5.3

      Едва придя в себя от пережитого, Джули развернулась и побежала, скользя по присыпанному песком льду. По крайней мере она легкая, ловкая, и хорошо справляется с текущими погодными условиями. А стражники в своей форме и с оружием, смогут ли вот так прокатиться, а?!       Конечно, если им понадобится, то они и на драконах прилетят, чтобы поймать неуважительную девчонку.       Но пока не летят. Значит, пора домой.       Дорогу до трамвайной остановки она совсем не запомнила, словно перенеслась туда магическим образом. Запрыгнула на подножку, автоматическим движением сунула кондуктору деньги и забилась в самый дальний уголок состава, даже не дождавшись сдачи. Кондуктор, поправив синюю фуражку на голове, разыскал ее и сунул несколько черных блестящих монет в ладошку, а Джули еще и перепугалась, решив, что эта пришла сделать то, с чем не справились черные фуражки стражи. Но монеты в ладони немного отрезвили голову. Сдача. Ничего больше.       Когда оказалось, что в панике она села не на тот трамвай, пришло время поблагодарить кондуктора за честность, ведь только благодаря ей Джули вообще добралась до дома.       Оказавшись за дверями У Виверны, она ощутила одновременно и облегчение, и тревогу. С одной стороны, дома ведь и стены лечат, и достать ее отсюда будет немного труднее, чем с улицы. Та же Эжени наверняка впряжется за дочь и не даст никому ее обидеть. Но с другой, когда стражники все же придут сюда, это будет значить, что они осквернят неприступность стен материнского дома, после чего ни Эжени, ни Адриана не смогут чувствовать себя в безопасности. Это чувство у них отберет Джули. А самое главное, по какому "вескому" поводу — из-за Даниэля!..       Но Даниэль ведь не виновен.       Монстр ведь все еще бродит по улицам.       На лестнице появилась мать, привычно бледная, но одетая неожиданно: ее стройное тело было обтянуто новым светло-голубым платьем из блестящего, шуршащего шелка, и в этом необычном уборе каким-то особенно непривычным образом заиграли ее молодость и девичество, сохранившиеся в изгибах фигуры. Если бы не лицо, не утратившее обычного презрительного и строгого выражения, Джули вполне могла бы ее не узнать.       — Ты поздно вернулась, — заметила Эжени вместо приветствия. Взгляд Джули опустился к наручным часам, и она констатировала:       — Но не позже положенного.       — Верно, — мама стояла уже совсем близко, и ее узкая, шершавая от нитей ладонь коснулась сначала щеки дочери, а затем и лба, — просто беспокоюсь. Ты хорошо себя чувствуешь?       — Лучше всех, — солгала Джули, хотя и понимала, что вот-вот грохнется в обморок. Призыв Цук-Саби истощил ее силы.       — А выглядишь хуже всех, — заметила Эжени, как бы пожурив ее за ложь. — Заболела, да? Адриана весь день не встает с постели, и ты, видимо, тоже заразилась.       — Эжени...       — Раздевайся и залезай под одеяло, — распорядилась мама, разворачиваясь к лестнице. — Я пошлю в вашу школу телеграмму, что вы обе больны, и заодно куплю что-нибудь вкусное на ужин. Что бы ты хотела?       Джули хотела бы уснуть и не просыпаться; но сказала лишь:       — Змеиных яблок.       Не подумав о том, что их семье такие угощения не по карману.       — Это же не ужин, а десерт, — усмехнулась Эжени. — Куплю. А ты давай, дуй в кровать.       Она начала собираться, глядя на мутное отражение в старом зеркале, спрятанном за вешалкой с одеждой; обернувшись через плечо, Джули заметила какую-то загадочную, бодрую улыбку на ее губах, словно та забыла о своей доле одинокой матери двоих заболевших детей. Закралось подозрение, что что-то произошло, что-то — нечто — изменилось, и стало вдвойне стыдно за ситуацию со стражей, потому что эта неуловимая, непонятная радость будет уничтожена их появлением в доме; но сделать уже ничего было нельзя, и поэтому Джули в самом деле пошла в свою комнату. Пусть Эжени порадуется столько, сколько будет возможно. А потом... всякой радости все равно придет конец.       Тело Цук-Саби она нашла у себя под кроватью, убедившись, что конвоиры и правда остались с носом.       Хоть что-то хорошее.

