Сказание о Паки-Пари-Сат

      Славные были тогда времена, славные, но темные; небеса разрывали драконы, покорители облаков, нападали на деревни и сжигали их дотла, но зато всякий воин, сумевший одолеть небесную тварь, обретал славу и имя, а не то, что теперь, когда каждый средний фермер начинает утро с охоты на драконов. Да и сами чудовища эти тогда были совсем другими: мощными, ширококрылыми, могучими и сильными, и на костях их росло столько мяса, что небольшая деревня могла запросто прокормиться одной драконьей тушей, да еще и на засол бы осталось. Потому с тех времен повелось, что надо славить драконоборцев, а тех, кто с дружен с покорителями облаков, из поселений гнать.       Неизвестно, что случилось с Ерас-Так-Ером в ту ночь, кто подстрелил его и ранил. Был ли это добрый воин, прогнавший тварь со своих земель, другая крылатая скотина или еще какой монстр, нам неведомо; знаем мы только, что история начинается в темноте, когда небо, освещенное дисками далеких планет, выплюнуло одного своего покорителя, и упало его кровью истекающее тело прямо на двор одной приличной семьи, прямиком на грядку с капустой. В доме все спали, а грохот от падения дракона перепутали с громом; одна лишь младшая дочь, всегда спавшая беспокойно, проснулась и выглянула в окно. Увидав дракона на своем дворе, она хотела было разбудить отца, чтобы тот поднял других крестьян и посадил тварь на вилы, а с рассветом женщины начали бы готовить пир; но дракон, приподняв крыло, посмотрел на девочку, и ей почудилось отчего-то, что взгляд его не совсем бессмысленный, как это бывает у животных, не тронутых магическим благословением.       Открыв окно своей спальни, девушка, а звали ее Паки-Пари-Сат, выбралась наружу, босиком пошла по дворовой грязи, без страха и брезгливости приблизилась к дракону, хотя кровь его уже размыла землю, превратив в багровое болото. Паки-Пари-Сат коснулась головы дракона, и тот посмотрел на нее в ответ, и откинул крыло сильнее, показывая рану в боку. Кровь, горячая, ярко-алая, заструилась ей под ноги, окрашивая белый край ночной сорочки, а дракон крепко стиснул челюсти, чтобы стоном не разбудить других жителей дома. Как он понял, что эта ребенка не навредит, не нападет, как все ее соплеменники? Что ж, дракон этот был действительно очень мудр.       Малышка Паки-Пари-Сат и правда решила пожалеть раненного зверя, вопреки всем правилам, по которым жила ее община. Вернувшись через окно в дом, она разыскала там лекарства, повязки, в общем, собрала в мокрый подол ночной сорочки все, что могло пригодиться, и снова вышла к дракону; ласковыми своими руками она залечила рану, покрыв ее мазью, благодаря которой больше не шла кровь, и замотав повязкой, хотя на огромное тело ушел весь моток. И, сделав так, замерла Паки-Пари-Сат, взглянула испуганно на монстра — а ну как нападет он теперь на нее, набросится, как набрасываются все драконы на подходящую добычу? Ведь они существуют инстинктами, и основной инстинкт для них — охотничий; беда тому, кто подойдет к такому слишком близко!       Дракон посмотрел на ребенку большими и мудрыми глазами и вдруг зашептал:       — В иной раз я бы убил тебя, как учили меня мать-дракониха и отец-дракон; но ты помогла мне, и поэтому я сохраню твою жизнь.       Паки-Пари-Сат так и открыла рот, не веря своим ушам.       — Да ты говоришь!       — Жалкий ваш язык не так труден, как вы хотите думать, — заявил дракон, посмеиваясь. — Уже давно мы, покорители облаков, им владеем, просто обычно предпочитаем не рассказывать об этом. Потому что вы, мелочь, пока живет в вас вера в нашу неразумность, ведете себя куда менее осторожно, чем вели бы, зная, что мы вас слушаем и понимаем.       Паки-Пари-Сат задумалась — он был прав.       — Есть ли у драконов имена?       Дракон задумчиво почесал ноздрю кончиком хвоста.       — Определенно есть, — признал он. — И знаешь, я даже назову тебе свое. Только потому, что ты еще ребенка, а значит, не способна навредить, зато уже способна верить. Имя мое — Ерас-Так-Ер.       — Ерас-Так-Ер, — повторила Паки-Пари-Сат. — Я буду помнить тебя вечно.       — Не будешь — у вас, как и у драконьих детей, изменчивая память.       — А ты теперь улетишь?       Он задумался, покачал крылом, поморщился от боли, пронзившей тело.       — Не думаю. А значит, была твоя помощь бессмысленна — только проснется твой отец, и пойду я на рагу.       Паки-Пари-Сат дурно стало от таких слов; она, конечно, в своей коротенькой жизни уже успела вкусить плоть дракона, но тогда-то она полагала, что дракон все равно что скот, только большой и огнедышащий; не знала, что они разумны и владеют речью, и теперь не могла себе ту трапезу простить. Нельзя есть того, кто говорит на твоем языке. Птицу-пересмешника тоже не едят.       — Я помогу тебе еще раз, — решила Паки-Пари-Сат. — Я не хочу, чтобы тебя съели; ты говорил со мной.       — Как же ты поможешь, дитя? — спросил насмешливо Ерас-Так-Ер и кончиком хвоста похлопал ее по голове почти с нежностью.       — А вот как! Я знаю пещеру неподалеку. Мы часто ходим там играть, — рассказала она. — Я тебя туда сопровожу и никому о тебе не расскажу. А пока твоя рана будет затягиваться, я буду носить тебе еду и менять повязки.       — Но почему? — хотел знать Ерас-Так-Ер. — Почему ты так сильно стремишься мне помочь?       Паки-Пари-Сат развела руки и ответила так, словно это было само собой разумеющееся и странно о таком спрашивать:       — Потому что ты заговорил со мной.       И когда стало ясно, что Ерас-Так-Ер ничего не понял, она добавила:       — Потому что ты первый дракон, решившийся заговорить с наземным существом.       И так оно и было.       Раненный дракон едва-едва мог идти, и каждое движение в его могучем теле отзывалось могучей же болью, поэтому путь от домика до пещеры занял целую ночь, и лишь на рассвете, когда Нами глянул им в спины, они смогла туда добраться. Пещера была достаточно просторной, чтобы покоритель облаков смог там разместиться, и уходила так глубоко, что в подземных тоннелях можно было и дракону потеряться; но Ерас-Так-Ер решил остаться близко к поверхности, чтобы туда легче было добираться Паки-Пари-Сат, лег и уснул глубоким, тяжким сном раненного создания. А она вернулась в свой домик, где выслушала много ругани за грязную сорочку и ноги, за помятую капусту, за следы в доме; повезло ей лишь в том, что повязки и мази лежали там же, в буфете, где и вчерашние булочки, поэтому родители решили, что блудная девочка лазила за сладким, а не за исцеляющим. Паки-Пари-Сат спокойно снесла все претензии и крики, послушно выдержала наказание, покорно и тихо служила семье весь день, но ночью, едва уснули домочадцы, как она забралась в кладовую, чтобы добыть еды, а после выбралась через свое окно и поспешила снова в пещеру. Ерас-Так-Ер ждал ее — он проспал весь день, и кажется, его начал разбирать драконий жар, отчего из пасти его вырывались языки пламени, а оранжевая чешуя странно лоснилась; но при виде ребенка он попытался приободриться, даже хотел что-то сказать, но вышел у него лишь стон. Паки-Пари-Сат подумала, что дни дракона сочтены, и, может быть, где-то даже пожалела, что он заговорил с ней, и теперь нельзя уже убить его, сократить муки; но как бы далеко ни улетали ее мысли, тело оставалось здесь, и руки трудились тщательно над тем, чтобы дракону стало лучше.       