5.8

      Сердце упало в пятки; она осознавала, что ее идея, маленькая, наивная, может испортить ей всю жизнь, уничтожить на месте и принести море горя ее семье, но в то же время, если бы удалось достичь поставленной цели, слишком много дорогих ей людей... и чудовищ могли стать чуточку счастливее. Игра стоит свеч. Точно стоит. Даже таких.       — Ты знаешь о печатях? То есть, конечно, ты знаешь, ведь у Даниэля одна есть... Так вот, в чем суть: если я повешу на тебя печать, то часть твоей силы перейдет ко мне, а взамен ты сможешь использовать мою человеческую форму, ведь это одна из причин, по которым создания соглашаются на подобные союзы, мне говорили... я читала... И по крайне мере до моей смерти тебе станет полегче жить. А я обещаю никогда не вызывать монстров!       Авалон дрогнул, осознавая только что услышанное, и его челюсть медленно потянулась к полу, открывая вид на смертоносные зубы.       — Ты... ты... — он то ли хрипел, то ли рычал, а из глотки вырывалось горячее дыхание, от которого у Джули струился по вискам пот. — Ты с ума сошла! Это невозможно!       — Ты знаешь наверняка, что невозможно, или ты просто так думаешь?       — Такого никто никогда не делал!       — Ну так! — она самоуверенно вскинула голову. — До этого на свете ни разу не жила Джули дель Драгон!       — А какие могут быть последствия, ты подумала? Я не знаю, какую часть моей магии ты получишь, это может быть что-то ужасное. Демоны, проклятья, темнейшая тьма...       — Я справлюсь... а что за тьма?       Он немного помялся, подергал плечами, но поскольку Джули продолжала терпеливо ждать ответа, пришлось сказать:       — Что-то вроде маленькой реальности, объединяющей весь наш род. Там обитают монстры, пока не выпустишь их в реальный-реальный мир. А мы с папой там можем встречаться и болтать.       — Звучит как что-то довольно безобидное!       — Монстры, Джули. Там кишмя кишит монстров. И я не уверен, что они станут относиться к тебе так же, как я. Не уверен, что можно умереть в реальности, если подвергнуться нападению во тьме... Но чудища там встречаются такие, что психологический урон ты бы получила точно!       Воодушевление быстро развеялось, сменившись нехорошим предчувствием; но Джули не привыкла отступать без боя.       — Значит, от тьмы я просто стану держаться подальше. А монстров вызывать не буду. А что про проклятья? Я не против наслать геморрой на Даниэля!       — Нет, к сожалению, наши проклятья могут только вот такое, — он кивнул на Роланда. — Тебе это не придется по душе. Ну, а что если ты превратишься в такое же чудовище, как я? Готова стать Первородной?       — Магея делится формой с заколдованным духом, но не наоборот, — уверенно возразила Джули. Она же не стала горностаем! — Благодаря мне ты сможешь быть человеком без всяких иллюзий.       Авалон выдохнул и нервно задвигал ногами.        — Это... прельщает, — выдавил он из себя. — Очень. И даже сильно. Не бояться, что любая неудача может разрушить иллюзию...       — Хотя, признаться, в девяти ногах есть свои плюсы, — пошутила Джули. — Так что же, Лони? Мы договорились? Ты согласен?       — Но если ты все же умрешь?..       — Печати разрушаемы, милый. Если мы попробуем и поймем, что это не наш путь, то все отменим, — сказала она, хотя и знала, что это не совсем правда: в книгах говорилось, что отданной энергии назад не вернуть, а это значило, что если ритуал с Первородным убьет ее, то воскреснуть не получится. — Ну, а если мы пробовать не станем, то и не узнаем ничего. Ничего. Никогда.       Авалон покачал головой, подумал, посомневался еще немного, но принял решение, сощурился уверенно и тряхнул рогами в сторону Джули.       — Хорошо, дорогая. Давай попробуем. И знай... не передать словами, как я это ценю.       — Погоди-погоди, с твоей стороны должно поступить обещание помочь Даниэлю...       По его взгляду она догадалась, что Лони не рассчитывал вновь поднимать этот вопрос; однако он уже успел слишком воодушевиться, чтобы теперь давать заднюю.       — Ты знаешь, тебе нужно идти в политику, — произнес он с деланной веселостью. — Ты отлично умеешь договариваться.       — Думаю, моя судьба в другом. Моя судьба — стать вместилищем силы Первородного, чтобы один мальчик мог наконец-то поколотить старшего брата, — отшутилась она, хотя слова эти разлились горечью по груди. — Так, не станем откладывать все в долгий ящик. Мне нужны мел и сандаловое масло.       — Погоди, сейчас? Прямо сейчас?       — А что? Или ты хочешь подольше пожить в девятиногом теле?       Он оглядел себя, словно впервые обнаружил столь поразительное количество ножек, и кивнул, набравшись решимости.       Призванная колокольчиком служанка была отправлена за ингредиентами.       Каменный круг пришлось сдвинуть к стене, чтобы освободить достаточно пространства для ритуала; попутно Авалон пояснил, что обычные столы с ножками частенько не выдерживали давления его рук, когда он опирался на них, зачитываясь книгами, и поэтому пришлось искать каменный. Джули живо представила себе, что случилось бы с ее телом, облокотись Авалон на нее, и немножечко умерла от ужаса.       Роланда перетащили в комнату и уложили в уголок, чтобы он хотя бы не простыл на лестнице. Ощупав его ногу, Джули решила, что перелома нет, хотя мало что в этом понимала, и постаралась успокоить так свою совесть.       Белым портновским мелом (обычного не нашлось) она выводила на полу магический круг, используя ногу Авалона в качестве линейки для создания символов. Он ползал за ней, кряхтя и подергиваясь, иногда его дыхание обжигало шею сзади; жизнь в большом и неповоротливом теле явно не давалась ему легко.       — Удивительно, — произнес Авалон, когда Джули закончила круг, — ты помнишь наизусть весь рисунок для наложения печати?       — Много раз воспроизводила, когда пыталась разбудить Цук-Саби, — пояснила она. — Кстати! А почему ты мне никак не помог в тот период, хотя у тебя в семье жил человек с печатью? Не мог мне подсказать, посоветовать?       — Но Джули, я про это ничего не знаю! Мне только известно, что на Даниэле печать есть, и что из-за этого он не может перечить своей матери. Ой, а что, выходит, я не смогу с тобой даже о книге поспорить из-за нашего контракта?       — Печать можно активировать, а можно отключать. Ты должен подчиняться мне только тогда, когда она активна, — Джули налила пахучее желтоватое масло на пальцы и начала рисовать символы на хитиновом покрове Авалона. — Где ты хочешь иметь отметину?       — Нужно какое-то не очень заметное место. Родителям может не понравиться то, что мы сделали, — он задумчиво почесал ногой за рогом. — И тебе надо что-то менее открытое, чем ладонь. Я даже удивлен, что до сих пор тебя не спалили...       Джули глянула на свою руку — там, на коже, просматривался бледно-фиолетовый символ, но чтобы его всерьез заметить, пришлось бы глядеть туда в упор, а мало кто интересовался линиями на ее ладони.       — Просто мне теперь не стоит ходить к хиромантам, — отшутилась она. — Так ты решил, куда?       — Да, — кивнул он. — Давай на затылок.       Авалон медленно опустился грудью на пол, лицом прижался к колену Джули, стараясь не задеть ее рогом, и собрал длинные жгуты волос в клешню, чтобы открыть вид на шею, полностью усыпанную маленькими костными выростами под жирной мягкой кожей. Как недозревшие прыщи, но твердые и с острыми верхушками. Неприятное зрелище.       — Надеюсь, бугорки не помешают, — заметила Джули, нанося туда рисунок пальцем.       — Твои прикосновения такие приятные, — пробормотал Авалон. — Меня такого почти никто никогда не трогал...       Джули стало как-то противно, липко, но она проглотила это чувство и постаралась увести тему:       — А что твой папа? Он-то ведь такой же.       — Он совсем не любитель проявлять ласку!       — Ну что ж... Ну, бывает, — она потянула его за рог, заставляя подняться. — Знаешь, твоя сестра мне сказала, что очень переживает из-за папиного равнодушия к себе.       — Папа ее любит гораздо больше, — надулся Авалон. — Просто от меня потенциально больше проблем. Папа всегда хотел дочку, девочку, которая сможет жить нормально, не мучаясь со всей этой Первородной ерундой. И когда родился я, он так расстроился, что в кратчайшие сроки зачал Лилит...       — Погоди, погоди, дружище! Но Лилит — старшая сестра!..       Авалон виновато пожал плечами.       — Прости, Джули. Тут я тебя тоже обманывал. Мне восемнадцать лет.       — Как восемнадцать ?! Ты же учишься в седьмом классе!..       — Мы, Первородные, долго живем и медленно зреем. Первые пять лет своей жизни я провел в изоляции, потому что не умел пока создавать вокруг себя иллюзию человеческого вида. К сожалению, иллюзию такой сложности нельзя менять по своему усмотрению — по большому счету, приходится брать собственное тело и перекраивать его от волокна к волокну, превращая во что-то более приемлемое. Где уж тут думать о красоте!.. Ну и вышло, что в пять лет я выглядел на два года. И пришлось всем сказать, что я двухлетний. Потом прошел год, а я почти не вырос. Ну и так, подтасовывая факты, мы скинули мне пять годков. Но и так не очень удачно совпало. Я не выгляжу на тринадцать. Я выгляжу на десять...       — Жуть, — выдохнула Джули.       — Но учиться с десятилетками было бы совсем тяжко!..       Жирным маслом она коснулась своей кожи, продолжая слушать его жалобы вполуха, и задумалась сама: а в каком месте должна быть ее печать? Если Эжени узнает, во что ее непутевая старшая дочка ввязалась, ее инфаркт хватит! Ладно еще горностай, это куда не шло; но Первородный!..       Перед внутренним взором мелькнула широкая и нахальная улыбка Даниэля, и решение принялось само собой.       — Милый, осталось немного потерпеть, — произнесла она, прерывая поток причитаний. — Давай, последний рывок.       Из кармана куртки, которая все еще была на ней, она вытащила свой маленький ножик. Лезвие заблестело в свете ночи, пробиравшемся через крохотные оконца; Авалон обеспокоенно склонил голову.       — Зачем ты носишь с собой нож?       — Потому что я заклинательница!       — Ты снова режешься, Джули?       — Да, и на твоем месте я бы этому радовалась! — разозлилась она, словно попалась на горячем при совершении некого преступления. — Лони! Наклоняйся.       — Джули, если тебе нужно поговорить о чем-то... — начал было он, но встретил настолько яростный и негодующий взгляд, что вынужден был отступить. — Хорошо. Сделаем это быстро.       Он наклонился, снова открывая подготовленное для ритуала место, и Джули крепче сжала рукоять ножа в руках, надеясь, что и правда получится обойтись лишь парой маленьких порезов. Лезвие скользнуло по коже Первородного, выпуская кровь, темно-зеленую, с металлическим блеском, похожую на окрашенную мышьяком ртуть; на лезвии мелькнули магические письмена, доказывая факт заключения первой части контракта, и, стараясь ни секунды не думать о будущем, Джули этим же ножом скользнула по внутренней стороне своей нижней губы.       — Туда? — услышала она голос Авалона. — Как у Даниэля?..       Ну да, как у Даниэля; она ведь делает это отчасти ради него...       В первое мгновение, поняв, что ничего не происходит, оба испытали настолько жесткую фрустрацию, что повалились на пол, прямо на магический круг, и обнялись, молча утешаясь в этих объятиях. Но магии хватило пары ударов сердца, чтобы напитаться их энергией и начать действовать: Джули показалось, что ее голова вдруг стала чугунной и квадратной, а Авалон удивленно поднял голову и начал оглядываться, словно собственную комнату узнавать перестал.       — Эй, Джулинька, — произнес он, взбесив до дрожи этим исковерканным именем, — что-то происходит.       — Еще бы, блин, ничего не происходило!       — Нет, подожди, — он уперся ногами в пол и попытался встать, — подожди, я боюсь... останови это!       Но ничего нельзя было остановить.       Свет ослепил ее на несколько долгих мгновений, на протяжении которых она слышала лишь собственное медленное и мощное сердцебиение, а видела только непонятные круги и треугольники. А затем все угасло, словно лампочка перегорела, и вокруг стало ужасно темно; Джули показалось, что на глубине этой тьмы она слышит какое-то движение, дыхание, топот, но все развеялось так же резко, как и появилось, и она вновь очутилась в той же комнате, в том же кругу, начавшем светиться легким сиянием; Авалон нависал над ней и испуганно звал по имени.       — Чего орешь? — поинтересовалась она сварливо. — Тут я...              — Боже правый, Джули! Я думал, ты умерла!..       — Не дождешься!       