***

      В этот день стражники не пришли за ней, так что вечер Джули провела в постели, удачно списав свое недомогание на ту же хворь, что поразила Адриану.       В пятницу мама и правда не пустила дочерей в школу, и Джули счастливо ленилась целый день, не высовывая носа из спальни, и все ждала появления стражи — уж на второй день так точно придут! Но никто не явился.       Работают ли стражники в субботу? Наверняка да, преступления ведь совершаются и по выходным! За окном валил крупный снег, устилавший мясистыми кучами весь город, и за его пеленой Джули то и дело видела фигуры мужчин с оружием, рыскавшие в поисках входа в ее дом; но до ночи так никто и не пришел. И ночью тоже. И до утра воскресенья ни один стражник не показал носа, так что в конце концов она даже поверила, что Натаниэль просто забыл об ее участии во всей заварушке и не стал организовывать охоту.       С этой мыслью она собралась на встречу с Авалоном в библиотеке. Тем более, что выбранная книга была прочитана уже очень давно.       — Точно хорошо себя чувствуешь? — спросила мама. Она вообще в последнее время проявляла чудеса заботливости и порой даже пугала этим.       — Да, нормально.       — Метель только-только прекратилась, — заметила Эжени, повязывая вокруг шеи Джули толстый пушистый шарф ручной вязки. — В любой момент снова разыграется. Будь осторожна.       — Да блин, госпожа Пурус!..       — Разговорчики! — Эжени пригрозила пальцем, но сама же посмеялась с этого жеста. — Ладно, ребенок. Иди. Передавай привет Лони, и пригласи его как-нибудь на чай, почему нет?       Сперва Джули такому предложению удивилась, даже обиделась немножко, посчитав нарушением личных границ; но пройдя по заснеженной улице пару метров, сумела полностью переменить мнение на противоположное. Это ведь даже мило. Мама хочет увидеться с ее другом. Надо бы и правда пригласить.       Над городом развернулось прозрачное розовое небо, лишь местами припорошенное облачками, словно легким инеем. Небесные Купола на время зимы ушли в воду, однако небо не пустовало: порхали птицы, спустившиеся с гор в поисках пищи, кружились стайками вултичи, пытаясь отогреться об тела друг друга. И обычные, наземные жители тоже не спали: тут и там встречались прохожие, выползшие из домов, чтобы насладиться редким зимним Нами, кучка детей бегом мчались за чьей-то ощетиневшейся кошкой; на площади Бесконечности вновь жужжал механизм "вечного" двигателя, и какая-то влюбленная парочка самозабвенно целовалась, присев на его постамент. Да чтоб они языками друг к другу примерзлись и так до конца жизни ходили!       Звякнул трамвай, призывая в свое нутро чудаков, которым не сиделось в воскресенье дома.       Как же спокойно в Слепом Драконе, как хорошо! Улицы чистые, всю грязь прикрыло снегом; Нами волшебными лучами превращает серые пятна окон в куски горного хрусталя, а сероватые фасады в розовые и лимонные торты, сдобренные завитками белого сливочного крема. Почти у каждого дома найдется свой знак, изображенный на латунной табличке старинной работы; под этими знаками живут, любят и умирают жители, и всякий раз, когда над ними начинается новый день, они просыпаются, переполненные надежд на лучшее будущее. Выходят из домов, забиваются в трамваи, едут на работу, учебу или еще куда, чтобы потом, вечером, ступая под сиянием далеких планет, столкнуться нос к носу с чудовищем, рыскающим по улицам, и превратиться в груду безмолвного мяса, разбросанного по переулку.       Джули вздрогнула и скривилась от этой мысли.       Жила, жила, верила, любила, ценила каждое мгновение, а потом раз! И превратилась в мясо, такое же, что лежит у мясника на прилавке и просится стать гуляшом.        