Не один день заняло лечение, не неделю и даже не месяц; целый год Ерас-Так-Ер провел в руках Паки-Пари-Сат, целый год она не спала, работала на убой и воровала еду и лекарства, а родители только думали, что девочка больна, и все звали и звали к ней врачей, и те выписывали все новые и новые припарки, которые она и носила своему дракону. Ерас-Так-Ер сделался молчалив и неприветлив, признательность показывал лишь изредка тем, что хлопал ее хвостом по голове, но и того было достаточно; Паки-Пари-Сат с ним разговаривала, утешала, а еще рассказывала истории, услышанные в городе, и часто гордый дракон засыпал под звуки ее голоса, бесстрашно опустив голову рядом с ней и опаляя горячим дыханием.       Прошел год, и дракон исцелился. Паки-Пари-Сат содрала с его раны корочку из целебной мази, под которой оказалась целая блестящая оранжевая чешуя; ночью выбравшись из пещеры, Ерас-Так-Ер взмахнул крыльями, не испытав боли, поднялся в небо, покружил, разрезая мордой ветер, упал, почти ударившись от землю, но взмыл снова, мастерски, красиво; и вернулся к пещере бесконечно счастливым.       — Завтра я улечу, — объявил он Паки-Пари-Сат. — Завтра, потому что тело еще слабо, и один дополнительный день отдыха мне не повредит. А ты, Паки-Пари-Сат; тебе я безмерно благодарен, но отплатить мне тебе нечем. Одно могу обещать: сделаю так, что больше ни один дракон не нападет на твою деревню.       — Это отличное предложение, — скромно ответила Паки-Пари-Сат.       — Но ты бледна и печальна, — заметил Ерас-Так-Ер. — Есть что-то, что тебя гложет?       — Я лишь опечалена разлукой, — ответила она. — Разлукой с тобой, ведь я привыкла к тебе за этот год.       — А следовало бы тебе радоваться — наконец ты сможешь поспать! К тому же, как я говорил: детская память ненадежна, и скоро ты забудешь, что был на свете дракон Ерас-Так-Ер, и что ты кормила его сдобными булками, пока он умирал.       — Ты говоришь про детскую память, а я уже совсем не ребенок, — возразила печально Паки-Пари-Сат. — Однако есть все же что-то, чем ты можешь утешить мою тоску. Пожалуйста, возьми меня в небо и покажи поближе планеты; я всегда хотела посмотреть.       Ерас-Так-Ер опустил голову, и Паки-Пари-Сат схватилась за его рога, забралась по ним на усеянный буграми череп, схватилась покрепче. Дракон хлопнул крыльями и вновь взмыл ввысь, хотя и старался лететь плавнее, мягче; вместе они поднялись так высоко, что девчонка задрожала от холода, а затем устремились вниз так быстро, что она вскрикнула от страха; и так летал в небе дракон с девушкой на голове, пока не приблизился рассвет, пока не возникла опасность, что проснувшиеся поутру фермеры застанут их.       Это была последняя встреча Паки-Пари-Сат и Ерас-Так-Ера — или они думали, что последняя — и расставались они друзьями, и долго обсуждали то, как хорошо летать, покоряя облака, и даже обнимались, и хлопок хвостом по голове в это утро стал каким-то особенно ласковым.       То было прекрасное утро, предвещавшее начало ужасного дня.       Паки-Пари-Сат не пожелала признаться в том другу-дракону, но впереди ждало ее страшное испытание.       Страшный то был день, мрачный и тяжелый; с самого утра родители и сестры Паки-Пари-Сат ходили кругом нее, волосы ей чесали серебряными гребнями и вплетали в них мягкие голубые ленты, тело ей натирали пахучими маслами, от которых по коже плыли синие пятна, а затем заворачивали в голубую материю это тело, слой за слоем, слой за слоем, пока не набралось слоев тридцать два, а тридцать третьим обмотали голову; и оставалось бедняжке лишь дожидаться, не смея вкусить ни воды, ни пищи, того часа, когда явится в ее дом жених и навсегда прочь уведет. Да, пускай была Паки-Пари-Сат юна и невинна, как весенняя капель, пусть тело и разум ее были еще суть детскими, незрелыми, но ей уже предстояло войти в дом мужа как жена, разделить с ним ложе и постараться всеми силами дать начало новой жизни — потому, что из всех дочерей этого дома жених выбрал именно ее, младшую, а отец не пожелал ему возразить.       