5.5

      — Ой, Лони, — выдохнула Джули. Кимберли лишь молчала, широко, испуганно раскрыв глаза и вцепившись руками в стол с такой силой, что пальцы побелели.       — Я искал Джули, — произнес Авалон очень медленно, выделяя голосом каждый слог. — Она не пришла на наш обед в оранжерее.       Перевел дыхание и еще более пристально уставился уже на сестру, отчего та дернулась и вжалась в стул.       — А она предпочла обед со мной… тебе, Кимберли?       Джули не нравилось, когда в ее присутствии о ней говорят «она»; а еще не нравился этот тон, такой нехарактерный для ее обычно мягкого и милого друга.       — Знаешь, Лони. Сбавь-ка напор, — потребовала она, постучав пальцем по столешнице. Его взгляд, обращенный к ней, уже лишился всей спеси, стал привычно невинным и немножко бессмысленным. — Как я могла узнать, что ты уже в школе? Я заходила к тебе вчера, и меня даже на порог не пустили, потому что ты якобы очень болен. А сегодня уже учишься? Ну ничего себе!       У Авалона испуганно задрожала нижняя губа, и он начал задыхаться, обхватил себя за бока, видимо, пытаясь сдержать слезы.       — Ты приходила? Прости! Я же не знал! Мне не докладывали! Если бы знал, пустил бы тебя, конечно! Извини!       — Ты, наверное, дал приказ слугам никого не впускать, — прошептала Кимберли едва слышно, испуганно вертя глазами. — А сделать исключение для Джули забыл.       Джули стало немного совестно, что она так вспылила, и, встав из-за стола, она опустила ладонь на плечо Авалона, отчего тот вздрогнул, будто обжегся.       — Ладно. Ничего, — с тяжелым сердцем произнесла она, хотя где-то в глубине души засело чувство, что что-то в его поведении было неверно, и не стоило так легко это прощать. — Так тебе уже лучше?       — Лучше…       — Что с тобой было?       — Э… — он опустил голову, и его волосы неопрятными патлами повисли почти до стола. — Перетрудился. Мне пришлось торчать в школе в день Зимнего праздника из-за того, что я пропустил много уроков в триместре, и, видимо, вот.       — Ну, понятно. А чего ты без хвостика сегодня?       — Захотелось сменить имидж. На самом деле, я как раз хотел обсудить с тобой, как я смотрюсь, во время обеда. Но ты не пришла…       — Если бы ты меня предупредил, я бы…       — Хочешь, приходи ко мне после уроков? — с надеждой предложил он, осторожно коснувшись ее руки, все еще лежавшей на его плече. — Посидим. Пообщаемся. Книжку обсудим.       — Кстати, да! Я три часа тебя вчера ждала в библиотеке, а ты ведь мог послать ко мне слугу с запиской, а?       — Прости меня. Я плохой друг, — произнес он виновато, но будто бы немного наигранно, не считая себя действительно виноватым. — Так ты примешь мое предложение? Придешь в гости?              А о Лилит он, наверное, не знает, иначе не стал бы, скорее всего, звать Джули в гости. Приревновал бы.       Все-таки Лилит была отчасти права.       — Только если ты будешь себя хорошо вести, — пошутила Джули и дружески приобняла его. — Ну, я рада, что тебе лучше. Давай…       Прозвенел звонок с обеденного перерыва; коробочка Джули с холодными макаронами стояла нетронутой, как и чай. Кимберли безмолвным призраком поднялась из-за стола, вся сжалась, съежилась и молча поспешила прочь из столовой. Она тоже наверняка что-то скрывает. И не похоже, чтобы Кимберли могла быть главной злодейкой.