Даниэль сказал ей, что монстр все еще в городе, а значит, рано или поздно появится новая жертва. К тому моменту Даниэля вряд ли успеют казнить, а, следовательно, отпустят. И для ее цели можно просто сесть и ждать, пока чудище само не докажет невиновность ее друга. Но ведь так пострадает еще один невинный, какой-нибудь прохожий или прохожая, а может школьница, а может даже кто-то из ее подруг или ее сестра. Или мама? Соберется на телеграф и в магазин, и встретит не давнюю знакомую, а собственную смерть. И Джули будет виновата: она ведь знала, что монстр на улицах, но ничего не сделала.       Но что делать? Как поймать чудище, если все, что ты о нем знаешь, это факт его силы и кровожадности? И как не стать еще одной жертвой в процессе поимки? Цук-Саби не от всего может защитить, ох не от всего...       Сойдя с трамвая перед высоким белым зданием библиотеки, Джули уже собралась было пойти искать книги про монстров и чудовищ, но, во-первых, ее останавливал масштаб — многовато на свете водилось и тех, и других. А во-вторых, ее ждал Авалон.       Авалон. Даниэль ясно дал понять, что ему что-то известно о произошедшем, но сказать он не может из-за печати на губе. Тот, кто эту печать наложил, запретил ему говорить, и связанный договором не может нарушить запрет. Это как с Цук-Саби: даже если ему не хочется оказаться в кандалах, Джули дает приказ отвлечь Натаниэля, и верный горностай мчит исполнять. Даже ценой своей жизни. Взамен на жизнь хозяйки.       Печать Даниэля не светилась, значит, не была активирована. Но нарушить приказ он все равно не мог. Интересно, это законно вообще — живого человека заклеймить контрактом?       Ниша, в которой они с Авалоном обычно встречались, оказалась пустой, так что Джули решила посидеть и подождать товарища.       Кто мог так поступить с принцем Морани?       Другой Леруж.       Мысль эта выглядела одновременно и совершенно естественной, и абсолютно невыносимой. Кто мог заклеймить Даниэля? Только его родственник, любого другого мага семейство сожрало бы с потрохами и заставило разорвать контракт. Насколько близкие семейные связи в этом клане? Не очень-то; Кимберли, Даниэль и Агнесса вообще редко пересекаются, Даниэль и Авалон зачастую только ругаются и дерутся, а Лилит вообще существует где-то на задворках, словно она и не Леруж вовсе, а какая-то левая девочка, живущая с Авалоном в одном доме. Значит, Бальтазар вполне может не знать о печати. Фух, так сразу легче.       Может, сообщить ему по тайному контакту, который он ей оставил?       Джули уже вскочила, собираясь помчаться на телеграф, но передумала так же быстро, как и приняла это решение.       Ведь что если он знает, и она, раскрыв то, что Даниэль ей признался, только усугубит положение? Вообще-то они с Бальтазаром ведь не так уж хорошо знакомы!..       Итак, печать наложил Леруж. Печать, запрещающую говорить о монстре, убившем Лиса. И это не Даниэль. Кто еще походит на чудище?       Ответ тоже всплыл сам собой. Король Мельхиор. Тот, что превратил целый регион в выжженную огненную пустыню.       Но он бы просто сжег мальчика, а не раскромсал, верно?       Тогда король Тристан! Что о нем вообще известно? Выглядит подозрительно молодо, в жизни детей участвует неохотно. Отправил их, вон, жить за границу, хотя Авалон в семье вообще самый младший, ему, может, и рано еще расставаться с мамой.       Был ли он в списке приглашенных на Зимний бал, например?..       В библиотеке всегда можно было взять свежие газеты для ознакомления; Джули сбегала за недавним выпуском Гусиных перьев и как следует вчиталась в статью о главном мероприятии года. Нет. Из Моранцев упоминалась только престолонаследница Кимберли с загадочным спутником.       