Паки-Пари-Сат была терпелива, ведь нетерпеливая девочка не сумела бы целый год ночами обхаживать раненного дракона. Она позволила себя расчесать, натереть, завернуть; но когда ее посадили у окна, голодную, терзаемую жаждой, и наказали ждать, зажегся в ее чистой душе крохотный огонек сопротивления. Жених в это время проходил свой обряд, пил и ел безмерно, наполняя в последний раз тело жизнью, ведь отныне ему предстояло из ночи в ночь делиться своей жизнью с ней, с супругой, ничего не оставляя себе; но ей, еще совсем ребенке, вдруг наивно подумалось, что неравноценный выходит обмен. Он-то свою жизнь ей даст только после захода Нами, только в общей постели, и до завтрашнего утра ей так и не разрешено будет есть и пить; а вдруг та живительная мужская энергия, которую ей обещали сладкие слова жрецов, не сможет насытить ее тело? Что-то ни разу за свою короткую жизнь не видела Паки-Пари-Сат, чтобы вернувшиеся домой голодные охотники отправлялись в постель со своими товарищами вместо того, чтобы съесть кусок хлеба с мясом! Может ли быть, что не так уж сильно любовь утоляет голод?       Нет, это просто только женщина способна так питаться, высасывая жизнь из мужчины.       Ну, а если ей не этого хочется, а тарелку супа?       В висках Паки-Пари-Сат стучала боль, тело, измученное ночным гуляньем и голодовкой, стало вялым и слабым, едва могло снести на себе тридцать три слоя материи, и если бы в тот момент пришел жених, если бы в то мгновение у окна появился он со своей свитой, то смог бы взять ее, как деревянную фигурку, сунуть за пазуху и унести домой, а у нее не нашлось бы сил и молить о пощаде. Но он не пришел, слишком уж весело было за праздничным столом, слишком сладким оказалось вино; он не пришел, а Паки-Пари-Сат вдруг подняла дрожащую белую руку и расстегнула стеклянные заколки, державшие тридцать третий слой материи на ее голове. Материя соскользнула, спала, легла к ногам, как покорная змея, и молодая невеста почувствовала себя чуть лучше, чуть вольнее — к концам материи привязали тяжелые бубенцы, тянувшие ее голову вниз, чтобы взгляд у невесты был опущенный и кроткий.       А что, если снять другие слои, станет ли телу легче?       Она сбросила тридцать второй, и почувствовала себя чуть вольнее. Сейчас придут мама или сестры и будут очень недовольны тем, что многочасовые их труды лежат у ее ног, что невесту нужно снова обматывать и закреплять мотки на ее крошечном теле, еще ругаться будут, что ни груди, ни бедер нет, чтобы закрепить замочки, и что же это за тело-то такое, разве не стыдно с таким телом идти под венец; но все эти уколы звучали лишь в голове, в измученной мысли, а в реальности с каждым новым стеклянным замком становилось легче, легче и легче, пока, наконец, Паки-Пари-Сат не осталась в одном лишь коротеньком нижнем платье, а все драгоценные ткани с осколками стекла в беспорядке лежали у ее ног.       А если сбежать?       Она и мысли бы такой не допустила, если бы не дракон, прятавшийся в пещере; она знала, что податься некуда, что спасения не будет, что либо лес поглотит беглицу, сожрет с потрохами и выплюнет косточки, или отец с женихом догонят и разорвут на части в гневе; но если на ее стороне был могучий оранжевый дракон, если бы он, благодарный, принял ее и увез с собой, то может, она смогла бы где-то спрятаться и переждать до естественной смерти?       Нет, Дракону это не нужно — Дракону нет никакой пользы возиться с девчонкой.       Но нельзя не попытаться!       