***

      После уроков Авалон дождался Джули в гардеробе старшекурсников. Она издалека заметила его маленькую серо-красную фигурку с распущенными волосами, упавшими на лицо, как ширма; он подпирал спиной стену и выглядел ужасно опечаленным, но стоило Джули появиться в коридоре, как его взгляд просветлел, и на губах заиграла улыбка. Он подал Джули куртку, похоже, изо всех сил стараясь загладить вину за недавнюю размолвку, и добавил как бы невзначай, что у нее, похоже, в кармане лежит не вскрытый подарок с Зимнего праздника. Смутившись, она сперва решила, что это он ей подсунул что-то, пытаясь купить ее расположение, но крошечная коробочка оказалась смутно знакомой, и, немного напрягшись, она вспомнила, что это ей дала Дайя еще в день праздника.       Вспомнила и тут же сунула коробочку обратно.       — Потом вскрою, — заявила она другу. — Как-нибудь на досуге.       — Неужели тебе совсем не любопытно? — удивился Лони.       Джули живо представила себе, какую гадость ей туда могла засунуть коварная Дайя, все еще злившаяся на общение другой девушки с Ричардом, и заявила:       — Сейчас меня интересует только наше совместное время.       И не прогадала — Авалон был завоеван.       Погрузившись в темную карету нижней ветви Леружей, они покатили по расчищенным от снега широким проспектам к кварталу Богачей, ставшему для Джули уже подозрительно знакомым и привычным. У входа в дом друга она поздоровалась с каменными женщинами, не оставлявшими поста под портиком, и демонстративно не стала приветствовать глиняную служанку, вышедшую навстречу принцу. Той, впрочем, на ее приветствия было так же плевать, как и статуям.       Сняв куртку и разувшись, Джули вопросительно взглянула на товарища, и тот весело предложил:       — А пошли в кремовую гостиную? Мы там еще не сидели!       — Да? Я думала, мы пойдем в твою комнату, — призналась она честно, на что последовал ответ:       — Извини, там не прибрано. Но в гостиной нам тоже будет хорошо!       Конечно, само собой, в этом доме просто не было мест, где было бы не хорошо. В кремовой гостиной стояла изящнейшая мебель из какого-то редкого сорта дерева, отливавшего легким перламутром, с бежевой обивкой и завитками в форме ракушек; на стеклянном кофейном столе высился аквариум, по которому лениво плавало несколько желтоватых медуз, а под потолком сияла люстра с плафонами в форме цветов из слюды. Лони предложил сидеть на полу, устланном ворсистым белым ковром, чтобы играть за низким столиком, и Джули даже обрадовалась этому предложению, вновь испугавшись, что может каким-то образом испортить дорогую мебель; однако из головы все никак не уходили мысли о спальне, куда ее так старательно не пускали. Зачем вообще приглашать в гости, если у тебя не прибрано? Не лучше ли прибрать и пригласить в другой день?..       Пока она осматривалась и размышляла, сидя на полу посреди просторной комнаты, Лони сбегал куда-то и принес торжественно толстую колоду карт. Даже карты здесь были необыкновенные, фильдеперсовые, с золотым теснением; Джули стремно было брать их в руки, однако друг убедил ее, что это всего лишь карты, и что бояться нечего. Испортятся — купим новые.       — Давай играть три кона? — предложил он весело, ловко тасуя колоду в маленьких ладошках. — Кто выиграет, задает проигравшему желание!       — Ну ладно, — согласилась она, хотя и подметила про себя, что в шестнадцать лет уже стала старовата для подобных игр. Но Лони ведь был помладше! — Только чур никаких пошлостей.       — Ты что! Какие пошлости? Да ни за что!       Позолоченные карты легли ей в руки, и при одном взгляде на то, что ей выпало, Джули пожалела о своем согласии.       К счастью, Авалон не стал пользоваться ситуацией и вообще позорно проиграл; азарт охватил обоих, и скоро правило трех партий забылось, и они швырялись драгоценными картами, хохотали и переругивались шутливо, и совершенно не заметили, как за окном стемнело. О времени напомнил только голод; Авалон позвал к себе слуг, состроил серьезное лицо, отчего Джули так расхохоталась, что чуть не померла, и потребовал принести с кухни печенье. И они принесли: на широком блюде, украшенном изображением толстой желтой утки, лежали крупные, с ладонь размером печенья, из которых выглядывали сушеные красноватые ягоды. Джули взяла одно, попробовала, осталась в восторге: само печенье было очень сладким и с привкусом ванили, а вот ягоды добавляли кислинки, и все вместе складывалось в восхитительный гастрономический опыт.       