5.7

      Увиденное за дверью поразило Джули до глубины души, и в то же время она не могла не отметить про себя, что именно такая атмосфера и должна быть в комнате Авалона. Под его спальню отвели весь чердак, огромное пространство, и на все это помещение здесь было всего два крошечных круглых окошка, слева и справа, так что едва ли свет Нами хотя бы изредка освещал эти серые, покрытые лишь только осыпавшейся штукатуркой, стены. Потолок был высокий, под ним грустными прозрачными яблоками висели одинокие электрические лампы, болтавшиеся на темных проводах, а пол покрывали щербатые доски, усыпанные дырками, словно их проели термиты. Мебели здесь оказалось не так уж много, зато каждый предмет в отдельности был своего рода уникален: вместо письменного стола посреди помещения лежал каменный круг, высотой примерно по пояс человека, и без стула, однако разложенные на нем учебники, тетради и раскрытая книга намекали, что используется круг именно как стол. На вешалке с плечиками была осторожно подвешена маленькая школьная форма, а немногочисленная другая одежда лежала прямо на полу аккуратной стопочкой, причем нижнее белье и носки положили прямо поверх рубашек. Но сильнее всего Джули удивила кровать: это было огромное овальное ложе, на котором Авалон с его-то размерами мог и заблудиться, окруженное высокой оградкой со всех сторон, будто детская люлька, и только в одном месте виднелись дверные петли, намекая, что здесь оградку можно открыть. На кровати валялись вышитые диванные подушки и сидел большой игрушечный дракончик с дырами в боках, откуда торчал плюш; можно было подумать, что все это овальное ложе на самом деле имитирует гнездо для дракончика, а сам хозяин спит где-нибудь на коврике в углу. Каких только не бывает причуд у знати, ведь так?       Оглядываясь, Джули прошла вглубь комнаты, посмотрела на стол — раскрытая книга оказалась ей не знакома. Роланд зашел следом и воровски огляделся, явно раздумывая, можно ли тут чем поживиться.       — Пожалуйста, не грабь моего лучшего друга.       — Так это ведь ты захотела проникнуть тайно в его дом!       — Да, я... — Джули в сердцах взмахнула обеими руками. — Теперь я хотя бы понимаю, почему он меня сюда не пускал! Стеснялся, наверное. У него же нет шкафа!       У противоположной стены чердака она заметила стойку с полочками, такую же, какими была заставлена комната Лилит. Одолжил у сестры?.. Роланд тоже заметил и поспешил туда; почти все полочки оказались пустыми, на них лежало лишь несколько предметов, не имевших особой ценности: желтый осенний листочек, скукожившийся в пустом стакане, несколько книг, среди которых она с удовольствием заметила ею подаренную энциклопедию, фотоаппарат и деревянная фигурка божка, какую, кажется, в Морани дарили детям перед их отъездом из дома, чтобы привлечь к отпрыскам удачу.       Джули взвизгнула и зажала рот руками, выпучив глаза; Роланд сперва отшатнулся от нее, напуганный криком, а затем взял себя в руки и, напротив, подошел ближе, чтобы схватить ее за плечи.       — Ты чего, Джули?       — Фото... фотоаппарат! — пропищала она, сама не понимая, отчего ее голос вдруг решил перейти на ультразвуковые частоты.       — Ой, если ты так волнуешься, я не буду его красть... хотя хотел!       — Нет, ты-ты-ты, ты не понимаешь! Это фотоаппарат! Он был у Лиса в ту ночь, когда... когда...       Она замолчала, почувствовав, что в комнате есть кто-то третий, и, не помня себя от ужаса, поглядела в сторону двери поверх плеча Роланда, привстав для этой цели на носочки. Так и есть. Он был там. Серые волосы свисают на лицо, серые глаза широко раскрыты от ярости; на плечах болтается мокрый черный халат. Видимо, только что из душа.       — Лони... — выдохнула Джули, не помня себя от ужаса. — Лони...       — Слушай, приятель, — Роланд отпустил ее и повернулся к нему лицом, спрятав Джули за своей спиной, — твоя подруга просто волновалась за тебя, ясно? Нет причин гне... гневаться.       