Быть может дело было в окне, у которого ее посадили — том самом окне, через которое каждую ночь она сбегала к Ерас-Так-Еру, через которое вылезала в их первую встречу, любимом окне ее спальни. А может голод и жажда, призванные истощить ее силы и сломать волю к борьбе, ее наоборот разъярили; есть такой род женщин, кто от лишений становится не покорнее и тише, а вздорнее и злее. Хотя, возможно, этот блудный дух гнева всегда был в ней, просто прежде не показывался, таился; не зря она вышла к дракону сама, а не позвала отца, не зря она сохранила ему жизнь, а не убила, накормив всю деревню, и не зря же она так уверенно открыла окно в тот день, когда сбросила с себя подвенечный наряд и босиком по траве мчалась к пещере...       Никто не остановил ее, ведь никто и подумать не смел, что она выберется из дома, отяжеленная своим нарядом и голодной слабостью; Ерас-Так-Ер тоже не ждал ее и беззаботно спал в своей пещере, но поднял голову сразу, едва заслышав шаги.       — В чем дело? — спросил он, увидев девочку и совсем, кажется, не смутившись ее неприемлемого наряда. Драконов не волнуют платья.       Паки-Пари-Сат бросилась ему на нос и зарыдала:       — Забери меня в небеса, покоритель облаков! Пощади, забери; нет мне жизни в этой деревне, не хочу я быть покорной женой и доброй хозяйкой; не вижу я себя рядом с мужем, трудами и детьми обвешанной!       — Да куда же мне тебя забирать, — удивился Ерас-Так-Ер, — в Драконис, город драконов?       — А хоть бы и туда!       — Да там ведь никого, кроме нашего брата, не живет.       — Так буду первой! — уверенно заявила она. — И не важно, что скажут другие драконы; буду первой!       Задумался Ерас-Так-Ер, закачал крыльями; пускай был он милостив, пускай был добр, но привести женщину не драконьей крови в Драконис — большого мужества такое решение требовало, очень большого, большего, чем дракон.       Но в то же время он был обязан ей жизнью, да и чего скрывать — привязался к Паки-Пари-Сат за тот год, что она провела в заботах о нем.       — Обижают тебя дома?       — Отдают под венец.       — Не слишком ли ты юна, чтобы быть женой?       — Юна; но дома говорят, что это моя вина.       — Что же ты, должна разом стать старше?       — Не знаю; а что-то да должна. Всегда.       — Хорошо, Паки-Пари-Сат, — изрек Ерас-Так-Ер, поднимаясь на лапы. — Я помогу тебе. Унесу тебя высоко в небеса, к облакам, к своим братьям, в Драконис, а после видно будет, чем дело кончится. Изгонят нас с тобой — так будем вместе скитаться. А примут — так заживем. Ты, омытая моей кровью, ты мне почти родная; а мы, драконы, родню не оставляем в беде.       Преисполненная благодарности, Паки-Пари-Сат упала дракону на нос и долго обнимала его, насколько хватало силы и крепости девичьих рук; а после забралась ему на голову, вцепилась крепко-накрепко в бугристый череп. Время клонилось к вечеру, далекие планеты проявились на небосводе, и решил Ерас-Так-Ер лететь сразу же, не рискуя, что пропажа невесты обнаружится, и деревенские пойдут ее искать, а найдут дракона. Вылез он из пещеры, раскрыл широко оранжевые крылья, хлопнул ими и полетел; и увидели сваты с женихом, как по темнеющему небу скользнула яркая оранжевая полоса, увидели крылья и блеск чешуи, схватились за луки, но и выстрелить не успели; беглянку Паки-Пари-Сат они на носу дракона не разглядели, но когда поняли, что в куче ткани нет ее, что у окна нет ее, что во всей деревне нет ее, подумали, что обратилась она драконом, сердце проклятое, душа проклятая, и взмыла ввысь, и целый год потом ждали деревенские ее возвращения, держа наготове оружие, в любой момент готовые выпустить стрелу ей в сердце и так отомстить за поруганную честь жениха, за поруганную честь отца, за в осколки разбитые стеклянные труды сестер и матери и за то, что оставила их, наплевав на правила, предписанные самими богами; но никогда больше в той деревне не видели Паки-Пари-Сат.