Она поднялась и села, испытывая сильное головокружение, но в целом чувствуя себя довольно сносно. Авалон валялся рядом и обеспокоенно посматривал; в нем самом, кажется, никаких изменений не случилось, но то сияние, что лилось из магических знаков на полу, явно свидетельствовало об успехе ритуала.       — Ты, вроде, чего-то боялся, — напомнила Джули.       — А, да! Знаешь, это было такое странное ощущение, — произнес он задумчиво. — Как будто от меня отрывался кусок, но не кусок плоти, а как бы... метафорический кусочек. Понимаешь? Как будто лоскут моей души вырвали и куда-то дели.       — Не "куда-то", а в меня. Теперь он со мной. А ты взамен получил кусочек меня. Так это работает, — в животе появилась странная тяжесть, будто намекая, что усвоить кусок души Первородного окажется не так уж просто. — Как бы нам с тобой проверить, вышло ли...       — А ты прикажи мне что-нибудь, что бы я для тебя не сделал?       — А такое вообще есть на свете?       Он всерьез задумался, но после признал:       — Нет. Я бы все-все для тебя сделал.       — По крайней мере, нам нужно договориться, через какое слово мы будем связываться. Прикоснись ко мне, и тогда...       — Морань. Это будет слово Морань. Земля монстров, — хитиновая клешня легла ей на плечо, и Джули ощутила прикосновение подвижной мягкой плоти к своей коже. Ритуал завершен.       Печать Морани.       Немного переведя дух, они решили прибраться и заодно понаблюдать за своим состоянием. Авалон по собственным словам не ощутил пока никакой разницы, Джули же по-прежнему мучилась от тяжести в животе, к которой присоединилась еще и тошнота, и обмякшее тело едва слушалось, но она решила не рассказывать об этом, чтобы не нервировать друга и не мучить его чувством вины. Они встали, вернули стол на место, смахнули тряпочкой мел с пола; Авалон подполз к Роланду, вслух рассуждая о том, какие есть варианты разбудить его; Джули пошла поправить сбитую постель и на несколько мгновений задержалась, прижимая к себе истерзанного дракончика. Усталость с каждой секундой становилась все явственнее, и с этим явно нужно было что-то делать.       — Знаешь, Лони, а попробуй-ка стать человеком.       — А как это сделать? — поинтересовался он. — Как я обычно делаю или каким-то особым образом?       Хороший вопрос! Джули призадумалась сама, протянула к нему руку, сунув дракончика под мышку с другой стороны, и сформулировала в виде приказа:       — Стань человеком, Авалон.       И — неожиданно или ожидаемо? — он немедленно повиновался.       Монстр исчез так естественно, словно был галлюцинацией. Но ведь его тепло, его твердое тело, все было таким реальным?.. Как бы то ни было, на месте огромного чудовища теперь сидел миниатюрный серый мальчик, такой знакомый и родной, практически один-в-один совпадающий с привычным своим видом. Но "практически" — это все-таки не полностью.       — Ничего себе! — воскликнул Авалон, вскакивая и с восторгом разглядывая маленькие пухлые ручки. — Я человек, и при этом могу не думать о своем виде! Мне не нужно все время проверять, на мне ли иллюзия! Да я... да я вообще могу думать о чем угодно и не бояться утратить контроль! Джули, Джули, дорогая Джули, сегодня лучший день в моей жизни!       Он набросился на нее, заключил в удушающе крепкие объятия и даже в щеку поцеловал, вот как переполняла его радость. И в самом деле, лицо Авалона казалось куда менее серым, чем обычно, в его глазах заиграл восторженный и уверенный блеск, жесты выглядели открытыми и широкими; сразу стало ясно, что стеснительный и скромный мальчик, боявшийся лишний раз открыть рот, остался в прошлом.       "Но ты-то любила именно того", — прошептал внутренний голос. — "Ты привязалась к скомняге, вдруг не сможешь дружить с самоуверенным?".       Стиснув зубы, она приказала самой себе заткнуться и не портить другу радость.       Но на всякий случай решила напомнить о второй части их уговора.       — Лони, — она осторожно взяла его за плечо, — помнишь про Даниэля?       — Такое увидишь — не забудешь до конца жизни!       — Ты обещал мне помочь ему. Обещал освободить его.       Авалон замялся.       — Мы точно не сможем пересмотреть условия договоренности?       