором он привык бегать от юных магов; в горах гремели шахты, на улицах скрипели трамваи, и какие-то чуждые, странные создания, люди, эльфы, наи, кишели в высоких каменных домах, влачили свое жалкое звериное существование, далекие от всего, чем когда-то жил Сереней. В храме Анеро-Кире поселился король, в Нижнем Городе обосновались разбойники, Нора-Сури исчезли, оставив после себя лишь туманные описания Основателей...       — Цук-Саби?       — Ясное дело, я заметил, что город изменился, — отозвался он, стоя лицом к окну. — Уже в момент, когда впервые увидел тебя, я понял, что теперь все иначе. В Серенее ни за что не вышло бы встретить госпожу Ветра в компании чаровника и полиморфа. Очарование принадлежит магам Света, а полиморфы обитают у нас над головами и не могут покинуть своих сокровищниц.       Джули снова притихла, переваривая; что значит, что полиморфы обитают над головами? Это Верхний город? Но Даниэль точно-точно ничего не знал про катакомбы и тайные части Серенея и уж совсем явно не сидел в какой-то сокровищнице. Впрочем, Цук-Саби наверняка просто не в курсе, что стало с этими созданиями после конца Нора-Сури, как она сама вообще ничего не слышала об этой необычной способности.       А чаровник... Ричард бы ужасно разозлился, если бы узнал, что Даниэль оказался интереснее его!       Цук-Саби тем временем продолжал говорить:       — Но я — бессмертный, Джули, и я видел сотни тысяч разных перемен. Меня создали Нора-Сури, но те маги, в руках которых я родился, очень слабо походили на моего последнего чистокровного хозяина. И поэтому я совсем не переживаю из-за падения Серенея. По мне так и этот город... как вы его сейчас называете?       — Слепой Дракон.       — Так вот, по мне так и Слепой Дракон может оказаться довольно интересным местом. И ты, моя хозяйка, не так уж плоха. Хотя опыта у тебя маловато, но мое призвание — служить, не важно, кому, и я буду рад помочь тебе разобраться в нашей общей магии и стать сильной волшебницей. Исчезли ли Нора-Сури или все еще здесь, это не имеет для меня особого значения. Если ты сумела меня заколдовать, то я принадлежу тебе.       И в самом деле. Как удобно.       Цук-Саби подошел к ее кровати и взял за обе руки; его кожа оказалась грубой и жесткой на ощупь, но, возможно, для создания, которое прожило так много лет, это было вполне нормально.       — И поскольку я старший, если у тебя возникнут какие-то вопросы, только не интимного характера, ты всегда можешь со мной поговорить. К сожалению, я мало могу рассказать о своих бывших хозяевах, поскольку время для них уходило так быстро, что я мог бы невольно обмануть тебя. Но о каких-то других вещах... О каких-то болях.       Джули не сдержалась и отвела глаза; жутковато, конечно, что он так легко сумел угадать ее состояние, но с другой стороны, пожалуй, любой взрослый бы сумел...       В дверь постучались, и послышался голос мамы:       — Джули? Ты с кем-то разговариваешь? У тебя там что, парень?       "Стань горностаем!", подумала Джули, и юноша-Цук-Саби тут же испарился, сделался белым зверьком и юркнул ей под одеяло, затихая.       — Ты чего, мам? — крикнула Джули, повернувшись к двери. — Откуда у меня тут парень?       — Тогда открывай!       Пришлось послушаться; Эжени заглянула в комнату, пристально осмотрелась, даже под кровать и в шкаф сунула нос; Цук-Саби забился в складки одеяла и замер там, даже не дышал. Когда же поиски таинственного парня ничем не увенчались, Эжени успокоилась, поглядела на дочь, открыла рот (Джули уже услышала в своей голове голос мамы: "Десять утра, а ты до сих пор в пижаме!"), но тут же закрыла, поразмыслила немного и присела на кровать, совсем рядом.       — Как ты, ребенок?       Джули вспомнила про печать на ладони и спрятала руки под мышками.       — Нормально, взрослая.       — У тебя вчера был трудный день, — сухие узкие ладони Эжени легли на голые плечи Джули, и та пожалела, что носила пижаму с маечкой, а не с длинным рукавом. — Столько на тебя свалилось...       — Да все нормально.       — Я просто хочу, чтобы ты знала, что я люблю тебя.       — А я думаю, ты просто хочешь попросить ничего не рассказывать Адриане, — фыркнула Джули; из-за печати она боялась двигать руками и не могла оттолкнуть мать. — Но не волнуйся! Я и не собиралась! Мне это не нужно! И вообще, можно спокойно забыть про вчерашний день...       — Джули...       Она вспомнила, что Цук-Саби слышит весь разговор, и жутко разозлилась.       — Слушай, мам, давай потом! Уже десять утра, а я до сих пор не одета и зубы не чистила, — не двигая руками, она встала с постели и взглядом указала матери на дверь. — У меня еще дел по горло! Сегодня же воскресенье, я иду в библиотеку. И посуду наверняка придется мыть. И вообще...       Она вышла, усиленно изображая раздражение, забежала в ванную. Долго вслушивалась в звуки за дверью, ожидая, когда мать выйдет из комнаты, и только после того, как ее платье прошуршало вниз по лестнице, решилась разорвать печать и отпустить Цук-Саби. Сколько времени они провели вместе? Полчаса? Что ж, увлекаться такими играми явно не стоит — она чувствовала себя разбитой и измученной, намного сильнее, чем утром, и ладонь разболелась, и в висках стучало; за контракт приходилось платить своей жизненной силой, и телу такие условия явно не нравились.       Он сказал, что менял владельцев раз в тридцать лет. Может ли быть, что это — максимальный срок, в который возможно делиться своей энергией с кем-то? Да нет, он же так же упомянул, что Нора-Сури не долгожители.       Хотя с другой стороны, не-долгожители — это понятие немного растяжимое, особенно для бессмертного создания. Что, если в нормальных условиях они доживали до ста лет, но горностаи так сильно высасывали их, что сил хватало только на треть отмеренного срока? Тогда ей достанется и того меньше!       Посмотрев на свое отражение в зеркале, Джули ахнула от ужаса — выглядела она так, словно уже умерла.       Да уж, лучше не думать об этом.