Зимний бал

      Скрип колес кареты погрузил его в самые далекие и трудные воспоминания, всегда заглатывавшие с головой и пожиравшие без остатка; и если бы на его руке не лежала холодная тонкая ладонь Кимберли, он, может, пустил бы слезу. Еще пару дней назад даже фантом воспоминаний о прошлом нагонял ужас такой меры, что становилось трудно дышать, и потому Ричард старался не слушать никакие рассказы о дворцах, нарядах и балах, чтобы ни в коем случае не вспомнить свое лицо в отражении золотых стен торжественного зала; но теперь все изменилось.       — Приехали, — прошелестел едва различимый голос Кимберли. Почему она всегда говорит будто шепотом?       — Приехали, — отозвался он и остался собой доволен: из горла, как полагается, тек нежный баритон. Хотя люди иногда упоминали другие звучания его голоса, но те могли либо плохо разбираться в музыке, либо слишком сильно поддаваться очарованию. Любопытно, слышит ли Кимберли его так, как надо, или ее голова искажает реальность? Хотелось бы узнать; да как же спросишь?       Слуга спрыгнул с козлов, обошел экипаж и открыл дверь рядом с Ричардом. Свет фонарей упал на узоры роз, покрывавшие всю карету; если однажды ему доведется стать королем Морани, то первым делом он прикажет убрать эти розы отовсюду, до чего сможет дотянуться. Розы — это слишком банально. Семья, известная своей ледяной магией, могла бы выбрать что-то поинтереснее. Снежинки те же, например.       Он вышел, не наступив на накидку, откинул в изящном жесте волосы со лба, обернулся, чтобы лично подать руку своей спутнице. Как вышло, что спустя столько лет в нем еще остались грация и плавность, воспитанные двором? Мышечная память?       Все тот же фонарь осветил лицо Кимберли, и сердце на миг притихло в груди: белоснежно-голубая, бледно-ледяная, она улыбнулась так широко и искренне, что только из-за этой теплой улыбки, казалось, зиме пришел конец.       Холодная рука коснулась его ладони, обжигая холодом даже несмотря на перчатки и на нем, и на ней, но Ричард стоически выдержал это и не переменился в лице. Окружающие уже начали замечать его, оглядываться, шептаться; нужно поспешить во дворец, пока интерес не стал навязчивым.       — Как же все прекрасно совпало, — прошелестела Кимберли, с восторгом рассматривая картинку, которую ее сознание рисовало на месте его лица. — У вас не было спутницы. У меня не было спутника.       — Так распорядилась судьба, — кивнул он. — Поспешим же!       — Ах, ну куда нам спешить?       Тянуть за руки принцессу он не мог — как-то грубо — но хорошо усвоил, что там, где не работают просьбы, поможет чувство вины.       — Холодно, — солгал Ричард. — Я понимаю, что вам не понять это чувство...       Она побледнела — ее гладкая белоснежная кожа даже в пудре не нуждалась — и покорно подобрала подол пышного платья, чтобы направиться к крыльцу Убежища. Ричард предложил свой локоть и все-таки вздрогнул, когда ледяная рука прижалась к его боку.       Кимберли Леруж в эту ночь была несравненна. Бледно-розовая ткань ее платья отливала жемчужным перламутром; грудь терялась в складках воздушных полупрозрачных воланов, но без сомнений, если принцесса пожелает, ее спутник сможет заглянуть в декольте и составить мнение. По поясу и краям воланов шла вышивка розовым золотом, изображавшая, кажется, розы — если Ричард станет королем Морани, платья тоже придется переделать — и те же узоры мелькали на воздушной верхней юбке, но перламутр остальной ткани почти сжирал их, так что таинство этих роз оставалось доступным лишь для самых близких. Образ был дополнен кружевными перчатками, к сожалению, слабо защищавшими от холода ее тела, и колье на белой шее, в котором нескромно поблескивало множество бриллиантов. А в уложенных высоко голубых волосах сверкала крошечная, но королевская диадема — чтобы все знали, что спутница Ричарда не просто какая-то красавица, а настоящая принцесса.       Крыльцо Убежища освещали дополнительные фонарики, расставленные прямо на ступени, и стоило Кимберли подойти к ним, как весь перламутр ее наряда, все ее бриллианты подхватили и умножили этот свет, и она засияла, словно самый драгоценный на свете кристалл. Но ярче прочего светились, конечно, голубые глаза, устремленные лишь на ее спутника. О Абети, нет сомнений, на этом балу именно они двое станут самой приметной и очаровательной парой.       И все это лишь затем, чтобы следующим утром Ричард сбросил казенное красное платье и снова облачился в танцора, трясущего задом за парочку обсидиановых крон.       — Вы опечалены чем-то? — прошептала Кимберли, ступая на белые камни Убежища, и ее ледяные твердые пальцы сильнее сжались на его локте. — Я вам не нравлюсь?       От такого вопроса он даже смутился.       — Что вы говорите? Вы прекраснее лета!       Неудачно сказал — очевидно, наследница ледяного рода Леруж скорее зима.       Однако ей, кажется, комплимент пришелся по вкусу.       — Вы так милы...       У входа в тронный зал, экстренно переделанный под бальный, стоял высокий мужчина в ливрее с позолоченными пуговицами; едва глянув на Кимберли, он провозгласил, чудесным образом перекрикивая толпу без всяких приборов:       — Ее королевское высочество, старшая принцесса и наследница престола Морани, леди Кимберли Леруж!       Тысяча тысяч взоров уставились в их сторону и немедленно разобрали по косточкам; дамы за мгновение оценили жемчужно-розовое платье и обругали, господа рассмотрели прикрытую воланами грудь и посетовали; завистники раззавидовались, союзники посочувствовали, но никто не остался равнодушным. Морань — не шутка, и ее принцессе, тем более такой очаровательной, принадлежали все глаза.       Мужчина в ливрее тем временем выдержал короткую паузу, во время которой задумчиво рассматривал Ричарда с ног до головы, и, наконец, произнес:       — ...и ее спутник.       Кровь бросилась в голову, затряслись и вспотели руки. Вот значит как. И ее спутник. Всего лишь спутник. Как будто бы без ручек Кимберли на его локте, сам по себе, Ричард ничего из себя не представлял...       — Пойдемте, — шепнула Кимберли, мягко уводя его от дверей. — Не злитесь. Чаровника в лицо разве ж узнаешь?       — Мог бы дать мне самому назваться!       — И как бы вы назвались?       Ричард прикусил язык и скорбно опустил голову. Ну да. Ее королевское высочество, старшая принцесса и наследница престола Морани, леди Кимберли Леруж, и мужчина-танцор из кабака под названием У Рыжей Лисицы! Вот это пара! Вот это альянс! Не нужно было вообще сюда идти, ни к чему тратить время на подобные глупости — сказки лишь делают реальность мрачнее.       — Зря я это все затеял, — признался Ричард, не глядя на свою спутницу. — Не нужно было приходить.       — Отчего? Вы только взгляните, как все на вас смотрят, — прильнув к нему почти бесстыдно, зашептала Кимберли. — Вы похитили их всех!       Но ведь они смотрели на нее! На нее, на принцессу Моранскую?       Или все же нет?       По центру зала, прямо под куполом, расчистили зону для танцев, зато вдоль стен расставили столы с закусками и диваны для отдыха. Ричард и Кимберли как раз остановились у одного из столов, где многоуровневые золотые этажерки ломились от сводящих с ума угощений. Сладкие фрукты и сочные овощи, чье появление на зимнем столе казалось настоящим чудом, пузатые фарфоровые горшочки с чем-то горячим, пирожные, каждое на отдельном глазурованном блюдце, изобилие морских тварей на хлебе, в масле или в кляре, невиданные иностранные закуски и прочее, и прочее; и пускай сам по себе этот праздничный стол мог являться музейным экспонатом, способным собрать вокруг себя весь город одним лишь качеством посуды, но Ричард вдруг понял, что взгляды присутствующих устремлены вовсе не на праздник изобилия. И даже не на Кимберли. Все смотрели на него.       Чтобы проверить свою догадку, он улыбнулся, не кому-то конкретному, не своей спутнице, а так, в пространство; и бомонд восторженно ахнул при виде этой улыбки.       Что ж, неплохо.       — Простите, — обратился к нему незнакомый, но очень богато одетый господин, с которым, судя по костюму, непременно нужно было пообщаться, — вы случайно не сын рода Аю?       Значит, этот видит Ричарда эльфом. Учтем.       — Что вы, — медово-сахарным голосом ответил он, — вовсе нет.       — Тогда может быть, вы родом из Сейбона? — уточнил другой, очевидно, извращенец, любитель наи — как таких Анэзия вообще терпит?       — Могу вас заверить, что нет, — за Ричарда ответила Кимберли. Когда женщинам разрешили говорить вместо их спутников? Мир сошел с ума. — Вы, господин министр иностранных дел, все только о Сейбоне и думаете.       Значит, министр. Но какой страны?       — Ах, у нас, в княжестве Силы, все интересуются демонами, — произнес этот человек, и Ричард немедленно утратил к нему всякий интерес. Кому вообще может быть интересно княжество Силы?       — Прелестный господин, — прозвучал голос за плечом, звонкий и нежный, как журчание ручейка, — вы не желаете ли пригласить даму на танец?       Развернувшись так плавно и изящно, что и богини бы восхитились, Ричард глянул на владелицу голоса, изысканно одетую даму средних лет, оценил и рубины в ушах, и колье на шее с крохотными алмазами, и отвесил неглубокий поклон, рассудив, что даже маленькие бриллианты внимания все же достойны.       Но сказал, не теряя чувства собственного превосходства, следующее:       — До весны обещаю подарить вам танец, миледи, но первой в моем списке до самого рассвета останется ее королевское высочество, старшая принцесса и наследница престола Морани Кимберли Леруж.       Ему просто нравилось проговаривать титулы своей спутницы; сама Кимберли трогательно ахнула, пораженная этими словами до самых глубин своей маленькой души, и Ричард понял, что это ледяное сердце теперь в его руках. Спасибо, король Бальтазар и Абби, что не избаловали дочку вниманием!       Дама рассмеялась, отступив — все же не ей соперничать с молодой и прекрасной принцессой. Кимберли же прильнула к его локтю, так что рука Ричарда погрузилась в бесконечный шелк жемчужного платья, и ему почудилось, будто в этом жесте скрывалось некое обещание, которое он был очень рад услышать.       — Тогда, — прошептала она, кокетливо глядя сквозь опущенные ресницы, — первый танец — наш.       Гости еще прибывали, но оркестр уже начинал приготовления. Ричард заметил несколько изящных инструментов, названий которых не помнил, зато легко мог воскресить в памяти звучание. Каким будет это чувство, вновь танцевать под нежнейший плач скрипки и альта после долгих и печальных лет отплясывания под расстроенную лютню с плохо натянутыми струнами? Нет, не стоит сгущать краски; с музыкой в Лисице все было не так уж плохо, если на инструментах сидела сама Алиса.       — Вы задумались, — заметила Кимберли.       — Может быть, господин голоден? — спросил кто-то, восторженно разглядывая его лицо. Ричарду всегда казалось странным, что очарованные часто пытаются его накормить.       Чтобы прекратить вопросы, он схватил со стола пирожное в песочной корзиночке и вонзил в него зубы, запоздало понимая, что корзиночку наполнял сыр, а сверху на ней лежали не завитки розового крема, а полупрозрачные вареные креветки, выложенные аккуратным цветком. Видимо, недоумение отразилось на его лице, ведь Кимберли засмеялась, и пришлось сильно прикусить внутреннюю сторону губы, что успокоить нервы.       — Я выгляжу как-то нелепо? — если чувствуешь, что стал посмешищем, прокомментируй это, ведь так ты будто становишься на сторону тех, кто смеется. — Простите, принцесса, не был на балах много лет.       Идиот — теперь она знает, что когда-то бывал.       — И это ужасное упущение! — воскликнул новый голос; Ричард даже не стал смотреть, кто это говорит, прекрасно зная, что это лишь очередной очарованный бедняга. — Вы непременно должны посетить летнее собрание в резиденции...       Закончив со своими внезапными креветками, он огляделся и пересчитал по головам компанию, собравшуюся кругом. Двадцать-тридцать, не всех видно, и каждый хочет оторвать от Ричарда кусочек плоти на память. Как это привычно.       — Ах, Кимберли, — прозвучало рядом, и Ричард знатно удивился тому, что в его близости кто-то заметил принцессу, — ну вот, а говорила, что у тебя нет спутника!       Все нормально, это все-таки ради него подошли. Нет причин волноваться.       Глянув в сторону говорившей, он увидел невысокую и худощавую девчонку с короткими черными волосами, уложенными в аккуратное, прилегающее к овалу лица каре, благодаря чему ее очевидно квадратная челюсть чудилась чуть более изящной.       — Мое почтение, — произнес Ричард вежливо. — Юмено Ром.       Два раскосых, маленьких, черненьких глаза уставились на него из-под очевидно налепленных на веки, но, надо сказать, довольно выгодно смотревшихся ресниц.       — А, вы меня знаете?       Во всем городе жила лишь одна семья с желтой кожей и узкими глазами, и в той семье имелась лишь одна девушка-подростка; однако мысль данную пришлось облачить в несколько более приемлемые фразы:       — Слыхал о вашей невероятной красоте.       