3.8

      Приложив максимум усилий, Джули смогла попасть в библиотеку за пять минут до привычного времени, и все равно оказалась там не первой. Авалон уже сидел за их любимым столом в нише и читал какую-то книгу, наверняка заготовленную для следующей недели; услышав шаги Джули, он поднял на нее глаза, вскочил, улыбаясь искренне и радостно, но улыбка растаяла, стоило ему вглядеться в ее лицо.       — О Абети, Джули, да ты больна?       А она-то думала, что мастерски изображает нормальное самочувствие! Что ж, видимо, скрыть с помощью актерского мастерства бледность не получилось.       — Все в порядке, просто немного устала.       — Если ты больна, то почему не отменила нашу встречу?       — Да как ее отменишь-то, — фыркнула Джули.       — Ты могла прислать мне телеграмму...       — Милый, я ведь живу не в квартале Богачей! Мне для этого пришлось бы полчаса топать до телеграфа. А если я могу дойти дотуда, то почему бы и не поехать к тебе?       Авалон понуро вернулся на свое место и отодвинул в сторону книгу.       — Может, у тебя все-таки что-то случилось? — предположил он несмело. — Может, ты хочешь чем-то поделиться?       А может быть и да — собственно, отчего бы и не поделиться всем произошедшим? Они друзья, можно сказать, самые лучшие друзья на свете, и Авалону точно можно доверять. Ему единственному в целом мире.       — На самом деле, ты прав, — Джули присела напротив и сложила руки на столе. — Понимаешь, Лони, вчера такое случилось! Началось все с того, что к нам пришел твой дядя Бальтазар...       Авалон слушал историю, раскрыв от удивления рот и не перебивая, лишь пару раз не выдержал и воскликнул что-то вроде "ой!" и "ах!". Делиться с таким внимательным слушателем оказалось даже приятно; пару раз Джули чувствовала, что вот-вот заплачет, и может пара слез в самом деле прокатилась по ее щекам, но Авалон совсем не обратил на это внимания, а она в конце истории почувствовала себя куда лучше, легче, даже сумела приободриться и найти в себе желание поговорить еще и о книгах.       Но само собой, о книгах разговор дальше не пошел.       — И что, ты в самом деле завтра пойдешь в музей с этой Нора-Сури? Разве это не опасно?       — Если так подумать, Лони, то ничего опасного тут нет — вокруг нас будет много людей, а ей моя помощь нужна больше, чем мне — ее. Вернее, мне-то от нее совсем ничего не нужно, а ей как раз без меня не обойтись. Если она будет и дальше ходить по улицам и ломать всякое, то ей очень скоро заинтересуются. А там стража ее схватит, и поймет, что шестипалая женщина принадлежит неизвестной расе, сдаст ее ученым, а те уж разберутся, куда ее засунуть, чтобы изучить побольше, не подвергая никого, кроме самой Деми-Наг, опасности... вряд ли ей хочется такой судьбы.       — Но может, мне стоит пойти с тобой? Для безопасности.       Джули не могла себе представить, в какой ситуации присутствие Авалона рядом могло обеспечить ей безопасность, и потому мягко отказала:       — Боюсь, она слишком не любит Лек Ру Жей, и твое присутствие может плохо на ней сказаться. Мне совсем не хочется очередного скандала, как с Бальтазаром.       — Думаешь, она признает во мне Леружа?       — А почему нет? Ты, конечно, чуть-чуть отличаешься от остальных, но порода-то та же самая!       Авалон засмеялся.       — Ладно, раз ты так говоришь... тогда могу я хотя бы рассчитывать на то, что послезавтра за обедом ты мне все-все в подробностях расскажешь?       — Ну, это я гарантирую.       — А по поводу кольца, оно к тебе еще не вернулось? — он задумчиво посмотрел на ее руки.       — Если дядя Бальтазар что-то заключил в лед, то оно оттуда уже не выберется. По крайней мере, я так раньше думал. Вообще-то история с твоим кольцом это довольно плохой знак. Для спокойствия всего мира необходимо, чтобы его лед оставался нерушимым.       — Почему?       — Почему? А, э, — Авалон занервничал, задышал шумно, и Джули пожалела о своем любопытстве. — Просто понимаешь, у нас ведь в Морани целый дворец из этого льда! Если он начнет таять, то всем вокруг мало не покажется, и всем внутри тоже... все такое...       — Но лед, в который заключили Деми-Наг, видимо, растаял.       — Так ведь Леружи могут сами регулировать, сколько лед просуществует — так Кимберли сделала для тебя быстро тающий цветок. Тому Леружу, который ходил в Нижний город, вряд ли хотелось навсегда замораживать девочку. А вот лед для дворца намеренно сделан максимально долговечным.       — Интересно, что тогда случится, если род Леружей прервется? — задумалась Джули.       — Ничего хорошего!       — Катастрофа?       — Может даже апокалипсис, — Авалон наклонился над столом, чтобы заглянуть Джули в глаза. — В интересах всего мира, чтобы Леружи продолжали существовать.       От его слов повеяло жутью, и в голову даже закралось недовольство тем, что король наплодил только одну дочь; но, наверное, он знал, что делал?       — А вы и дети Мельхиора, вы же не можете поддерживать магический лед, да?       Кажется, Авалон смутился; откинулся на спинку стула, вцепился в книжку, сделал вид, что очень занят перелистыванием страниц; Джули продолжала смотреть на него, дожидаясь ответа, так что он буркнул:       — Ну да, мы другие Леружи.       И тут же соскочил с темы, давая понять, что это больше обсуждать не намерен:       — Слушай, а как тебе понравилась в последнем романе динамика отношений между Ханной и Яном?       Джули вздохнула, но не стала давить на друга и подхватила:       — Отвратительная динамика, ненавижу, когда мужской персонаж допускает сексуализированное насилие в адрес женского, а в повествовании все выставляется так, словно это она же и виновата!       И оба увлеклись обсуждением текста, успешно делая вид, что предыдущего разговора не существовало вовсе.       Когда они вышли из библиотеки, на улице уже было темно, что впрочем не удивляло, ведь зимой темнело слишком рано. Мимо прошел фонарщик с шестом, занятый освещением улиц; Джули предстояло проделать долгий путь домой на трамвае, и в такой перспективе радовало лишь то, что жила она на конечной, так что могла беззаботно спать всю дорогу. Главное случайно не уехать в депо, а то как-то раз водитель не заметил ее, еще совсем ребенку, свернувшуюся на сидении, и оба в тот вечер пережили сильнейший страх в своей жизни.       — Может, ты поедешь домой на моем экипаже?       Она посмотрела на Авалона, с трудом удерживая свои глаза открытыми. В экипаже? Вообще-то выглядит как что-то унизительное, как какой-то намек на то, что денег у Лони побольше, и соглашаться на такое — себя не уважать; а с другой стороны, гордо трястись в трамвае лишних полчаса, рискуя очутиться в депо — разве в этом много самоуважения?       — Ладно. Я просто очень устала, — оправдывалась Джули. — Мне кажется, я могу на остановке уснуть и до утра проспать, если пойду...       — Не надо объяснений, я же сам предложил.       — Ну а я сама согласилась, хотя обычно...       — Знаешь, Джули, я думаю, нет ничего особенного в том, чтобы принимать помощь от друзей, — признался Авалон. — И никак это тебя не унижает. Я же не сам так сделал, что родился принцем, и ты не виновата, что родилась у Стефана и Катерины. Просто так распорядилась Абети Аинай. Но знаешь, что еще я хочу сказать? Если бы Стефан и Катерина дожили до этого момента, то они очень гордились бы дочерью. Ты лучшая девочка на свете. Я серьезно! То есть, не девочка, конечно, извини. Девушка! Лучшая девушка на свете.       Джули засмеялась и развела руки, призывая обняться; Авалон шагнул ей навстречу, припал лицом к ее животу и шумно выдохнул, маленькими, тоненькими ручками обвивая ее талию. Какой же он все-таки хрупкий, ну прямо хрустальный мальчик! И ни деньги, ни связи короля-отца не способны помочь ему со здоровьем.       Ну и зачем тогда эти деньги нужны?