Могла ли это сделать она?.. Что, если Лиса разорвало льдом изнутри, а к моменту обнаружения тела лед превратился в воду? Она ведь умеет контролировать этот процесс, и пускай на улице была холодина, вполне могла заколдовать так, чтобы все растаяло...       От такой догадки волосы зашевелились на голове, и по телу пошла дрожь. Кимберли. Убийца Кимберли. Красотка с черным сердцем, маньячка со скромной улыбкой; днем школьница и принцесса, а ночью — хладнокровная психопатка, то есть, нет, наоборот, героиня, санитарка города, убирающая с его улиц самых отпетых негодяев.       Вот он, Лис, полупьяный, полунаглый, вываливается из дома Даниэля и ползет по улицам, натыкаясь на фонарные столбы. Ночь темна, только планеты светят приветливо; на фоне одной из них мелькает бледный силуэт, и перед недоумевающим Лисом возникает точеная фигурка, укутанная зимним светом. На ней бальное платье, она ведь солгала Ричарду, что ей нужно отлучиться в дамскую комнату; сияние ночи играет в ее завитых волосах, переливаются воздушные юбки, сверкают бриллианты в дорогом колье. Лис сперва удивлен, но потом понимает, что ситуация для него выигрышная, и тянет к таинственной красотке руки; Кимберли улыбается ему, холодно и высокомерно, своими тонкими розовыми губами, одна из которых чуть-чуть пухлее другой, и протягивает руки в ответ. На ее узких аристократичных пальцах надеты кружевные перчатки, и вы думаете, что это для красоты, но на самом деле затем, чтобы не оставлять отпечатков на месте преступления; вдруг ее прекрасное лицо меняется, черты заостряются, голубые, как аквамарин, глаза вспыхивают яростью, и тело Лиса изнутри пронзают острые ледяные шипы, разрывающие плоть. Он стонет и плачет, а Кимберли подбирает подол, чтобы не запачкать кровью, глядит на этого несчастного и начинает перечислять, пользуясь тем, что его сознание не гаснет сразу: за такую-то, за то-то, за это, за Авалона, моего брата, за вон ту и за вот такое, за все то, что ты сделал плохого, тебе, Лис, заслуженное наказание...       А когда затихает его последний хрип, она уходит, спешит вернуться в Убежище, чтобы предстать перед Ричардом все той же прекрасной и обаятельной принцессой. Он замечает лишь крошечное кровавое пятнышко на ее нижней юбке, но думает, что это след от клубники или еще какого угощения, упавшего на пол во время бала. Он ни о чем не догадывается. Только Джули знает правду. Только она понимает Кимберли.       Она станет ее подругой и сообщницей, она будет отстирывать пятна крови; Кимберли будет забираться в ее комнату, заваливаться на кровать и рассказывать шепотом о том, как разделалась с очередным уродом этой ночью, и ее холодное дыхание будет ласкать шею, а Джули нащупает вслепую ее руки, ее прекрасные руки, и стянет с них кружевные перчатки, и...       Поглядев на свои часы, Джули обнаружила, что со времени, к которому они с Авалоном должны были встретиться, прошло три часа. Вот это она размечталась! Совсем увлеклась! А друг так и не появился; и теперь уже можно было предположить, что не появится вовсе.       Не пришел на еженедельную встречу! И даже не прислал письма с предупреждением! Это на него не похоже.       Джули сложила газету, над страницами которой фантазировала о Кимберли, и собралась вернуть на место. А потом? Домой? Или, может, навестить Авалона? Вдруг что-то случилось, вдруг ему нужна дружеская помощь; а они с Джули ведь друзья, верно?       К тому же, до квартала Богачей недалеко, а она успела нагулять неслабый аппетит. Можно надеяться, что ее покормят.       Решено. К Авалону.     