Склонив голову в сторону, Джули смогла разглядеть крохотную фигурку друга, казавшуюся особенно ничтожной на контрасте с просторной комнатой. Авалон скривился, скрипнул зубами, вперил полный ненависти взгляд в Роланда и едва-едва шевельнул двумя пальцами правой руки, после чего Роланд, не издав ни звука, завалился на бок, словно мешок с овощами, и остался лежать. Замерший взор его черных глаз устремился в пространство, а в дыры в полу хлынули маленькие черные пауки, покидавшие плащ звероуста. Коэльо видно не было.       — А! — Джули всплеснула руками и без страха упала прямо на паучью массу, затрясла друга за плечи, даже похлопала по щекам, не решаясь, впрочем, врезать как следует. — Роланд! Роланд!       Сквозь бившее по ушам сердцебиение она не расслышала, как Авалон подошел ближе, зато почувствовала запах его шампуня и подняла глаза. Шампунь пах ее лучшим другом. Комната пахла ее лучшим другом. Но в том мальчике, что стоял рядом с ней и презрительно смотрел на распластавшегося по полу человека, от ее лучшего друга остались лишь крупицы.       — Зачем ты пришла?       — Затем, — она могла лишь шептать, но была горда уже тем, что не молчала, — ты или Лилит?       — Ну, я, и что?       Джули оторопела и развела руками, мол, как это, "и что"?..       — Я надеялась, что все-таки Лилит...       — Я спрашиваю: что ты будешь с этой информацией теперь делать?! — рявкнул Авалон. — Пойдешь, сдашь меня страже? Натаниэлю? Да?       — Ты знаешь Натаниэля? — искренне удивилась она.       — Приходил, спрашивал о тебе, — гадливо произнес Авалон. — Спрашивал: а не надо ли нам ее приструнить? Но папа сказал: "Не-ет, не надо! Она хорошая девочка, она подружка моего сына!". А ты вот как! Пробралась!..       — О Абети, Авалон! — ужас отступил, освободив место праведному гневу. — Ты свихнулся? Ты правда сейчас сравниваешь то, что я прокралась в твою спальню, с убийством человека? Да еще и с таким, которое повесили на невиновного?       — Ты сама знаешь, что Даниэль виновен, может быть не конкретно в этом происшествии, но во многих других; и он заслужил гнить в тюрьме. Мельхиор тоже так считает.       — Ты! — поняв, что Роланд не проснется так просто, Джули вскочила и набросилась на Авалона, но не ударила, а просто схватила за плечи, сжав холодными пальцами мягкий черный халат. — Ты монстр!       Что-то переменилось в его лице, и на самой глубине серых глаз она увидела такое море черноты, что на мгновение утратила способность дышать, будто утонула в бескрайнем озере нефти.       — Ты назвала меня... — прошептал он. — Ты снова назвала меня...       — Ну, извини уж! — отступила Джули, поняв, что, возможно, перегнула. — Но ты убийца...       Резким ударом по запястью он скинул одну ее руку с себя, пихнул в грудь, отталкивая, и сам сделал шаг назад.       — Раз пришла, так смотри! — произнес какой-то чужеродный голос. — Увидишь, какой я... монстр!..       И Авалон пропал.       На том месте, где мгновение назад стоял маленький, милый, невзрачный мальчик вдруг появилось некое другое существо, никогда прежде не встречавшееся Джули даже в самых ужасающих ночных кошмарах. У него был толстый, мясистый зад, похожий на паучий, только вытянутый в длину, покрытый блестящим черным хитином; из этого зада росло девять ног, напоминавших лапки омара: заостренных на концах, с черными щитками и одним суставом посередине, отчего зад как бы повисал в воздухе, опираясь на эти опоры, по четыре с каждого бока и одну сзади. Затем следовало туловище, желтовато-белое, покрытое наростами, напоминавшими резиновые шарики с гелем внутри; из шипастых плеч росли две руки с заостренными пластинами, как и на ногах, а короткая черная шея венчалась головой с плоским лицом без носа, из которого в разные стороны торчало множество рогов, и одна пара особенно выделялась и царапала потолок. Сзади из этой головы тянулись белые волосы, скрученные в плотные жгуты, и эти жгуты укрывали всю спину твари и скользили по хитиновым ногам; на плоском лице выделялись лишь глаза, слегка светящиеся в полутьме комнаты, и незакрывающийся безгубый рот, внутри которого виднелись множественные ряды заостренных зубов.       