***

      В понедельник Джули проснулась уже в нормальном состоянии и настроении, поцапалась с мамой, поспорила с сестрой на тему того, кто съест на завтрак последнее пирожное, причем пирожное получила Джули, но победительницей вышла Адриана, заявив, что хотя бы будет стройной на Зимнем балу; и докатившись на трамвае до школы, Джули почувствовала, что жизнь стала снова абсолютно нормальной. Может, и не было той субботы, может, и не было Деми-Наг и всего остального? Снежинки кружатся в свете фонарей, по мутному зимнему небу катятся диски планет, ноги скользят и разъезжаются на льду, слегка припорошенному снегом, приходится высоко задирать колени, чтобы перебираться через сугробы — чем не жизнь, чем не счастье?       Тускло освещенная Академия Слепого Дракона впускала в себя сонных учеников, похожих на ходячие тюки из-за теплой одежды. На территории школы дорожки еще расчищали, а вот улицы за оградой — уже нет, в чем стоило винить короля-Дракона и его управленческие таланты, так что на экипаже было близко не подъехать, и даже самым богатым ученикам пришлось топать пешком, прокладывая себе путь среди снежных айсбергов как ледоколам. Джули сразу заприметила Орин, зябко кутавшуюся в явно слишком легкое для этого времени года пальто, напрыгнула на нее сзади и повалила в снег.       — Дель Драгон, ты с ума сошла!       Пришлось долго извиняться и очень сильно делать вид, что ее не распирает смех; Орин назвала дурой и рассмеялась тоже. Адриана, наблюдавшая за их возней со стороны, закатила глаза и отвернулась, и пошла в школу одна, быстро прибившись к стайке каких-то подружек. Ей явно было стыдно за сестру. Джули это никак не трогало.       В холле корпуса выпускников воцарились шум и хаос; подростки кричали, обсуждали произошедшие за выходные события, отряхивались от снега и меняли обувь; Орин Ром стряхнула перчатками снег с плеч, повесила пальто в шкафчик и достала зеркальце, чтобы прямо здесь, в гардеробе, привести себя в порядок, не рискуя идти до туалетов с растрепанными волосами.       — Зимний бал уже вот-вот наступит, — заметила Джули, поглядывая на шумных сверстников. — У тебя уже все готово?       Орин улыбнулась; ей было приятно, что подруга интересуется.       — Готово, готово, уже примерено и подогнано по фигуре, чтобы я точно смогла всех сразить.       Из-за группки одноклассников выплыла бело-голубая бледная фигурка, слишком похожая на привидение, и пошла в их сторону; Джули ощутила, как в жилах закипает кровь, и отвернулась, задышала шумно в попытке привести мысли в порядок. Орин сразу заметила перемену в ней и спросила:       — Что?       Но на ответ не было времени; Кимберли Леруж подошла к ним.       — Случайно услышала ваш разговор, — почти шепотом сказала она, — ты идешь на Зимний бал, Джули?       Ничего себе, как она услышала их с такого расстояния и в таком шуме?       А впрочем, видно, как: плоховато.       — Я? — засмеялась Джули. — Нет. Что я там забыла, на балу?       — Как? Но ты же танцуешь.       Джули залилась краской и нервно, невпопад захихикала. То есть Кимберли знает, что она танцует? Интересно, как она к этому относится? Думает, что таким девушкам, как Джули, не место в танцевальном зале, или наоборот, восхищается ее храбростью и любовью к искусству? Может быть, она видела ее в деле или хочет попросить показать? Да хоть сейчас, прямо на этом жутком рыжем кафельном полу!..       — Я-я танцую, но одиночные танцы, — сказала Джули заплетающимся от волнения языком. — В основном этнические.       Орин внимательно посмотрела в ее красное лицо и пожала плечами.       — Это я иду на Зимний бал, Кимберли.       — О тебе я знаю, — призналась та. — Мы там каждый год встречаемся.       Орин раскрыла рот от удивления, и Джули запоздало удивилась тоже, догадавшись, что принцесса Леруж и юмено Ром из года в год присутствовали на одном мероприятии, но последняя первую ни разу не заметила.       — В смысле, ты туда ходишь?       — Вот уже четвертый год подряд.       — Но я тебя ни разу не видела!       — В позапрошлом году я подала тебе креветку...       — Какую еще креветку?       — В кляре.       — Кимберли, ты должно быть шутишь.       — Разве похоже?..       На бледном лице Кимберли проступил розовый румянец, ее прекрасные бесцветные глаза заблестели, и Джули, охваченная невыносимым приступом жалости, попыталась вмешаться в диалог:       — Наверное, ты, Орин, была всегда слишком занята своей парой, как и Кимберли.       Сказала, и ее тут же затошнило — мысль о том, что Кимберли отплясывала на балу с каким-то пареньком, он трогал ее за талию своими мерзкими руками и заглядывал в глаза, а она кокетливо взмахивала крашенными ресницами и приседала перед ним, демонстрируя декольте — вот эта мысль оказалась горче лекарственного порошка.       — О Джули, — выдохнула Кимберли, печально взглянув на нее; если бы Джули была ясна суть этой печали, она немедленно бросила бы все свои силы на ее исцеление, — я хожу на Зимний бал обычно без пары.       — Как это? — ахнула Джули, и Орин тут же включилась в разговор с новым рвением:       — Ты серьезно? Этого не может быть! На бал и без пары! Это неприлично.       — ...поэтому я и подумала, что если Джули идет, то...       Неужели она хотела пригласить Джули на бал? Интересно, есть ли еще возможность где-то купить билетик? Джули бы все отдала за такой вечер; она бы заехала за Кимберли в ее красивый дом, и Кимберли, в очаровательном бальном платье, вышла бы на лестницу, прекрасная, как ледяная лилия, которую она когда-то ей подарила; Джули встала бы в самом низу лестницы, протянула ей руку, и в мгновение, когда принцесса коснулась бы ледяной ладонью ее кожи, в сердце Джули бы будто разорвало петарду, все тело бы осыпало пламенным фейерверком восторга и...       — ...то я была бы не единственной девушкой без пары.       А, вот оно что. Ну, ясно. Накрылись красивые платья и фейерверки.       — Все равно, никак в толк не возьму, — Орин задумчиво погладила себя по подбородку. — Неужели в твоей этой Морани нет ни одного подходящего вельможи, который мог бы тебя сопроводить? Мой кавалер приехал за мной аж из самого Дракониса, чтобы мы вместе пошли...       — Его ты тоже подогнала по фигуре? — спросила Джули, неловко посмеиваясь, и к счастью Кимберли рассмеялась тоже.       — В Морани кроме королевской семьи дворян нет, — спокойно сказала она, отвечая на недоумение Орин. — Моя мама вскоре после коронации весь двор распустила. Да и я не хочу никого заставлять со мной идти только потому, что я дочь короля. Слишком уж много в моей жизни было друзей, которые являлись таковыми лишь из-за моего происхождения. А в школе мной никто из мальчиков не интересуется.       Еще бы ею кто-то интересовался, Джули бы тогда все глаза этому подлецу выцарапала!       — ...но я все равно хожу. Потому что мне там нравится. Я люблю балы. И у тебя, Орин, каждый год самое красивое платье, посмотреть приятно.       Сказав это, Кимберли купила Орин Ром с потрохами, так что Джули даже кольнула ревность — этак теперь Ром и Леруж будут дружить вместе, а дель Драгон в их богатой компании явно не найдется места!       Хотя может быть она по какой-то иной причине ревнует?       — Слушай, а ты что, сильно хочешь пойти на бал с парнем? — решила спросить Джули. — Я к тому, что, может быть, ты могла бы пойти туда с девушкой?       Вдруг все-таки выйдет найти билет, а?       — С девушкой? — удивилась Кимберли.       — Джулиана, ты такая странная. Я тебя боюсь, — фыркнула Орин. — Кто же ходит на бал с лицом своего же пола? Это не просто странно, это... жутко даже. Выглядит так, будто ты просто никому не нужна, ни одному, даже самому плохонькому мужчинке не понравилась, и поэтому тебе пришлось идти с подружкой. Это как-то... жалко, что ли.       Джули поморщилась; такой взгляд на вещи ей был до крайности неприятен.       — Грубовато, — честно заметила Кимберли, — но в целом я согласна. Нет уж. Лучше быть одной. Тем более мне не привыкать. Я и за партой сижу одна.       Очень хотелось предложить сесть вместе, но Джули с первого класса делила стол с Орин и точно не собиралась сейчас ей в этом отказывать.       Разговор прервался звонком на урок; девушки похватали вещи и поспешили в класс, расположенный на третьем этаже здания, что может стать серьезной проблемой, если бежать туда на каблуках. На сердце Джули осталось какое-то неприятное, противное ощущение, как будто ее в деготь с головой окунули да еще и поплевали сверху; и буря чувств так долго не хотела успокаиваться, что первые три урока она просидела как в трансе, не понимая, где находится, и даже случайно получила пятерку, что в ее дневнике, полном троек, смотрелось на редкость неуместно. Орин то ли не замечала, то ли нарочно решила игнорировать ее настроение, а Кимберли просто тихо сидела на своем месте, и даже если и посматривала на Джули временами, то никак не давала об этом знать.       На обеде удалось чуть перевести дух, пообщаться с Авалоном, поделиться своими мыслями о том, как пройдет вечер; а оставшиеся уроки шли уже привычным неспешным темпом, когда каждые пять минут растягиваются на сорок, а душа так и просится на волю, но злодейский звонок никак не хочет прозвенеть.       Кто-то когда-то говорил, что школьные годы — лучшие.       Наверное, этот говорун был на домашнем обучении.