Авалон смазал свое печенье маслом с травами из маленькой серебряной масленки и предложил подруге то же самое, но она отказалась, посчитав, что вкус трав может испортить симфонию печенья.       — Ты тоже должен зайти ко мне как-нибудь на ужин, — заявила она другу как бы в шутку. — Я отворю яйца недера, и ты будешь так же обескуражен и шокирован, как я сейчас.       — Их же не едят, Джули!       — Ну вот видишь! Уже обескуражен.       Печенья принесли целую миску, однако оно так быстро и качественно забивало желудок, что уже спустя пару штучек пришло ощущение сытости. Авалон это заметил, но либо рассудил, что Джули просто смущается, либо же обнаружил в себе любовь к кормлению людей; взял в руки еще одно, подсел ближе, начал настойчиво предлагать:       — Ты совсем не поела! Давай же, возьми еще. Давай!       Джули посчитала это шуткой, схватила руку с печеньем и сделала вид, что кусает кожу, в действительности, конечно, сохраняя дистанцию.       — Не кусай руку с едой, — посоветовал Авалон деловито. — Лучше кусай еду.       — А может хорошие мальчики — моя любимая пища? — пошутила Джули и скорчила рожицу. — Я — дракон-пожиратель-пацанов!       — Если ты ешь только хороших, то удивительно, как ты еще от голода не умерла, — Авалон высвободил руку и разломал печенье на две половины. Желтоватые крошки устлали ковер, словно снегом припорошило. — Давай хоть половинку?       — Я не хочу, правда.       — Ну-у же, давай, — приставал он. — Хочу, чтобы тебе у меня было хорошо. Мне так стыдно из-за вчерашнего.       — Серьезно? — Джули увернулась от протянутого печенья, но после сдалась и взяла его в руку. — Ты до сих пор это не отпустил?       — Вчера Лилит куда-то моталась и весь вечер отсутствовала, — заявил он вдруг. — Может ли быть, что вы встретились? Может ли быть… что вы гуляли вместе?       Джули чуть сжала пальцы, отчего печенье начало крошиться, пачкая юбку школьной формы.       — Может быть. Да, так и есть, — признала она с легким беспокойством на сердце. — Мы в самом деле провели этот вечер вдвоем с твоей сестрой. Обсуждали книгу.       Авалон так резко побледнел, что Джули всерьез забеспокоилась о его здоровье.       — Вы обсуждали книгу! — надрывным голосом воскликнул он. — Ну все! Я так и знал! Ты больше не моя подруга!       — Ага, и именно поэтому я провела с тобой целый вечер, да?       Он встал, хрустя суставами в отсиженных на полу ногах, добрел до дивана и грохнулся на него так, что драгоценное дерево печально заскрипело. Подтянул к лицу подушку, сшитую в форме половинки раковины моллюска, уткнулся в нее носом и, кажется, собрался заплакать.       — Лони, ну что такое? — почти возмутилась Джули. — Нельзя же так сильно ревновать!       Его лицо, красное, злое, на фоне светло-бежевой подушки показалось Джули сплошным кровавым пятном.       — Не ревную я!!! — завопил он уж слишком громко.       — А мне кажется, именно этим ты и занимаешься, — ей потребовалось все возможное самообладание, чтобы сохранить спокойный тон. — Но нет нужды. Я останусь твоей подругой, даже если буду общаться с другими девочками… и мальчиками.       — Конечно! Останешься! Конечно! — гавкал он. — Как бы не так! Я же знаю! Выбирая между красивой и милой Лилит и такой серой мышкой, как я, ты, конечно, выберешь меня! Конечно! Конечно!       — И давно у нас друзей по внешности выбирают?       — Да всегда так было!..       — Ну, тогда у меня друзей совсем не должно быть! — вспылила Джули, хотя ей и не хотелось на самом деле перетягивать разговор на себя.       Авалон уткнулся носом в подушку и начал задыхаться, пытаясь успокоить истерику. Джули поднялась, тоже чувствуя, как хрустят и скрипят ноги, подошла к дивану, присела осторожно на краешек и подушечками пальцев провела по его спине, очерчивая полосы на школьном пиджаке.       — Мне с тобой очень весело и интересно, поэтому я с тобой дружу, — произнесла она как можно мягче. — И будь у меня в близком кругу три тысячи Лилит, это никак не изменило бы того, что я чувствую к тебе.       — Я тебе нравлюсь? — спросил он вдруг, не поднимая головы.       Джули стало так гадко, что захотелось уйти и больше никогда не возвращаться.       — Нет! Совсем нет! То есть… не так! — возмущенно отозвалась она. — Наи возьми, «чувствую» — это же не обязательно «люблю» в половом смысле…       — Хорошо, — вздохнул он. — Потому что это сделало бы ситуацию еще более сложной.       — Дурак! — фыркнула она, еще не успокоившись.       — Джули, — Авалон все-таки смягчился, сел и прильнул к ней, прижав подушку, всю в мокрых пятнах, к своему животу, — ты знаешь, я раньше почти не выходил из дома. Мои болезни это мне не позволяли. Во дворце Ку Дерли ко мне даже слуги не заглядывали, потому что любая инфекция могла меня уничтожить.       Джули молча слушала, стараясь смотреть куда-нибудь в сторону, а не на него.       — И тут вдруг у меня появилась подруга, с которой мне хорошо, — продолжил Авалон. — С которой я могу заниматься всеми теми вещами, которые раньше для меня были недоступны. И поэтому я так боюсь, что между нами кто-то встанет. У Лилит всегда были подружки. У Кимберли всегда был свой круг…       — На самом деле и та, и вторая, и третья очень одиноки.       Он наморщил лоб:       — А кто третья?       — Агнесса!       — А-а-а… извини, я про нее не подумал. У нее ведь есть парень.       Джули все-таки соизволила взглянуть на него; красное лицо постепенно возвращалось к нормальному цвету, но глаза до сих пор подозрительно блестели.       — Лони, я все понимаю, — в порыве нежности она провела пальцами по его растрепанным волосам. — Но с этим нужно что-то делать. Нужно как-то… учиться жить с мыслью, что ты замечательный, и что я не променяю тебя ни на кого из твоих сестер. Ни на кого в мире.       — А на Даниэля?       — Фу, Даниэль! — Джули вполне искренне скривилась. — Вот уж с кем я бы точно не хотела начинать общение! Ишь ты. Даниэль.       — Но разве ты не была Зимней ночью у него в гостях?       Странное чувство закралось в сердце Джули, но пока что едва ощущалось там, спрятавшись где-то в закромах и напоминая о себе лишь едва заметной дрожью.       — А ты откуда знаешь?       — От Кимберли.       — А она?..       Точно. Ходила на Зимний бал с Ричардом.       — Это было частью договора, — произнесла Джули туманно.       — Но тебе было хорошо? Было весело?       Если бы Джули ответила: «нет, это было ужасно», то солгала бы, зато утешила лучшего друга; однако с другой стороны, это не защитило бы ее от сцен ревности, возможных в будущем.       — Было лучше, чем я ожидала, — признала она. — Вот так вот, Лони. Я могу веселиться с Даниэлем и все равно быть твоей подругой.       Он всплеснул руками в знак глубочайшего отчаяния.       — А я что могу?..       — Например, есть печенье, — пошутила она и попыталась засунуть тот кусочек, который до сих пор держала в руках, ему в карман. Все равно этот несчастный кусок уже стал слишком засален от ее пальцев, чтобы его есть. — И ходить… эй, у тебя что, карманы зашиты?       Значило ли это, что он надел запасной комплект формы? Но зачем? Сам же недавно хвастался, что ни разу им не воспользовался, ведь так заботился об основном?       Авалон отодвинулся от нее уж слишком явно, давая понять, что не хочет прикосновений.       — Просто так, — отмахнулся, как от назойливой мухи. — Не бери в голову. Ешь сама.       — Кстати, раз уж ты заговорил о Даниэле, — она смотрела на него внимательно, во все глаза, чувствуя, что немножечко сходит с ума, — тебе не кажется неправильным, что мы вот так веселимся и в карты играем, пока он сидит в темнице?       — А что нам, плакать из-за этого, что ли?       — Ну не знаю, хотя бы грустить? Он же твой брат?       — Мой?! Да что ты говоришь! Мой брат! — Авалон скривился, и Джули поймала себя на мысли, что перед ней как будто некий незнакомец, очень похожий на лучшего друга, но никак не он сам. — Пускай даже его упекли за преступление, которое он не совершал. Ладно. Бывает. Но сколько за ним проступков, в которых действительно виноват он? По мне, так это справедливо. Даниэль получил по заслугам. По нему давно решетка плачет.       