Джули почувствовала слабость в ногах и упала на Роланда, чье безвольное тело уберегло ее от травм. Первородный.       Впервые в жизни она видела живого Первородного.       Авалон — это ведь все еще был Авалон? Или уже нет? — смерил ее презрительным взглядом шести глаз, шевельнул немного всеми ногами, словно сенокосец, пытающийся устоять на нетвердой поверхности, и шагнул к Джули. Острые концы его хитиновых ног вонзались в доски пола и оставляли те самые дыры, которые она заметила при первом взгляде на комнату.       — Ну-у? — голос у него теперь тоже был чуждый, незнакомый, глубокий и грохочущий, словно раскаты грома. — Кто я теперь, Джули? Кто я? Кто я?!       Ее била крупная дрожь, а по лицу струились слезы, благодаря которым ужасающая тварь превращалась в черные невзрачные кляксы.       — Монстр, — пролепетала Джули, мысленно прощаясь с жизнью. — Монстр. Монстр.       Одна из передних ног взлетела, прорезала тьму комнаты, и опустилась рядом с ней, не задев ее тела, хотя Джули уже чувствовала острие хитиновой пластины в своей груди. Авалон подался еще сильнее вперед, приблизил свое уродливое лицо к ее лицу и прорычал, обжигая кожу пламенным дыханием, рвавшимся из его нутра:       — Бери своего кудрявого друга и уходи отсюда. Уходи. Навсегда.       В животе и груди что-то оборвалось, как будто от страха сердце выдрало все сосуды и принялось скакать свободно по телу.       — Уходить? Мне уходить?..       Просто никак не удавалось поверить, что чудовище ее отпустит; Авалону ее непонятливость явно не пришлась по душе, и он топнул двумя ногами по полу, заставив доски разлететься на куски:       — Брысь!!!       Повторять не пришлось. Сходя с ума от ужаса, она сморгнула слезы, вцепилась в Роланда и принялась его поднимать, однако оказалось, что он куда тяжелее, чем кажется, да еще и руки тряслись слишком сильно, а пальцы не слушались, так что подхватить парня никак не удавалось. Авалон, впрочем, утратил к ней всякий интерес, повернул свое грузное тело, добрался до кровати, теперь ставшей для него даже тесноватой, открыл верхней конечностью дверцу, заполз на перину и подмял под свое толстое брюхо игрушку дракончика. Джули наконец смогла взвалить на плечо Роланда, хотя под его весом подгибались колени, и поползла к двери, спотыкаясь на каждом шагу. Голова кружилась, комната скакала перед глазами; горло сжалось, а желудок как будто превратился в один плотный комок и поднялся вверх по пищеводу. Рот заполнился слюной...       Наверное, в этот вечер она поседела. Наверное, больше никогда она не сможет спать спокойно. Есть спокойно. Жить спокойно. И уж точно ей больше не общаться с Леружами — первородными, тварями Сейбона, полиморфами и Абети знает, кем еще. Самое ужасное семейство. Язва на теле планеты. Собрание самых изощренных монстров, каких только создала природа...       Она добралась до двери, втянула ртом воздух свободы, зажмурилась, выпуская на волю новую порцию горьких слез, и...       Услышала позади себя тихий плач.       Роланд выскользнул из ее рук и упал на пол, неудачно подвернув под себя ногу, но не проснулся. Трясясь всем телом, Джули оглянулась на комнату: чудовище еле-еле уместилось в кровати, его рога и жгуты на голове торчали во все стороны, а ножки были сложены под себя, как у гигантской мертвой сколопендры; к лицу оно прижимало дракончика, вонзая в него острия своих рук, и тихонечко ревело. Животные инстинкты орали Джули в уши, что надо прямо сейчас развернуться и помчаться прочь, подальше от этого ужасного места; но она была человеком, а потому никакой власти над ней инстинкты не имели.       А это чудище, хнычущее, как маленький ребенок, все еще являлось ее другом. Ведь все те дни, проведенные вместе, никуда не делись. Эти прогулки по парку, воскресенья в библиотеке, обеды в оранжерее. Все улыбки, все милые и глупые шуточки, горячие дискуссии, случайные прикосновения. Именно ему она первым призналась, что мама их с сестрой удочерила. Ему первому рассказала о розовом кольце. Ну, допустим, у него девять ног сто пятьдесят рогов; разве это может что-то изменить во всех тех воспоминаниях?..       