Платье на ней было что надо, хотя, конечно, не такое восхитительное как у наследной принцессы и т. п. Морани; Орин явилась в темно-алом уборе, бархатном, с золотым сиянием, пышная юбка которого накладывалась слой над слоем, словно перевернутый бутон розы, вырез шел по линии подмышек, а пышные рукава собирались в оборки, тоже напоминающие цветы. На руках черные перчатки с золотой окантовкой, в ушах — серьги с кровавыми алмазами, как будто бросающие вызов всем благородным гостям, чья казна не может позволить себе таких гарнитуров, а талия подчеркнута тонким черным поясом. Что еще остается делать девушке, у которой груди настолько нет, что даже шитое по меркам платье наверху слегка отстает от кожи? Только подчеркивать талию.       За плечом Орин Ром маячил какой-то спутник, но внешность у него была до того невзрачная, а костюм настолько скучный, что Ричард лишь скользнул по нему равнодушным взором и отвернулся.       — Правда? — пока он рассматривал платье, его владелица подобралась ближе и впилась глазами очаровывающее лицо. — Может ли быть, что я вас вижу не впервые, господин?..       Шурша жемчужными юбками, Кимберли развернулась к столу, и в шорохе этом Ричард вдруг услышал: "Будь аккуратнее, это лучшая подруга Джули".       — Пути судьбы неисповедимы, — ответил он туманно, почти грубо хватая Кимберли за талию и не давая ей даже закончить только что взятый напиток. — Позвольте, юмено Ром, ваше общество восхитительно, но я обещал первый танец своей принцессе, и сейчас как раз придет его время.       Если Кимберли и не понравилось то, как он ее схватил при всех, то слова про "свою принцессу" определенно искупили его вину. Женщины не изменятся и через сорок лет; их будет все так же легко купить!       — Мы танцуем тоже! — воскликнула Орин, и ее безликий спутник пробормотал в ответ что-то бесцветное. Будь костюм на нем серым, Ричард бы ничуть не удивился, однако заметил краем глаза благородные складки темно-алой накидки и немножечко разозлился. Многовато гостей явилось на бал в красном, и не было никакой чести принадлежать к этому множеству.       Кимберли прильнула к нему и изящно вложила свою узкую ручку в его ладонь. Ее восхищенный взгляд скользил по его лицу, рассматривал губы, глаза, даже лоб, уже покрывшийся капельками пота; но Ричард в ответ на эти взоры и вздохи мог лишь растерянно улыбаться, слишком хорошо зная, что на самом деле она видит не его.       Музыканты тронули струны, и грянула музыка, мощная, могучая, заставляющая даже поджилки трястись в такт. Ночью он, конечно, порепетировал движения бальных танцев, покружился по комнате с подушкой в руках, но сейчас все-таки струхнул — а вдруг неловкие движения выдадут в нем танцора из Лисицы? И все будут смеяться, и прогонят, да еще в газетах напишут: "На зимнем балу был смехотворный танцор, только вот никто из гостей не смог нам толком описать его внешность". Или нет, вот так: "Спутник наследной бла-бла Кимберли Леруж продемонстрировал неподражаемые чудеса неловкости, которым позавидовал бы даже дракон на льду... и без лап".       Или может быть...       — Тихо, — прошептала Кимберли, выгибая спину в изящном па, — не нервничай ты так.       — На нас все смотрят, — отозвался Ричард. — На меня всегда все смотрят.       — Ну, а ты на них не смотри.       Вести должен был как бы он, но быстро понял, что принцесса двигается увереннее и лучше, и что в принципе ей находиться среди плывущих пар привычнее. Она знала мелодию, написанную, видимо, недавно, помнила, какие движения нужны для какой ее части, а Ричард мог лишь шагать приблизительно в том же ритме и надеяться, что не выглядит глупо. Но в то же время очарование ведь и на движения немного влияет, не так ли?       В очередном повороте Кимберли прижалась к нему всем телом, и ее холодное дыхание коснулось уха:       — Ты чудесно справляешься.       — Что ты меня успокаиваешь? — сконфуженно хмыкнул он, раскручивая ее и молясь, чтобы ни одна из перламутровых юбок не попала ему под ботинок. — Я умею танцевать.       — Я вижу, — Кимберли ненавязчиво выдернула из-под его каблука подол. — Нет, правда. Ты явно знаешь движения, хотя мелодия тебе незнакома...       — М-м, — Ричард нахмурился, понимая, куда идет разговор.       — Так что не переживай, — увильнула она и закружилась, продемонстрировав идеальную белизну шеи, открывшуюся из-за высокой прически. — Чувствуй музыку...       И Ричард решил так и сделать, тем более, что приличного способа закончить уже начавшийся танец не существовало. Он обнимал свою принцессу, шагал с ней в такт, кланялся и запрокидывал голову, когда это было невыносимо; она бросала на него взгляды, такие же томные и многозначительные, как и все окружающие, попавшие под его волшебство, но все-таки пряталось на глубине голубых ледяных озер что-то такое, что заставляло сердце трепетать...       Айсберги?       Наконец, скрипки в оркестре взвыли в финальном акте, и все пары замерли, тяжело вдыхая плавящийся, пропахший потом воздух бального зала. Кимберли и Ричард обменялись улыбками, словно самыми драгоценными дарами, и взялись за руки, видя друг друга будто впервые в жизни; и все было бы восхитительно и волшебно, если бы он не почувствовал вдруг на себе слишком пристальный взгляд со стороны, и не обнаружил тут же, что взгляд этот принадлежит фигуре, развалившейся на троне. Король-Дракон заметил его. Король-Дракон очаровался. Если этому захочется чего-нибудь, отказать будет очень трудно, и это безвозвратно испортит вечер. Меньше всего сейчас Ричарду хотелось развлекать какого-то престарелого мужика.       Надо спрятаться.       — Выпьем, принцесса?       — Все, что скажешь.       Покорность входила в, так сказать, симптомы очарования, и обычно Ричарду это действовало на нервы; но в данном случае он даже сумел порадоваться. Убраться бы подальше от короля. И больше не танцевать в этот вечер.       Стоило подойти к столу, как маленькие цепкие пальчики, почти что птичьи, впились коготками в его руку, и над ухом прозвучал требовательный голос:       — Вы пригласите меня на следующий танец?       Орин Ром. Вон у нее же есть свой паренек из кармашка, чего с ним не танцует?       Но ссориться с наследницей богатейшего дома в городе? Неразумно.       — Если моя принцесса мне позволит.       Кимберли вспыхнула, нахмурилась, легко раскусив маневр, впрочем, не самый изящный, и даже скрипнула зубами. Ну да. Наследная (и все дела) не даст воспользоваться собой так просто.       — В этот вечер я дарю своему спутнику полнейшую свободу, — произнесла она медленно, внушительно, даже громко, и Орин почти взвизгнула от удовольствия.       — Как замечательно!       Ричард глянул в сторону Кимберли, но не сумел не улыбнуться. Значит, решила поиграться. Что ж, он тоже играть умеет.       Один танец, второй, третий... Поговаривают, что танцевать нужно так, чтобы ноги болели сильнее, чем сердце, или что-то в этом роде; если так, то цели Ричард достиг очень быстро. Вернулся к Кимберли, присевшей у стола, развалился рядом с ней и вздрогнул, когда она прислонила руку к его лбу, но немедленно же преисполнился благодарности. К этому моменту в Убежище стало душно, и даже каменный купол пропитался запахами алкоголя и пота, так что холодное касание походило на глоток свежего воздуха.       — Минуту, моя принцесса, — прохрипел Ричард, оглядываясь в поисках стойки с напитками, — и мы с вами отправимся!..       — Ноги сотрешь, — заметила она лукаво, — по колено.       — Ничего! Они так гудят, что я был бы, в принципе, не против от них избавиться...       Она рассмеялась, но коротко, напряженно; затем, пока Ричард усиленно искал глазами уже найденные напитки и выжидал, что же произойдет, Кимберли подалась вперед, склонила голову и прижалась прохладными, твердыми от укладки волосами к его плечу, а ладонь прислонила к его ладони. Продлилось это всего лишь мгновение, едва ощутимое, почти незаметное, но все-таки мгновение, и он разглядел в нем укор и намек на то, что не стоило оставлять свою спутницу скучать в одиночестве, но и благодарность...       — Сейчас, — прохрипел Ричард, хватая бокал, — сейчас мы с вами...       Все-таки он здесь отчасти ради наследницы, не так ли? Стать королем Морани — прекрасный жизненный план!       Он пружинисто поднялся с кушетки, развернулся, чтобы протянуть руку к Кимберли, и вдруг заметил по другую сторону стола невысокую фигуру, настолько примечательную, что по-хорошему стоило обратить на нее внимание уже на входе. Худощавая, сгорбленная, она забилась в угол между столешницей и стеной, взирала на прохаживающих мимо господ и дам со смесью восхищения и ненависти. Длинные светлые волосы ее спускались волнами, намекавшими на укладку, разрушившуюся из-за духоты и влажности, дешевые тени забились в складки век, а помада сохранилась лишь в уголках рта; но самым уродливым во всем облике этой девчонки было платье, светло-зеленое, расшитое искусственным жемчугом, из материала настолько жалкого, что в приличной семье и пол бы таким мыть не стали. Девочка из народа. Наверняка долгие месяцы копила на билет, не понимая, что станет посмешищем в глазах всего высшего общества. Газеты напишут: "Подборка самых ужасных образов с Зимнего Бала", и эта несчастная девчушка там будет на первом месте.       Так почему же взгляд Ричарда так зацепился за фигурку, примечательную лишь своей нелепостью?       Потому что у девочки были ярко-синие глаза, уж слишком ему знакомые.       — Эй, Кимберли, — он присел на только что освобожденное им же место и склонился к уху принцессы, — посмотри, кто сидит сзади, только как-нибудь ненавязчиво.       Она отобрала у него из рук бокал с напитком и подняла, будто изучая игру света в слоях разноцветного алкоголя, но на самом деле сделала так, чтобы в бокале отразилось лицо синеглазой девочки в зеленом платье.       — Ох, — выдохнула Кимберли сочувственно, опуская руку, — Адриана. Сестра Джули.       — Да ей же лет двенадцать, — с негодованием прошептал Ричард, — разве можно ребенку в такой час торчать в подобном месте?       — Вроде бы они с Джули погодки, так что она постарше будет, — отозвалась Кимберли задумчиво. — И вроде как у нее должен был быть спутник...       Ричард воровски огляделся, всмотрелся в лица всех господ, ошивавшихся поблизости, но если они и смотрели на Адриану, то только лишь с иронией, чтобы немедленно зашептаться со своими спутницами.       — Видимо, он ее оставил, — констатировала Кимберли, тоже осмотревшись. — Как печально. Джули упоминала, что Адриана целые месяцы трудилась, чтобы почувствовать себя принцессой...       А Ричарду все досталось за один день и без труда.       — Бедная, — с жалостью прошептал он, уже в свою очередь отобрав бокал, из которого никто так и не отпил, чтобы снова посмотреть на Адриану, — несчастный ребенок...       Кимберли ненавязчиво прижалась к нему плечом и хмыкнула лукаво. В ее глазах промелькнул некий огонек, казалось, совсем не характерный для этой холодной и тихой девушки; пальцами она постучала по подлокотнику тахты, затем подобрала подол и встала, с изяществом кошки, но стремительностью тигра.       — Хочу выйти на воздух, — произнесла она.       — Так там же холодрыга — жесть, — возразил Ричард, но тут же ужасно смутился своей фразы. Во-первых, что за лексикон? Годы в Лисице все-таки сыграли свою роль! А во-вторых, предупреждать принцессу Морани о холоде, это все равно что сложить "два" и "два", а получить "пять", и еще сильно удивиться, что не у всех тот же результат.       — В смысле, я думал, мы потанцуем, — пробормотал он, пряча смущение в напитке.       — Следующий танец, после этого, непременно наш с вами, — произнесла Кимберли. — А до той поры вы можете отдохнуть.       И ушла, растворилась в толпе; Ричард остался один.       Ну да, она избавила его от одной части дилеммы. Теперь уже не нужно было думать о том, как принцесса отнесется к его решению, и как это решение способно повлиять на его престольные перспективы. Но остальные гости-то никуда не делись! Эти бестолковые крестьяне, возомнившие, что платье из органзы позволит им влиться в высший свет, выглядят нелепо, и если им самим их нелепость не очевидна, то тут даже доктор не поможет...       В пустом бокале мир отражался иначе, чем в полном, и незаметно поглядеть на Адриану уже не получилось; да и толпа к этому времени уже выплюнула официанта, вежливо поинтересовавшегося, что так сильно обеспокоило господина вампира в напитке, и не может ли он чем-нибудь помочь. Так что придется придумать новую уловку. А пока — дело.       И находятся же на свете извращенцы, кому приятнее всего смотреть на мертвеца!       Адриана так и не сошла со своего места, только согнулась чуть сильнее и смотрела теперь будто на свои колени. Обнаженная ее спина соприкасалась с ледяными камнями стены, и смуглая кожа даже покрылась мурашками; видя, как торчит позвоночник, Ричард ужаснулся худобе этой крошки и снова вспомнил о плавных изгибах фигуры Кимберли, но постарался отогнать сладкие мысли.       