Джули подарила ему еще один долгий и задумчивый взгляд, а после резко встала.       — Мне пора домой, — произнесла она чуть слышно. Авалон зашипел и провел ногтями по подлокотнику дивана, царапая обивку.       — Вот так я и думал! — зарычал он. — Даниэль тебе дороже! Даниэль тебе милее!       — Мне дороже и милее Лони, мой добрый и тихий друг, с которым я провела с только чудесных воскресных дней, — заявила Джули, силясь унять резкую дрожь в руках и коленях. — А то чудовище, с которым я сейчас разговариваю, мне совсем не мило!       Ногти Авалона вспороли обивку и зарылись в наполнитель; волосы налипли на взмокший лоб некрасивыми сосулями.       — Ты назвала меня чудовищем?..       — Уж извини! Тот, кто сходит с ума от ревности, другого слова не достоин, — буркнула она, разворачиваясь и почти бегом направляясь к двери. — Я не твоя вещь! И не твоя жена.       — Джули! — крикнул Авалон ей вслед. — Джули!..       Но она не обернулась.       Выскочила из дома, как пробка из бутылки, даже слегка толкнув одну из служек — все равно они не чувствовали боли. Швырнула раскрошившееся печенье себе под ноги и хорошенько втоптала в землю; помчалась прочь из района, к трамваям, при этом пылая так, что даже не замечая усталости, забывая дышать. Зато стоило очутиться на сидении, у широкого трамвайного окна, и выглянуть на улицу, как ее начали душить упрямые слезы. Лучший друг! Ее лучший друг! Как он мог вот так поступить с Джули? Как мог устроить такую сцену? Они ведь так чудесно общались!..       Спрятав лицо в рукавах куртки, она зарыдала, глубоко в душе надеясь, что кто-нибудь из пассажиров обратит внимание на ревущую девочку и поинтересуется, что же у нее случилось; однако всем вокруг до нее не было никакого дела. Дорогу до дома она провела в метаниях, то рыдая от отчаяния, то успокаиваясь и начиная даже злиться, мысленно обещая Авалону расплату за каждую пророненную слезинку. И ничем хорошим такое состояние закончиться не могло: добравшись до своего порога, Джули села на него, порыдала еще немножко, почувствовала, что помирает от голода, холода и усталости, и поползла внутрь, проговаривая про себя ответы на все те очевидные вопросы, что немедленно задаст ей обеспокоенная мать. И сразу за дверью обнаружила зияющую пустоту на том месте, где всегда стояли сапожки Эжени. Переставила? Нет, скорее ее унес дракон и сделал новой Паки-Пари-Сат, даже это звучит реалистичнее, чем появление сапог на другом месте!..       Значит, мамы нет дома. Ну и замечательно.       Истощенная своей печалью, Джули еле-еле добралась до спальни и рухнула на кровать прямо в школьной форме, да так и уснула, почти сразу же, постепенно отогреваясь и набираясь сил. Проснулась спустя пару часов, переоделась и попила воды, а потом завалилась снова; слишком уж безрадостной и мрачной ей показалась реальность, в которой ее лучший друг обидел ее.       Конечно же, про домашнее задание она не вспомнила, само собой, на следующий день в школе схлопотала целую котомку плохих оценок и получила за это от мамы, как по иронии, в этот раз оказавшейся дома и решившей проверить школьные успехи старшей дочки. Но все это имело уж слишком мало значения: на обед в оранжерее не пришел Авалон, явно давая понять, что обиделся, хотя обижаться должна она, а Даниэль по-прежнему сидел в темнице, и Джули понятия не имела, что с этим делать. На занятии по танцам репетировали народные Моранские мотивы, с которыми предполагалось выступать на весеннем празднике, но Джули от этих мотивов становилось противно и совсем-совсем не хотелось стараться.       Как вытащить Даниэля? Как ему помочь? И можно ли вообще что-то сделать? Она пыталась разговаривать с Кимберли, но та ничем не выдавала своей причастности к ситуации, а в лоб спросить, не убийца ли она, Джули ни за что на свете не отважилась бы. Поговорить с Агнессой? Это надо идти в Лисицу, а там Дайя, и Джули так и не вскрыла до сих пор ее подарок, а ведь эта неприятная девчонка непременно спросит что-нибудь заковыристое на этот счет! Открыть сейчас? Ну уж нет, в текущей ситуации совсем-совсем не хочется этим заниматься! Какие еще подарки, когда твоя привычная жизнь рассыпается перед глазами?       