Утерев слезы рукавом, Джули оставила Роланда валяться у лестницы и вернулась в спальню, хотя в ногах пока еще не было обычной твердости. Авалон услышал ее шаги и поднял голову; по плоскому лицу струились серые потоки слез, похожих на воду из лужи, а еще два потока посередине намекали, что ноздри там есть, и им нужен платочек.       — Ты почему не ушла? — спросил все тот же громоподобный глас, но теперь дрожащий. — Я сказал: уходи.       — Слушай, Лони...       — Уходи-и! — он взмахнул передними ногами и повалил часть бортика своей кровати на пол. — Пошла прочь! Знаешь, как мне больно смотреть на тебя? Знаешь, как мне плохо?! Я единственный раз в жизни завел подругу, единственный раз к кому-то привязался, и вот как все закончилось — это больно!..       Джули прислонила ладонь к своему сердцу, ощущая зарождение той же боли в глубине себя.        — Лони...       — Не называй меня так! Это жжется!..       — Авалон, я все еще твоя подруга, — заметила она, из последних сил пытаясь сохранять трезвость мыслей. — Нам нужно сесть и обсудить все по-человечески...       — По-человечески?! — взревел он. Одна из передних ног рванула вперед и остановилась буквально в сантиметре от ее лица. — Разуй глаза, Джули дель Драгон, я ни-хре-на не человек!..       Признаться, в тот момент ее сильнее удивило то, что Лони ругнулся, чем демоническая лапа прямо у нее перед глазами.       И поскольку Авалон замер, Джули сочла допустимым поднять руку и опустить ее на эту конечность. Под пальцами она почувствовала прохладный хитин, а ниже — очень горячую и немного влажную плоть, как будто мякоть устрицы в раковине; только эта плоть была с мышцами, от прикосновения Авалон дернулся, и Джули ощутила движение мускула под слоем кожи и жира. Выходит, под хитиновым доспехом скрывалось что-то мягкое и подвижное.        — Ладно, тогда давай поговорим по-Первородному.       Авалон ахнул и попытался поджать ноги, но Джули крепко вцепилась в его плоть и по инерции подбежала к кровати. Теперь он смотрел на нее сверху вниз, ведь толстый зад и росшее из него туловище делали его очень высоким; однако для более комфортного разговора он подсобрался и опустил голову на один уровень с ней. Джули увидела отражение своего обезображенного ужасом лица в блестящих желтых глазах и механически поправила растрепанные волосы свободной рукой.       — Откуда ты знаешь про Первородных?       — Кимберли рассказывала мне историю Морани и выдала довольно подробное описание... Надо было еще тогда, конечно, озадачиться: не осталось ни одного портрета этих чу... Первородных, так откуда тогда ей знать столько подробностей?       Авалон шумно вздохнул и прижал к своей щеке выпотрошенного дракончика.       — Зови "чудовищами", если хочется, Джули. Я не обижусь, — он сморгнул горькие слезы и судорожно вздохнул, выпустив из груди еще больше раскаленного дыхания. — Думаешь, я сам не знаю, кто я?       Его нога, которую Джули продолжала держать, дрогнула, и она в порыве чувств погладила мягкую плоть пальцами второй руки. Авалон покосился в ответ на это прикосновение и еще разик вздохнул, как будто напрашивался на ласку.       Отбросив последние крупицы сомнений, Джули подошла ближе, ближе, ближе, совсем близко, перемахнула через высокую оградку кровати и плюхнулась на пружинистый мягкий матрас, еле-еле втиснувшись рядом с большим телом Первородного, а затем бесстрашно обняла его за толстую шею и прижалась мягкой щекой к толстому хитину на его лице. Руками она зарылась в жгуты на голове, ощутив между ними еще больше твердых наростов; Авалон помялся с мгновение, но затем расслабился и скрестил руки за ее спиной в своеобразном объятии. Некоторое время оба молчали, тихонечко обнимаясь, но затем Джули оторвала мокрую от слез щеку от его щеки и спросила едва различимым шепотом:       — Когда ты собирался мне признаться?       — Никогда! — ответил он и задрожал всем телом. На ощупь его грудь была действительно словно из мягкой резины, и под этой натянутой кожей ощущалось что-то водянистое. Надавив пальцем, можно было оставить на брюшке ямку. Джули ткнула в один из этих выступов, Авалон ойкнул, но засмеялся.       — Это довольно неприятно, не делай так.       — А погладить можно?       — Ну... погладь.       От нежного прикосновения он немного разомлел и поплыл, задергался, перевалился на бок, а затем улегся на спину, подставляя под ласку всю белую мягкую часть, уходившую, оказывается, от груди до самого края толстого зада.       — А твоя семья знает? — уточнила она, задумчиво разглядывая это монструозное тело.       — Конечно же, — он сложил ножки, как жук, поваленный на спину, и смотрел в потолок двумя парами глаз, а еще одной — на Джули. — Я таким родился. И мне понадобилось много лет, чтобы научиться это скрывать.       — И это только ты один такой?       — Еще мой отец. Я это от него унаследовал.       — А Лилит?       — Не бывает женщин Первородных. Они полностью повторяют своих матерей. Но они несут эту хворь в глубине себя, в своих яйцеклетках; сын Лилит родится таким же чудищем. А дочь — обычной женщиной. Но даже через сто поколений ее далекий потомок будет одним из нас.       — Ясно. Так вы и смогли выжить, — заметила Джули, немного отстранившись. — Принцессу Великой Морани не убили, потому что она выглядела, как человек. А у нее родилась дочь...       — И рождались, и рождались дочери, пока очередь не дошла до моего папы.       — Но неужели за триста лет не появилось ни одного сына в роду?       Авалон задумался и почесал подбородок ногой, а после накрыл ею спину Джули, слегка прижав к себе.       — Может, и появлялись, да матери убивали их, пока никто не успел увидеть их чудовищность. Моего отца пытались утопить в реке еще младенцем, но ему чудом удалось выжить и поселиться в пещере. А там его нашел король Леруж.       — Бальтазар?       — Нет, Орион. Король-отец. Дедушка Кимберли и Агнессы.       — И сделал это чу... чу...довище своим сыном?       — Полагаю, у него на то были веские причины. У тебя же вот нашлись причины с чудовищем обниматься? — по лицу Авалона снова потекли слезы. — Умоляю, прости меня, что я тебя так напуга-ал...       Джули обняла его за шею, девять ног сложились над ней, заключив в неразрушимый кокон вместе с прорезиненным телом, и так они лежали, пока не иссякли слезы, она только гладила его по жгутам на месте волос и шептала всякие нежные утешения куда-то, где на человеческой голове росли бы уши. В объятиях монстра было невыносимо жарко, мягкая плоть источала ненормальное тепло, но приходилось терпеть.       — У меня никогда не было подруги, — причитал Авалон, теснее сжимая ноги, так, что становилось трудно дышать. — Никогда в жизни, понимаешь? Слуги меня боялись, пока я, маленький, не умел прятаться за иллюзией. Некоторые сходили с ума от одного моего вида. Я был несимпатичным ребенком. Пришлось заменить всех слуг големами, но с ними ведь тоже дружбы не построишь! Дядя Бальтазар придумал, что если я поеду учиться в Слепой Дракон, то смогу с кем-нибудь сдружиться, ведь тут никто не знает о Первородности. Вот только я ведь никогда ни с кем не общался! Я этого просто не умею! И каждую секунду своей жизни я должен следить за тем, чтобы с меня не спала иллюзия. У меня ничего не получалось, не получалось! А потом... А потом я нашел тебя.       — Лони, — Джули похлопала его по плечу, — не могу дышать.       — Ой, извини, — ноги ослабили хватку, но не выпустили полностью. — В общем, я был так рад... так счастлив... впервые в жизни! А ты взяла и начала общаться с другими членами моей семьи... Даже с Даниэлем! Я не мог с этим жить!       — Не понимаю, как Даниэль осмеливался задирать тебя, зная, что ты... Первородный.       — Просто он никогда не делал этого наедине. Только в компании. Потому что при свидетелях я не стал бы использовать свою магию. Папа мне четко наказал: никто не должен узнать. Поэтому Даниэль борзел. Ведь боялся меня. И отрывался, пока мог.       — Поэтому ты убил Лиса? Ведь рядом не было свидетелей?       — Нет, Джули, — он повернул голову и уставился в крошечное круглое окошко. — Все было совсем не так. И это даже не моих рук дело.       — А чьих же?       Ножки, сцепленные над ней, дрогнули.       — Кимберли сказала тебе, что бывает, если Первородный ударит ногой об землю?       — Монстры!..       — Угу. Поэтому я живу как можно дальше от земной тверди. Чтобы случайно никого не призвать. Но в ту ночь... я всего лишь хотел забрать свой фотоаппарат. Не справился с эмоциями и вызвал... короче говоря... убивал не я, но вина моя. А Даниэль... Он ведь был там, когда Лис у меня камеру отобрал! Он ведь присутствовал! Если бы он не позволял своим меня обижать, его друг был бы жив. Вот и все. Поэтому я считаю, что он виноват. Вот так. Я считаю.       Глубоко-глубоко под слоями теплой плоти Джули чувствовала бьющееся сердце, и это ощущение вместе с жаром объятий убаюкивало, ломая как тончайшее стекло все ее возражения.       — Значит... в Лисице, когда мы случайно туда зашли в первый раз, Ричард увидел настоящего тебя, — произнесла она вкрадчиво. — Поэтому выглядел таким испуганным.       — Вряд ли. У меня очень сложная и многоступенчатая иллюзия. Почти такая же сложная, как и его очарование. Он, вероятно, заметил, что со мной что-то не так, но не более того. Да и потом, увидь он тогда в Лисице Первородного, то дал бы деру, тебе не кажется?       — Может быть...       Жар объятий стал почти невыносимым, и очень хотелось снять куртку. Отогнув черные ножки, она вылезла из кровати и, не устояв, грохнулась на пол; в голове гудело, а перед глазами мелькали желтые и рыжие круги, как разводы на столе от чая; дышать было тяжело.       — Ой, извини, Джули, — услышала она позади себя, — у нас температура тела высокая...       Она не ответила, прижалась лбом к каменному столу и несколько раз набрала полную грудь воздуха, надеясь, что кислород поможет.       — А тебе правда не страшно на меня смотреть?       Пересиливая собственную природу, она выпрямилась и глянула на его распластавшееся по кровати мясистое тело, окруженное острыми ножками.       — Нормально. Я не потому отвернулась. Просто голова разболелась от слез, вот и все.       — Хочешь пить?       — Ну... не отказалась бы.       Над кроватью, оказывается, все это время висел шнурок с петлей на конце, но Джули прежде его не замечала; Авалон просунул в петлю кончик ноги и дернул, отчего где-то в глубине дома зазвенел колокольчик.       — Скоро придет служанка.       — Ладно... ой, Роланд! — она испуганно уставилась на дверь, в проеме которой виднелись ноги в черных брюках. — Он до сих пор не пришел в себя?       Авалон перевернулся на живот и подполз к двери, обеспокоенно хлопая глазами.       — А я не знаю... я надеялся, это само пройдет.       — Что само пройдет?       — Ну... это, — он неопределенно махнул руками в сторону. — Я его отключил. А как "включить" — не знаю.       У Джули от ужаса волосы зашевелились на голове.       — Не знаешь? Как? Как это ты не знаешь?! Ты с ума сошел, на человеке такую магию использовать?!       Авалон смешался, опустил голову и потер смущенно клешнями рук одна об другую; в голове Джули промелькнула мыслишка, что они очень забавно сейчас выглядят: девочка, кричащая на гигантское чудовище.       — Не ругайся, пожалуйста, — промямлил Авалон. — Я магией почти не пользуюсь. Я магии... боюсь. Я бы и на Роланда не стал ничего делать, но просто... вспылил.       — Ты вспылил, а он теперь умрет?!       Авалон испуганно затоптался, отпрянул от Джули, но врезался спиной в стену и сполз по ней, словно шуганувшийся щенок. Вошла глиняная служанка, равнодушно переступив через тело Роланда.       — Я могу спросить папу, он лучше понимает, — промямлил Авалон, пряча лицо за руками. — Принесите нам воды, пожалуйста, или чаю? Да, еще чаю. Спасибо...       Так вежливо говорить с големом — да уж! Авалон есть Авалон.       Сжалившись, Джули решила сменить тему, тем более, что собственный крик отдавался болью в висках.       — Значит, твой отец пользуется магией Первородных часто?       — Он ведь вырос в дикой природе, помнишь? — уточнил Авалон, несмело поглядывая на нее поверх хитиновой клешни. — Там без магии было бы куда сложнее выжить.       — Но тебе он при этом привил страх?       — Эта магия... она... она стала причиной кое-каких проблем, кое-какой... крови, — Авалон явно говорил через силу, и Джули хотела уже снова слезть с темы, но он добавил: — И папа не хотел, чтобы со мной случилось то же самое. Он не хотел, чтобы из-за моего происхождения я лишился человеческого общества. Но я не должен был показываться никому, я должен был как следует скрываться...       Джули сочувственно покачала головой.       — И вот так всю жизнь? Следить за каждым своим шагом? Обдумывать каждый поступок? И все равно однажды тебе встретится Ричард, чьи глаза проникнут сквозь иллюзию и узнают часть тайны...       — А что остается?! — Авалон всплеснул руками и вонзил их острые концы в стену, оставив дыры на штукатурке. — Я таким родился. Я этого выбора не делал. Или так, или жизнь в заточении, где-нибудь глубоко-глубоко в горах Морани, где никто меня не найдет. Ведь таких, как ты, кто способен принять, очень мало, Джули. Я думаю, их единицы и даже меньше единиц. Половина процента.       — Хочешь сказать, что я — ноль, да?       Он недоуменно раскрыл рот:       — Каким образом ты это так интерпретировать-то могла?..       Служанка вернулась и совершенно спокойно принялась раскладывать по столу стаканы и чашки. Осмелев, Джули протянула руку и ткнула ее пальцем в щеку, но та и бровью не повела, просто встала, чтобы уйти. Ее упругая с виду кожа на ощупь оказалась мягкой и рыхлой, как свежая мокрая глина.       Авалон подполз поближе; под хитином на руке у него прятался один подвижный палец, которым он смог довольно ловко обхватить один из стаканов, чтобы напиться. Джули взяла второй, но не отпила; ее голову заполнили тревожные, мрачные мысли. Всю жизнь прятаться. Всю жизнь скрываться. Обходить темные углы, лишь бы не встретить там что-то, что может вывести тебя из равновесия. Терпеть насмешки Даниэля, понимая, что можешь легко его уничтожить, но последствия будут огромны. Лгать даже самым близким друзьям, жить во лжи...       — Лони, — позвала она его; монстр вздрогнул, повернулся к ней и чуть склонился вперед, чтобы не нависать сверху.       — Да, Джули?       — Что мы будем делать с Даниэлем?       Он чуть скривился, усиленно пытаясь сдержать отвращение, и все равно не сдерживая.       — Если хочешь знать мое мнение, то пусть сгниет в тюрьме.       — Лони, его хотят казнить.       — Правда?!       А правда ли? Разве Роланд говорил, что приговор Даниэля — смерть, а не заключение? Впрочем, сейчас это не важно, да и в целом, и то, и то примерно равно по смертоносности. Главное: Авалон тоже не знает о том, каков приговор.       — Так Роланд сказал, — произнесла Джули, обеспечив себе на всякий случай оправдание: "Это не я тебя обманула, это Роланд обманул нас". — Авалон, я не хочу, чтобы Даниэля убивали.       — Ну, не знаю, — замялся он. — Пожалуй, казнь, это... это... чересчур.       — Лони, если ты признаешься папе, что на самом деле произошло в ту ночь, — она стрельнула взглядом в фотоаппарат на полке, — и какие у тебя на то были причины, то, может, король Тристан сумеет вызволить Даниэля?..       — Джули, ты, может, и права, но...       — Пообещай, что сделаешь это, — она подалась вперед и накрыла ближайшую к ней ногу ладонью. Запрещенный прием, но что поделать. — А я помогу тебе с твоей проблемой. Хотя бы частично.       — А что у меня за проблема? — спросил он, сощурившись.       — Первородность.       — Джули! Это не что-то, что ты в силах изменить, — он отодвинулся от ее прикосновения, но тут же ласково обнял этой же ногой за плечи. — Никто не в силах, даже боги...       — А я считаю, что способ есть.       Его глаза вспыхнули — он любил Джули настолько, что поверил ей безо всяких доказательств.       — Я заинтригован.