***

      В отличие от дома Даниэля, безжизненного и вновь заваленного снегом, особняк Авалона выглядел так, словно над ним снег никогда не шел. Женщины, поддерживающие портик, выглядели очень чистыми и даже блестели, крыльцо присыпали мелкими камешками, так что на него можно было подняться, не боясь сломать себе шею, и даже окна в доме стояли чистые и прозрачные, тщательно вымытые, хотя кто вообще моет окна зимой?       Но при всем при этом у Джули на сердце появилась странная тоска, стоило ей ступить на порог этого дома; словно он дышал мраком, будто сама атмосфера этого места стала темной и тяжелой...       Она постучалась в дверь, и материал под пальцами показался нереалистично холодным, она взглянула в глаза женщинам под портиком и ужаснулась их бесцветному, отстраненному взгляду, явно дававшему понять, что Джули сюда никто не звал. И еще один точь-в-точь такой же взгляд предстал перед ней, стоило лишь открыться двери; служанка в дорогом темно-коричневом платье и с очень белыми манжетами и фартучком пускай и не скривилась при виде гостьи, но явно осталась не впечатлена ее бедным нарядом. Может, Джули устроиться к лучшему другу в услужение? Сразу поправилось бы благосостояние семьи!       — Привет, — произнесла она, поскольку служанка не спешила заговаривать первой.       — Здравствуйте, — кивнула та, мягко тряхнув головой.       — Я пришла навестить Лони... Авалона.       Строгий взгляд скользнул по ней от головы до пят, оценивая, изучая; и судя по выражению бледного лица, выводы были сделаны неутешительные.       — Его высочество сейчас никого не принимает, — мягко отбилась служанка.       — Меня примет.       — Нет, никого не принимает.       — А вы скажите, что это Джули, он тут же передумает.       Лицо служанки не дрогнуло, словно она и не слышала Джули, а просто прокручивала пластинку с какой-то записью:       — Не принимает.       И тут Джули вспомнила, что перед ней вовсе не живая женщина. Работа была проделана так качественно и тщательно, что подвоха и не заметишь почти: тело выглядит максимально настоящим, на скромно сложенных у живота руках видны вены, у ногтей есть кутикула, даже на шее, кажется, пульсирует жилка, и глаза выглядят очень осознанными, живыми; однако же что-то выдает ее. Наверное, слишком прямой взгляд и очень уж спокойный голос. А может быть, идеальность, сквозящая во всем, в каждом движении, в каждом кивке. Люди так не могут. Даже эльфы не сумеют. Спокойствие, покорность, дежурная улыбка на пухлых губах — служанка-големка.       — Да что я с тобой разговариваю вообще? — фыркнула Джули недовольно. — Ты же глиняная.       — Спасибо, что пришли, — отозвалась служанка, закрывая дверь. Либо ей в программу добавили какой-то набор злобных шуток, либо она действительно дежурно поблагодарила, сочтя разговор законченным.       — А ну стой! Я не договорила! — воскликнула Джули, но дверь уже захлопнулась, прямо перед ее носом, и женщины с портиком на спинах как будто усмехнулись себе под нос, довольные тем, что чужачку не пустили на их территорию. — Да я же его подруга!..       Расстроенная, она сошла с крыльца, залезла по колено в снег и проползла по палисаднику, летом укрытому розовыми кустами, чтобы попытаться найти окно Авалона. Под ногами хрустели ветви и корни роз; если после ее визита у Леружей начнутся проблемы с цветочками, все претензии пусть предъявляют своей служанке, не пустившей дель Драгон на порог. Ясно же, что она не сдастся, пока не увидит друга!       Но куда выходит окнами его комната? Джули там еще ни разу не была, всегда оставаясь в многочисленных гостиных, потому что в спальне якобы бывало "неприбрано". У нее самой в комнате тоже всегда неприбрано, но она же друзей водит...       Нет, с улицы никак не поймешь. Только зря намочила ноги снегом и розы господам потоптала. Надо убраться отсюда, пока ее не заметили, вдруг у неживых служанок записана программа по гону непрошеных гостей из розария метлой?        