Всю неделю она провела в полутрансе, почти не реагируя на учебу, а перед Орин отмазываясь тем, что еще не отошла от своей болезни, напавшей на нее в прошлую пятницу. Орин совсем не верила, но молчала.       Субботу провалялась в постели, поскандалив с мамой из-за нежелания заниматься домашними делами. Ну как же та не понимает, что дочь поссорилась с лучшим другом, что ей так плохо и тяжело, и совсем не хочется мыть посуду? Конечно, Джули не стала рассказывать ей о произошедшем, пытаясь наказать таким образом за то, что в нужный вечер матери не было дома; но ведь можно же понять просто по ее виду!..       Вообще подростковые бунты такого рода не были ей особо свойственны. Крича на Эжени, Джули сама недоумевала, что же подтолкнуло ее к такому поведению, а после, когда мать уходила, оглушительно хлопнув дверью, долго сидела и размышляла о том, что с ней произошло, и как с этим бороться. Просто в моменте, в то мгновение, когда начиналась ссора, Джули словно охватывал какой-то демон, монстр, затмевающий ее разум, и слова сами собой летели изо рта, обидные, горькие слова, и она принималась кричать и размахивать руками, могла ляпнуть что-то, о чем потом придется сильно жалеть («Я тебя ненавижу и всю жизнь ненавидела! Ты мне не мать!»); но даже после осознания всей нелепости и мелочности своего протеста, не находилось сил на то, чтобы пойти и извиниться. Обед ждал за дверью, прямо на полу, водруженный на старенький ржавый поднос — немое, но очень красноречивое напоминание о безграничной материнской любви. От этого хотелось рыдать и валяться у Эжени в ногах, но получилось только взять поднесенную еду и выставить после на то же место тот же поднос совершенно пустым — вот, мама, принимаю. Наверное, поэтому говорят, что детская любовь эгоистична — Джули утолила свой голод, но чувствовала себя при этом так, словно сделала матери одолжение и пошла навстречу.       Надо бы сходить, надо бы поговорить, признаться, извиниться, но ноги не идут.       Остается лишь смутная надежда на то, что после восемнадцати мириться с самой собой станет немного легче.       В воскресенье Джули встала в чуть более приподнятом настроении и даже приготовила завтрак. Эжени явилась в старом застиранном халате, изменив своей привычке одеваться с самого утра, и сердце Джули защемило от одного лишь взгляда на бурые пятна, когда-то изображавшие ярких пламенных фениксов на его рукавах. И как можно было ругаться на маму? Зачем ей понадобился тот страшный скандал? Бедная женщина, отказавшаяся от всего, ради чужих дочек; и вот так с ней обращаются?       — Извини, мам, — произнесла Джули несколько суховато, опуская на стол перед Эжени тарелку с двумя поджаренными на масле ломтями хлеба.       — Ничего, дочь, — спокойно отозвалась Эжени, и они разошлись в разные концы кухни, прекрасно зная, что сказать хотелось в тысячу раз больше, но не находя в себе силы открыть рот. Все-таки по крайней мере Джули очень походила на Эжени, если и не генами, то нравом так точно. Воспитание!       Адриана к завтраку не вышла, и Джули принесла ей еду на том же подносе, а после с удовлетворением увидела, что поднос пуст. Хорошо. Все возвращается постепенно в свою колею.       Поэтому когда после обеда в ее окно влетел крохотный камешек, напугав до полусмерти, Джули сразу поняла, что это Авалон пришел спрашивать, чего это она не явилась на встречу в библиотеке. Ведь все вернулось на круги своя. Вот, еще один камешек — точно Авалон, такой упрямый!..       Из вредности подождав еще минут пять и насчитав десять врезавшихся в стекло камешков, Джули встала, медленно, вразвалочку, дошла до окна и открыла его. Запущенный прежде камень отскочил от ее плеча, но совсем не больно — так, больше как бы пожурил за то, что заставила друга ждать.       За окном развернулось нежно-розовое небо, особенно прозрачное из-за мороза. Сероватым пятном в нем читался прикрытый туманностью облик Барона, лишь несколько полупрозрачных облаков плыло по небу, царапая крыши высоких домов; а под окнами дома У Виверны ошивался Роланд в потрепанном черном плаще и на бок надвинутой вязаной шапке.