И возник рядом с Адрианой как можно изящнее и максимально внезапно.       — Отчего принцесса сидит одна?       Так, голос вышел замечательный. Продолжаем в том же духе.       Вздрогнув, она подняла глаза, и Ричард смешался; цвет и форма там были точь-в-точь такие же, но взгляд настолько испуганный и детский, что выглядел карикатурным. Да, лицо куда красивее, черты плавные, мягкие, губы почти как с картинки, нос у́же, да и профиль изящнее; но эти глаза...       — Ах, Абети, — прошептала она, скрещивая тонкие руки на груди, — вы еще не насмеялись?       Значит, кто-то уже успел пройтись по искусственному жемчугу и платье из шторы.       — Ну что вы. Я вовсе не смеялся, — искренне возразил Ричард. — Лишь заметил, что вы печальны, и подумал, что на Зимнем празднике никому печалиться не пристало...       Она вскинула голову и отвернулась — вот теперь вылитая Джули.       — Развлекайтесь в другом месте, мену!..       — Принцесса, — ясно же, что она видит в этом слове насмешку, зачем опять сказал? Идиот кудрявый, — вы поверите в искренность моих слов, если я приглашу вас на танец?       Она оглянулась; он присел на одно колено и протянул ей руку, а вторую прислонил к груди в знак искренности своих намерений. Но Адриана оказалась не такой уж дурой; в ее сапфировых глазах разливалось море сомнений без единой капли веры в сказку.       — Вы же все-таки смеетесь, — произнесла она ядовито и торжественно одновременно, словно поймала его на горячем. — Вокруг столько настоящих принцесс, Моранские, Дракониские, какие угодно... с ними и танцуйте...       — Но я приглашаю вас, — он не переменил позы, хотя рука уже затекла, да и ноги гудели, — именно вас, потому что... у вас необыкновенные глаза.       И то ли из-за того, что ей уж очень хотелось все-таки уверовать в это наивное волшебство, то ли из-за искренности, в общем-то, слов про глаза, которые у дель Драгон в самом деле были незабываемые, она вдруг сдалась, убрала шипы и поместила крошечную, худосочную ручку на его ладонь, показавшуюся на контрасте просто гигантской.       — Вы меня не обманете? — испуганным шепотом спросила Адриана. — Господин... не обманете? Умоляю, не обманите; я умру, если мне причинят еще хоть каплю боли...       Сердце у Ричарда было жесткое, окаменевшее от всего зла, что причинил ему мир, гранитное; но от этого невинного лепета даже камень дрогнул.       — Провалиться мне на этом месте, если я с вами неискренен, — произнес он, осторожно сжимая ее пальцы, казавшиеся неприлично нагими из-за отсутствия перчаток. — Пойдемте танцевать.       Музыканты играли что-то протяжное и негромкое, для особо романтичных пар; для танцев с ребенкой Ричард предпочел бы что-нибудь пободрее, но выбирать не приходилось. Адриана встала перед ним, продемонстрировав довольно приличный для ее возраста ростик, приподняла подол почти изящно, запрокинула головку, как надо, и с затаенным восторгом взглянула на его лицо. Конечно, ей ведь предложил танец самый красивый мужчина на балу, как тут не восторгаться?       От этого движения ее рассыпающиеся волосы соскользнули с плеч и обнажили уши, в которых поблескивали жемчужные серьги с настоящими бриллиантами. Ага, надо запомнить. Дель Драгоны не так просты, как может показаться.       Ногами она перебирала довольно бодро, и Ричард даже начал немножечко волноваться, что наступит на зеленый подол и либо порвет ей платье, либо испортит сказочную атмосферу. Пришлось всерьез сосредоточиться на шагах; а она еще и заговорила, совсем не помогая делу.       — Вы знаете, я работаю санитаркой в больнице Слепого Дракона...       — Не может быть! — честно воскликнул он, с ужасом представляя себе это худощавое создание, ворочающее тяжелых больных.       — О да. Работа, конечно, не из приятных, — призналась Адриана, плавно закружившись. — И я почти не брала выходных, чтобы устроить себе этот бал... Сразу после школы бежала на смену, оставалась до поздней ночи.       — Бедное дитя!       — Но я совсем не уставала! Я жила только мыслями о том, как войду в Убежище Невинных, как там, то есть, здесь, будет красиво, и как все поглядят на меня с восхищением, и даже сам король-Дракон меня заметит...       В ее глазах встали слезы, и Ричард к собственному стыду почувствовал, что и у него закололо в носу. Бедная девочка! И если бы не Очарование, сидел бы он точно так же где-нибудь у стены, не зная, куда деться. Отражение в натертом полу ему на это очень красноречиво намекало.       — Но вы ведь пришли не в одиночестве?       — О, у меня был спутник. Мальчик из благородной семьи в Драконисе, что учится на класс старше, — призналась Адриана, выгибаясь изящно на его руке. Отрастить бы ей себе еще немного груди и бедер, и вышла бы действительно красавица. — Но он встретил тут каких-то знакомых, они посмеялись над моим платьем, и он... и он...       Ее глаза вновь переполнились слезами, вот-вот готовыми брызнуть во все стороны. Разрыдаться среди танцующих пар — что может быть хуже? Это точно разнесут во все углы, это станут обсуждать; расплакалась прямо посреди танца!       Призвав к себе всю существующую на свете грацию, Ричард ловко вывел ее из круга танцующих, ускользнул так естественно, что это можно было посчитать запланированной частью танца, закружился в сторону стены и там прижал трясущуюся девчонку к своей груди, словно родную сестру.       — Я знаю, иногда так бывает, — заговорил он, сам плохо следя за языком. — Это называется "предательство". И от тех, кому вы доверились, стерпеть подобное сложнее всего. Но, принцесса, вы пришли повеселиться, вы так долго и тяжело трудились ради этого вечера, что совершенно не стоит отдавать каким-то злым языкам лучшую ночь своей жизни. Более того, я вам скажу честно, нет для обидчиков большей боли, чем видеть вас, в искусственном жемчуге, счастливой и радостной, танцующей в свое удовольствие, вкушающей редчайшие кушанья, улыбающейся и смеющейся. Они хотят над вами подшучивать, они хотят вас унизить; их безудержно взбесит, если вы покажете им, что наслаждаетесь собой и окружающими несмотря на злословие. Вы меня понимаете?       — Говорите еще, — рыдая ему в грудь, попросила она, — вы так чудесно говорите...       — Я, вроде, все сказал.       — Простите меня, — пролепетала она, отстраняясь и пытаясь голыми руками утереть черные от туши слезы и сопли под носом.       — Что-то я совсем расклеилась...       — У вас есть носовой платок? — спросил он, не подумав, что даму такой вопрос может обидеть. Впрочем, она и не была дама — она была ребенкой.       — Нету, — ответила она просторечно, испуганно озираясь.       — Идемте, я провожу вас до туалетов, — решил он.       — Куда же я с такой мордой пойду?       Перед Ричардом подобной проблемы не стояло ни разу в жизни, его рыдания, даже самые отчаянные, непременно выглядели очаровательно и мило. Однако ее сомнения он все-таки понимал, все-таки помнил, как чувствовал себя в года до проявления магической силы; и потому бесстрашно взмахнул полой накидки, накрывая ею голову Адрианы. Так вот, видимо, зачем нужны эти тряпки на спине. Чтобы плачущих девушек водить.       — Господин... — пролепетала она.       — Все хорошо, — заверил ее Ричард ласково. — Идемте.       Они скользнули по залу, стараясь привлечь как можно меньше внимания, но когда ты — светящийся прекрасный мужчина, то незаметным быть никак не выйдет. Все время под ноги попадались какие-нибудь восхищенные зрители, то предлагавшие что-нибудь, то спрашивавшие, то просто выражавшие почтение; Ричард от всех отбивался, чувствуя, как трепещет крохотное тело у него под крылом, и продолжал стремительно приближаться к уборным. Пришлось даже обогнуть короля-Дракона, сошедшего с трона ради креветок и апельсинов; взгляд этого человека скользнул по нему, мол, как ты посмел, красавчик, уклониться от моего внимания? И Ричард почувствовал некоторое удовлетворение — не каждый может позволить себе проигнорировать короля!       У белых дверей с не слишком загадочным символом зеркала Венеры он выпустил Адриану из-под накидки и дружелюбно улыбнулся ей:       — Дальше справишься сама, принцесса.       Опьяневшая от близости мужчины, она осталась стоять, огромными, сияющими глазами глядя ему куда-то в район губ.       — Кто же вы? — пролепетала она по-детски. — Ангел? Посланник богов?       — Всего лишь гость, — ответил он довольно искренне. — Такой же ничтожный, как и вы.              — Как вас зовут?              Тут Ричард несколько осекся; назвать свое лживое имя перед этим чистым и детским лицом, преисполненным восхищения, он не сумел бы, даже если бы вырвал свое каменное сердце и бросил в выгребную яму. Просто не сумел бы. Она так смотрит, так восхищается. Искренне и чисто. Лгать ей?..       — Я предпочел бы сегодня обойтись без имен.       — Меня зовут Адриана!       — Прекрасное имя, принцесса. А я все же останусь неназванным.       — Когда я выйду из этой двери, вас уже не будет, верно?       — Нет, я останусь.       — Вы обманываете меня.       Ричард заулыбался, ощутив вдруг небывалый душевный подъем, ему незнакомый и непривычный — удовольствие от правды.       — Я буду здесь, Адриана. Вот мое слово. Я буду здесь.       Она бросила на него финальный короткий взор, восхищенный и нежный, после чего скрылась в белой комнате, из которой пахнуло женскими духами и хлоркой. В стороне оркестр вдарил по струнам, заводя следующий танец, и Ричард вспомнил, что обещал подарить его своей престолонаследнице, однако не сошел с места. Что-то пригвоздило его к полу; то ли тяжелые слезы наивной девочки, пропитавшие накидку, то ли вес собственного сердца. Оказывается, сердце из плоти может быть куда тяжелее каменного.       Наконец, дверь снова открылась, и на пороге дамской комнаты предстала Адриана, пораженная новой встрече со своим принцем. Неужто и правда считала, что он уйдет? Вот ведь дурочка!       — Вижу, ты удивлена.       — Вы остались!       — Я же дал слово.       — О, принц, — она подбежала, мелко перебирая ножками, и вцепилась пальчиками в его руку, почти до боли, — быстрее, танцевать!       Ну и что оставалось делать? Он повел ее, улыбаясь и ничем не выдавая, что общество девчонки уже было почти что в тягость; окружающие загадочно качали головами, наблюдая столь странный мезальянс, но Адриана казалась счастливой, и, пожалуй, хотя бы раз в жизни можно было пожертвовать мнением большинства ради счастья одной очень ранимой девочки.       Они оттанцевали несколько раз — Ричард заметил Кимберли среди других пар, в объятиях незнакомых парней, и едва не сгорел на месте от ревности, но постарался себя не выдать. Затем перешли к столу с закусками; пришлось ему, как старшему, проверять все напитки, чтобы дитя случайно не познало алкоголь в один день с предательством. Змеиные яблоки украшали сливочные горы, заполнявшие хрустальные креманки ("А, это любимый фрукт моей сестры!"), под слоями пахучего сыра скрывались смеси мясного паштета и кисловатого ягодного варенья, на маленьких квадратиках хлеба золотились ломтики особым образом ферментированной ветчины. Справившись с эмоциями, Адриана обнаружила в себе немалый аппетит и с большим удовольствием перепробовала все, до чего могла дотянуться, а Ричард развлекался рассказами о диковинных угощениях и купался в ее восхищении. Кимберли встретилась им у стола, но ничем не выдала, что пришла сюда вместе с Адрианиным принцем — вероятно, понимала, насколько для девчонки важна ее сказочная история.       — Кстати, Адриана, — произнесла она непринужденно, — зеленый — твой цвет.       И так, парой невинных слов, меньшая дель Драгон вознеслась на седьмое небо от счастья.       Ричард уже понял, что отвязаться от нее до самой ночи не выйдет, и немножко все-таки жалел об упущенных возможностях и перспективах, но решил, что раз уж так сложилась судьба, то убиваться нет смысла. К тому же, Адриана была еще очень молода, и должна была в любой момент вымотаться, а после ее ухода домой можно будет продолжить веселье со своей принцессой.       В принципе, так и вышло; вскоре после того, как своды Убежища вздрогнули из-за торжественной мелодии, обозначавшей приход полуночи, Адриана начала засыпать. Прислонив голову к плечу Ричарда, прижавшись к нему, едва знакомому, так доверительно, что стало даже немножечко неловко; по-хорошему не помешало бы как-нибудь припугнуть ее, чтобы больше вот так к мужчинам не лезла, но так не хочется разрушать сказку!..       