И когда она уже собиралась уйти, одно из окон дома, выходивших на палисадник, вдруг открылось, и на улицу высунулась голова Лилит. С распущенными волосами, в еще одной — кажется, новой — кружевной сорочке, она выглядела так, словно только что встала с постели, пусть время уже и клонилось к ужину.       — Джули? — раздался ее приглушенный, чуть хриплый голос. — Это ты, Джули?       Пришлось помахать рукой, а то как-то неприлично было бы.       — Привет. Я хотела к Лони зайти в гости, а меня ваша служанка не пускает.       Лилит уперлась руками в металлический внешний подоконник и неприязненно покосилась в сторону, словно где-то там, за рамой окна, стояла та самая служанка.       — Авалон болен, — произнесла она, хотя новостью это не стало. Авалон вечно болел. — Заперся в спальне и никого не хочет видеть.       — Что, даже меня? — уточнила Джули наивно, и по улыбке Лилит поняла, что и ей этот вопрос показался странноватым.       — Вообще никого. Принц очень четко обозначил этот факт. Никого. Совсем.       — Ну что ж, — вздохнула Джули, оглядывая свои погруженные в снег ноги и бросая короткий взгляд еще и на прогалинку в сугробе, возникшую из-за нее, — зря, выходит, приперлась я.       Лилит еще сильнее подалась вперед, подняла глаза к небу, словно принимая какое-то решение, непростое и очень важное; а затем определилась, сама себе кивнула и даже заулыбалась.       — Если подождешь две минуты, я шубу надену, и мы можем с тобой погулять!       Предложение застало Джули врасплох и не то чтобы сильно порадовало.       — Да я как бы...       — Ты ведь говорила, что мы однажды погуляем! Так почему не сегодня? У тебя все равно книжная встреча отменилась!       Что ж, в этом она была права. И отказать неловко — обидится ведь!       — Ладно, я жду.       — Только сойди, пожалуйста, с моих белых роз, — хихикая, добавила Лилит. — А то ты стоишь прямо на том месте, где им расти положено.       Высоко задирая колени, Джули побежала к дорожке у крыльца и присела там на ступеньку, отряхивая насквозь промоченные брюки. Минут через пять в окне Лилит появилось темное пятно: это она сама, крепко держась за раму, перекинула через подоконник сначала одну ногу, а затем и вторую, и теперь балансировала над своими белыми розами на высоте второго этажа.       — Ты чего?! — воскликнула Джули, вскочив. — Убиться решила?       — Я так уже делала! — крикнула Лилит в ответ. — Смотри! Оп!       И она сорвалась с окна и ухнула в снег большой белой кучей — на ее плечах теперь висела пушистая шуба с темно-серыми пятнышками, и, видимо, ее мех со снегом смягчили падение.       — Ты с ума сошла, — заметила Джули обескураженно. — Что, двери вышли из моды?       — Если идти через дверь, все будут знать, что я ушла, — пояснила Лилит, поднимаясь и запахивая отяжелевшую от снега шубу. На ее тоненьких ножках Джули заметила ярко-красные сапожки с золотыми пряжками и немножечко обзавидовалась.       — И что здесь такого? Принцесса, куда хочешь, туда и ходишь.       — А вот и неправда. Вдруг со мной что-то случится? — возразила девочка, спокойно выпрыгнувшая из окна. — И потом. Я, может, просто не хочу, чтобы о моем местоположении знали все, кому не лень.       Она прошлась по тропинке в снегу, проложенной Джули, и предстала перед ней во всей красе. Волосы черные, в толстой косичке, глаза изумрудные, обрамленные густющими длинными ресницами, губы в форме сердечка... красотка. Настоящая принцесса.       Жаль, что с придурью.       — Ладно, — выдохнула Джули. — Куда ты хочешь пойти?       Лилит бесцеремонно нащупала руку Джули и схватила, словно они уже сто лет были лучшими подругами.       — Для начала — подальше от этого дома.       Они выбежали на широкий проезд, расположенный в стороне от особняков всех Леружей, и там смогли зашагать спокойно.