***

      Из-за размера некоторых экспонатов городской музей был вынужден арендовать помещение в квартале Фабрик, вдали от красивых кремовых домов и туристических троп, зато близко к работягам, которым на музей было как-то все равно. От Убежища Невинных ходил специально пущенный трамвай, для него даже установили отдельные рельсы; его толстое тело прокатывалось мимо Академии, по жилым улицам, по красивым проспектам, а после врывалось в красно-серую скучную массу фабрик, где упиралось в конец путей и выпускало тех немногих пассажиров, в ком любовь к искусству пересиливала лень. Джули здесь была лишь единожды, когда ее со всем классом возили на экскурсию в рамках курса истории; с той поездки она запомнила только то, как Даниэль Леруж разбил витрину, чем едва не довел весь персонал музея до инфаркта, и как звучно потом на него за это орали. Но ничего страшного, ее знаний и без подготовки должно хватить, чтобы провести достойную экскурсию, тем более, что в красном здании бывшей мебельной фабрики было лишь одно большое помещение, где лежали все экспонаты, и одного взгляда хватило бы, чтобы составить примерный план рассказа.       Кирпичное продолговатое строение стояло немного в стороне от других фабрик, и о его особой роли свидетельствовали заложенные камнями высокие трубы и золоченая табличка у входа, перечислявшая имена всех меценатов, поучаствовавших в создании музея. Джули остановилась перед табличкой и поискала глазами фамилию Леружей; нашла, но имя рядом с ней было какое-то незнакомое, так что, наверное, это был прадедушка или еще какой предок-пращур Кимберли.       Деми-Наг появилась на серой дорожке из колотого гравия со стороны текстильной фабрики.       — Ты не на трамвае приехала, Деми-Наг? — удивилась Джули, повернувшись в ее сторону.       — Во-первых, здравствуй, — буркнула женщина, гневно зыркнув в ее сторону. — Во-вторых, да, я проводила тут кое-какие свои исследования, которые не касаются тебя.       Ишь ты, как запела.       — Ладно, не злись. То есть, привет. Я тебе кое-что принесла.       Джули засунула руку в карман куртки; Деми-Наг старалась показывать незаинтересованность, но глазами пристально за ней следила.       — Это для твоих рук. Примерь, — Джули передала ей пару варежек, пошитых из достаточно тонкой ткани, чтобы в помещении не становилось слишком жарко. Когда-то в детстве она сама их носила, а потом выросла, но низенькая Деми-Наг вполне соответствовала ее размерам года четыре назад. — Так нужно, чтобы никто не обращал внимания на твои пальцы.       Деми-Наг нацепила варежки и сосредоточенно осмотрела со всех сторон.       — Не знаю, Джули, это помешает мне колдовать.       — Тебе внутри магия не понадобится, — заверила она. — А после сможешь снять. Для нас главное — не вызвать шум из-за появления шестипалой женщины. Ясно?       — Ясно. А вообще-то шесть пальцев — это очень удобно! Представляешь, как много колец я могу носить одновременно?       Безусловно, именно это и являлось главным преимуществом таких рук.       Они вошли в здание и сразу погрузились в туманную атмосферу музея, за годы пропахшего бумагой, антиквариатом и пылью так сильно, что даже всемирный потоп не сумел бы вымыть из него эти запахи. У входа располагалась касса; Джули пошла расплачиваться, давно смирившись с тем, что на нее ляжет бремя платы за обеих женщин, а Деми-Наг пока оглядывалась и пыталась разглядеть выставленные экспонаты. Кассирша спросила: "Один ребенок и одна взрослая?", и Джули кивнула, захихикала, решив, что Деми-Наг приняли за ребенка, а потом поняла, что это она в свои шестнадцать пока может ходить по детскому билету, и расстроилась.       — В общем, поговорим об истории, — заявила Джули, отдав Деми-Наг прямоугольный листочек с размытым оттиском печати, на котором при должном уровне фантазии можно было разглядеть дату посещения музея. — Я буду тебе рассказывать, что знаю, а ты, если что, говори о своих версиях, только не кричи и сильно не усердствуй. И не снимай варежки. Помни — никакой шумихи.       — Ну, думаю, в начале истории у нас с тобой расхождений не будет, — усмехнулась Деми-Наг, следуя за Джули к первым экспонатам. — В те времена мы еще жили в одном мире, я имею в виду себя и... и не тебя, верно?       — Верно. Люди появились на нашей планете немного позже, причем их появление примерно совпало с войной с наи. Но сейчас не об этом, — они остановились у первой витрины, за которой при помощи воска и звериной шерсти была восстановлена картина мира на заре его существования: неосмысленные звери ползали по джунглям, нападали друг на друга, обгладывали листья с деревьев и совершенно ничем не интересовались. У зверей этих были удивительные формы: некоторые имели восемь ног, другие — две головы, третьи вообще напоминали шарики, покрытые шерстью, с дыркой-ртом в боку, и катались по земле туда-сюда, пытаясь поймать в свой рот животных поменьше; но все это многообразие форм и размеров всегда вызывало у Джули сомнения, ведь воссоздавали его по найденным костям, а доказать даже то, что кости оказались рядом не случайно, наука пока не умела. Древний мир оставался загадкой; вернее сказать, мир до драконов.       — Когда-то на планете не было ни капли магии, — рассказывала Джули, указывая жестами на игрушечных созданий за стеклом. — Жизнь на ней зародилась естественным путем, как и в сотне других уголков мира, и жила, существовала как обычно, ничего интересного из себя не представляя. Но затем в мире появилась амброзия — мы точно не знаем, как это вышло...       — Мы правда не знаем? — удивилась Деми-Наг. — Вот так вам и рассказывают: получилось, но мы не знаем, каким образом?       Джули кивнула и развела руками — даже в учебниках писали: "Не знаем, как вышло".       — Очень странно. Я-то знаю, — заверила ее Деми-Наг, но не спешила делиться этим знанием. — Давай дальше, Джулиана.       — Ну, как хочешь. Амброзия изменила все. Благодаря ей воды, земли и небеса Анэзии заполнились удивительными, невероятными созданиями, способными менять само мироздание — обладающими магией. Хотя сама амброзия была скрыта, ее влияние оказалось столь велико, что сумело определить вектор развития всего мира; и чем большим количеством удивительных созданий наполнялась планета, тем ближе к концу была эра Пустоты. Обладая магией, народы стремительно развивались, отстраивали крепости, совершенствовали орудия, основывали цивилизации, и хотя жизнь в тот период нельзя назвать легкой, перспективы казались совершенно безоблачными. А потом... Эра Пустоты подошла к концу довольно быстро; это случилось в день, когда на двор скромной бедной хижины в маленькой деревеньке опустился раненный, истекающий кровью дракон — и к нему вышла девочка, пожалевшая его и решившая исцелить...       — Я знаю. История о Паки-пари-сат, — кивнула Деми-Наг. — С этого момента слушать будет уже интереснее, потому что где-то в тот период Нора-Сури сформировались, как самостоятельный народ. Но ты рассказывай, мне очень любопытно.       Джули двинулась дальше и остановилась у стекла, за которым замерла фигура крылатой девушки с высоко поднятым подбородком; ее карие глаза смотрели в упор на посетительниц, а на лице застыла добрая и ласковая улыбка первой драконьей богини.