Они сидели у стола, практически на том же месте, где встретились, и ее маленькая рука лежала безвольно на его бедре, а он водил пальцами по грани холодного бокала и осматривался. К этому моменту выдохлись почти все гости, однако продолжали давить из себя бодрость; среди вальсирующих в центре зала пар особенно выделялась одна, кружащаяся в самом центре. Невысокая девушка в платье, напоминавшем перевернутый бутон розы, и еще довольно молодой мужчина, светло-рыжий, с зачесанными на одну сторону кудрями и короной такого размера, что при не слишком хорошем зрении ее легко было бы спутать с люстрой. Король-Дракон и Орин Ром. Танцуют так, словно каждый день только этим и занимаются. Ну, не удивительно. Все-таки Ромы — самая влиятельная семья в городе, а по уровню власти, может быть, даже превосходящая самого короля. Странно только, что сам Ром не явился на мероприятие. Или просто не хотел смотреть на то, как король лапает его дочь за талию и что-то шепчет на ушко? Ричарду бы вот, например, не понравилось, если бы Дракон пожелал оттанцевать с Адрианой.       Последняя мысль едва успела промелькнуть в голове, а он уже возненавидел себя за это. Куда лезешь, идиот несчастный? Вы с этой девочкой расстанетесь и больше не увидитесь никогда!       Если только тебя не позовут в гости к дель Драгонам, где быстро вскроется, что ты знал Адриану до бала, пусть заочно, но все же.       Может, стоит ей признаться, пока не вышло скандала?       Решиться он не успел; из раздумий его вырвал красный перевернутый бутон, появившийся совсем рядом. Музыка взвыла и затихла, разбудив и Адриану; теперь во всем зале как будто бы осталось лишь трое гостей: Ричард Артцен, Адриана дель Драгон и Орин Ром.       — Как любопытно, — холодно произнесла Орин, и из-за ее плеча высунулась голова в короне-люстре. Значит, их было четверо.       — Что любопытного? — поинтересовался король-Дракон так буднично, будто они обсуждали улиток.       — Вот я точно знала, что видела тебя раньше, — фыркнула Орин, не слушая короля. — Значит, ты дружишь с дель Драгон?       Теперь оставалось выбрать: раскрыть правду или закапывать себя глубже в дерьмо.       Ричард, само собой, предпочел второй вариант.       — Вы имеете в виду короля-Дракона? — уточнил он, состроив глупое лицо.       — Я тебя не знаю, — отозвался король, — но с радостью бы узнал.       Бежать, бежать, бежать.       — Ее, — Орин указала на Адриану, сонно хлопавшую ресницами. — Да будет тебе известно, это сестра моей лучшей подруги, и если хотя бы волосок упадет с ее головы, то я тебя...       Злится просто из-за того, что Ричард не стал с ней танцевать. Как типично.       — Эту леди оставил ее бесчестный спутник, — пояснил Ричард, на всякий случай хватая Адриану за руку. — И я, как воспитанный человек, решил составить ей компанию.       — Да, воспитанный человек, — кивнул король-Болван.       — Не смешно, — процедила Орин сквозь зубы. — Кто в здравом уме предпочтет общество дешевки, закутанной в половую тряпку, моему?       Быстро же она перешла от мести за упавший волосок к половым тряпкам!       Впрочем, люди под Очарованием в принципе лишались всех моральных принципов, так что чему удивляться.       А вот чему удивиться стоило, так это последовавшей реакции Адрианы. Это прелестное, нежнейшее создание (ставшее еще нежнее после того, как вода смыла макияж, но это так, к слову) вдруг вскочило, пылая гневом, шагнуло устрашающе на Орин, не испугавшись даже короля-Дракона, сжало кулаки и прошипело, совсем по-змеиному:       — Что ты сказала? Что-что ты сказала?       Орин Ром отступила, перепугавшись внезапного напора.       — Адриана, я...       — Бесчестная стерва, — шипела Адриана, — бессовестная сука! Думаешь, лучше меня, раз нацепила на себя красивое платье и бриллианты?       — Адриана...       — Я слушала эту грязь весь вечер, но больше терпеть не намерена! — в Ричарда полетел благодарный взгляд, мол, спасибо, дорогой принц, за то, что подарили мне уверенность для этого выступления; и Ричард попытался помотать отрицательно головой, чтобы остановить ее, но шею словно заклинило от страха. — Знаешь, что я тебе скажу, Орин Ром? На этот искусственный жемчуг я заработала, переворачивая лежачих больных, чтобы в их теле не появлялись вонючие дыры. На эту половую тряпку я заработала, отмывая кал с чужих ног, чтобы эти несчастные не гнили заживо. А ты, Орин Ром, что ты сделала, чтобы нарядиться в красную розу? А я тебе отвечу: спаивала своим ромом наших работяг, чтобы они подсаживались, чтобы они пропивали получку, теряли жен и дома, теряли себя и свою жизнь. Потому что те, кого я переворачивала, это нередко жертвы вашего грязного семейства. Потому что те, кого я мыла, это частенько жертвы вашего спирта. И теперь ты ходишь вся такая, в красном, кровью рабочих окрашенном платье, и кружишься невинно в объятиях нашего короля. Который тоже доволен — ведь с каждой проданной бутылки казна...       Уловив, что девчонка сейчас наболтает себе и сестре на тюремный срок, Ричард вскочил, налетел на нее сзади и обеими ладонями зажал Адриане рот. Он мог чувствовать, как от праведного гнева дрожит и трясется ее худенькое тело, ощущал кожей ее пылающий, безумный гнев; она даже вцепилась в его руки, пытаясь оторвать от себя, пытаясь выбить право договорить то, что накипело; но Ричард был сильнее.       Король-Дракон встал напротив них и смерил обоих таким взором, от которого у Ричарда волосы на голове зашевелились.       — Орин, — позвал он замогильным голосом, — как ты сказала, фамилия этой девочки?       Орин Ром сама дрожала от гнева и ярости. В уголках ее косых глаз стояли слезы, пальцы сминали и рвали нежнейшую ткань верхних лепестков розы; однако же, посмотрев на короля, она втянула воздух носом и произнесла:       — Пойдемте лучше выпьем, мой король.       Неужто не сдаст подругу? Да уж, и правда, сказочная ночь!       — Но фамилия...       — Мой король, — Орин развернулась, нарочно так, чтобы подол ее юбки скользнул по ногам Ричарда, — нет толку слушать детский лепет.       Адриана застонала в ярости и забилась сильнее, но Ричард, помирая от счастья, отвернулся от короля и собой, своей спиной, закрыл девочку от всех.       — С ума сошла? — зашипел уже он, ей на ушко. — В темницу захотелось?       — Но я же права! — воскликнула Адриана, стоило чуть ослабить хватку на ее лице. — Пока в Драконе не обосновалась семья Ром, здесь даже пиво не варили! Поэтому они и разбогатели так легко и быстро! И до сих пор они чертовы моно... моноко...       — Монополисты, — подсказал Ричард. — Пусть так, пусть ты хоть десять раз права, но кричать оскорбления в лицо своему королю — неразумно. На его стороне власть.       — А на моей — правда!       — Да кому есть дело до твоей этой правды, когда речь идет о короле?!       Она дышала так тяжело и сипло, что он даже немножечко перепугался за ее здоровье, не собирается ли она задохнуться или упасть в обморок; но пронесло, и Адриана довольно быстро пришла в себя. Откинула с лица растрепавшиеся совсем волосы, повернулась к своему "принцу", утратившему весь романтический ореол...       — Я хочу домой. Черт бы побрал все эти балы и всех этих королей!..       — Ты прибыла в карете?       — Смеетесь? На трамвае.       Вот уж провожать ее до трамвайной остановки Ричарду не улыбалось точно, тем более, что обратно его, наверное, могли бы и не пустить. И вот зачем вообще ему понадобилось изображать из себя героя и лезть к этой девчонке?..       — Слушай, Адриана...       — Вы не хотите уходить, — заметила она, проявив чудеса чуткости, которые лучше бы приберегла для разговоров с королем и Орин. — Что ж, я понимаю. Я... дойду сама.       Ну и что он за урод, если отпустит ее?       Втянув носом воздух, Ричард закрыл глаза, сосчитал медленно до шести, не выдыхая, затем все-таки выдохнул и немедленно почувствовал себя немного лучше.       — Глупости. Я тебя провожу. Ночью одной опасно.       "Мало ли, встретишь моего брата", — добавил мысленно.       — Вы самый прекрасный человек на свете, — ласково произнесла Адриана, искоса заглядывая ему в лицо. — Самый умный и самый добрый тоже. Как жаль, что я так и не узнала вашего имени...       Он пожал плечами.       — Если позволите... я хотела бы зайти сперва снова в дамскую, — произнесла она, осторожно беря его за обе руки. — Вы ведь меня подождете?       А куда ему еще деться?       — Конечно, принцесса. Ах да! И пока не забыл, — Ричард по-братски приобнял ее за плечи и привлек к себе. — Ты очень храбрая и смелая девочка, просто направила эти свои качества не в то русло. Уверен, ты вырастешь и станешь отличной врачеей.       — Медсестрой.       — Ну хорошо, медсестрой. И будешь отстаивать себя и своих пациентов даже перед власть имущими...       Благодарно ему улыбнувшись, девочка растворилась в толпе, а Ричард присел на все тот же диван и снова взял в руки коктейль, который пришлось отставить. Впрочем, напиток остался нетронутым — пить больше не хотелось.       Отгремел еще один танец, во время которого он сидел, отмахивался от назойливых обожателей и иногда шевелил усталыми ногами. После этого танца из массы гостей выскользнула Кимберли и присела рядом с ним, для вида схватив тоже какое-то блюдо, но не притронувшись к нему.       — Здравствуй, — произнес Ричард устало. — Извини, что оставил тебя.       — Ничего, ты сделал верное дело.       — А все же жаль, что не получилось с тобой потанцевать.       — Да чего жалеть? Я хожу на балы по пять раз в год. Хочешь, приезжай в Морань, потанцуем на ежегодном балу в честь моего дня рождения. Или на Летнем. А если любишь масштабы, то поехали в Драконис, там, в зале Четырех, весной проходит самый большой бал Анэзии.       Она перечислила эти варианты так буднично и равнодушно, что уже самим тоном отбила всякое желание ехать в упомянутые края.       — Не думаю, что у меня получится, — да и снова одалживать платье у Даниэля под залог Джулианы, наверное, идея не самая лучшая. — А сейчас прости, я поведу свою прелестную жемчужную спутницу на трамвай.       Сказал и, не выдержав, все-таки отпил из бокала, морщась от того, как ужасно это прозвучало. Вот тебе и лучшая ночь в жизни!..       Кимберли наблюдала за ним задумчиво, склонив к плечу голову. Чего ей надо?       — Знаешь, — произнесла она негромко, — а я-то подошла к тебе не просто так. Только что своими глазами видела, как твоя "жемчужная" спутница дала деру через главный вход.       Пораженный, Ричард подскочил с места и попытался поверх голов разглядеть врата Убежища, будто бы Адриану еще можно было так увидеть.       — Как? Как так? Да ведь я же...       — Полагаю, решила исчезнуть так же таинственно, как ты появился, — улыбнулась Кимберли.       — А если с ней что-то случится?!       — Знаешь, я учусь с одной из дель Драгон с первого класса, — задумчиво произнесла она, наблюдая за паникой, пробившейся наверняка через корку очарования на его лице. — И я уверена, что эти девочки за себя могут постоять.       — Но Адриана!..       — Она хотела загадочно исчезнуть. Не отнимай у нее это удовольствие.       Упав обратно на кушетку, Ричард взглянул на свою спутницу и поразился лукавой улыбке, игравшей на ее губах, блеску в усталых, но еще светлых глазах, и непринужденной позе. Куда делась та скромница, к которой все привыкли?       — Ну что поделать, если на балу мне быть привычнее, чем в школьном классе? — услышав прямой вопрос, отозвалась она. — Здесь я на своем месте, а за дверями дворца — словно чужая.       — Никогда бы не подумал.       — А хочешь, покажу, чего еще ты обо мне не знаешь?       Ричард кивнул, и Кимберли схватила его вдруг за обе руки, утянула танцевать, ведь как раз начался новый, более веселый и бодрый танец, и все благородные гости сбились в одно пестрое, праздничное месиво, трясущееся и скачущее на глазах у короля-Дракона.

***

      Вскоре пришло опьянение; не столько от напитков, сколько от общей атмосферы, с приходом полуночи ставшей куда менее официальной. Музыка теперь больше напоминала то, что обычно игралось в Лисице, и Ричард чувствовал себя куда увереннее, чем прежде, да и история с Адрианой, ее восхищение и обожание, несколько укрепили его веру в свои силы. Они с Кимберли отрывались до утра, уходили в числе последних, едва переставляя от усталости ноги, но все еще чувствуя возбуждение и воодушевление в телах. В карете, обитой розами — все помешались на розах! — они вдруг оказались друг к другу так близко, что следующее стало совершенно неотвратимым, и он обнял ее за плечи, совсем не так, как обнимал Адриану, а многозначительно, скользя пальцами по обнаженному плечу, сжимая его, чувствуя все, что она хотела, но не могла сказать; и ощутил на губах поцелуй, холодный, жгучий, ледяной поцелуй, от которого сердце едва не лопнуло, а кровь превратилась в кипящий отвар.       Они целовались всю дорогу, не обращая внимания на розы, на кучера, на темное, снежное и зимнее утро; целуясь, вывалились из кареты, целуясь, побрели к двери и продолжили целоваться на пороге. Ее платье сбилось, воланы спустились ниже, и он все-таки увидел то, на что рассчитывал, и уже положил руку на дверную ручку, собираясь открыть дверь — для нее и для себя; но Кимберли вдруг отстранилась, пылающая, румяная, глянула как-то странно      , схватила за бока, пытаясь прощупать пальцами живот сквозь многослойный тяжелый костюм, и произнесла, тоном, не терпящим никаких экивоков:       — Ты — Ришар Атения?