Получил несильный тычок в бок и расхохотался; Джули поняла, что такой его смех, раскатистый, уверенный и громкий, она слышит впервые.       — Ладно, ладно! Я просто шучу. Буду связываться с отцом — скажу ему и про Даниэля, и про Роланда. Все будет хорошо, Джули. Ты всех спасла.       Почему-то она смутилась:       — Я не собиралась никого...       — Не надо стесняться. Ты удивительная девушка, — ласково сказал Авалон, заглядывая Джули в глаза. — Самая замечательная. Знаешь...       Он прервался, сощурился, будто высматривая что-то на глубине ее зрачков, а после пожал плечами, сам с собой дискутируя, и отступил:       — А впрочем, оставим этот разговор на потом. Сейчас ты, наверное, слишком устала.       И в самом деле, Джули чувствовала такую слабость, что постепенно начинала терять связь с реальностью. И когда эта связь потеряется окончательно, лучше, чтобы они (со связью) уже лежали в кровати, а не тряслись в каком-нибудь трамвае.       — Я отвезу тебя домой, — объявил Авалон, вставая. Выше он не стал, но каким-то образом его человеческий образ теперь занимал больше места.       — Не надо, я сама, — возразила она.       — Чтобы на тебя опять напали?       — Кто на меня нападет, если Роланд здесь?       Авалон сперва прыснул, а потом и вовсе заржал почти как лошадь, и Джули опять почудилось, что звучит он не так, как раньше — раньше Лони смеялся скромно, а теперь веселился вдоволь, во всю грудь, со всем удовольствием...       — Все правда будет хорошо, — уверяла она. — Мне нужно немного развеяться перед приходом домой. Не надо, чтобы мама увидела, в каком состоянии я вернулась со свидания...       У Авалона отвисла челюсть:       — А ты на свидании была? Почему сразу не сказала?! — его взгляд метнулся к Роланду. — Разве он не встречается с нашей Агнессой, а?..       — Ой, нет, я не то хотела сказать, просто... просто... — Джули схватилась за голову, казавшуюся совершенно квадратной; на глубине сознания снова оживился внутренний голос: "Ты сперва разговаривать научись, а потом к людям выходи!".       — Ладно, ладно, не переживай. Абети, ты так бледна... — Авалон взял ее за руку и осторожно повел к двери. — Может, пошлем твоей маме телеграмму, а тебя уложим на ночь в гостевой?       — Не могу я ей сказать, что остаюсь на ночь у парня! Она с ума сойдет! И я бы не хотела, чтобы Лилит узнала о произошедшем.       Учитывая ревнивый нрав младших Леружей, Джули понимала, что Лилит может воспринять новость в штыки, решив, что таким образом ее Первородный брат отбирает у нее подружку так же, как отобрал отца.       — Ну все, все, не кричи, — попросил Авалон к удивлению Джули, не заметившей, что перешла на крик. — Осторожно спускайся, не оступись...       Сказать оказалось легче, чем сделать, и несколько раз она так спотыкалась на винтовой лестнице, что все плечи себе оцарапала о стены, и если бы Авалон не держал ее железной хваткой за предплечье, то непременно полетела бы кубарем вниз, как по водной горке, только с более печальным финалом. А раньше его прикосновения бывали лишь нежными и робкими, и никогда в маленьком теле не ощущалось такой крепости...       Внизу, к счастью, им никто не встретился: Лилит по словам брата, скорее всего, уже спала, служанки же занимались вечерними делами и не слонялись по коридорам. Еще один плюс нанимать големов!       — У меня предчувствие плохое, — сказал Авалон, стоя на пороге дома. — Ты точно-точно-точно не хочешь остаться на ночь? Позволить мне проводить тебя?       "Заставила волноваться лучшего друга!", — проворчал внутренний голос. — "Он только-только ощутил немножечко свободы, и тут ты, тварь..."       — Ладно, Лони, — сдалась Джули; чтобы стоять прямо, ей приходилось держаться руками за косяк двери, и даже она к этому моменту вынуждена была признать, что нуждается в помощи. — Проводи меня до дома, пожалуйста.       — О Абети! Ну конечно! Наконец-то! — обрадовался он. — Я, честно сказать, уж думал пойти за тобой тайно, прячась в тени, лишь бы убедиться, что ты оказалась дома... а то иначе я с ума бы сошел... Сейчас, погоди, только дай мне взять куртку из моей комнаты, хорошо? И мы тут же отправимся! Две минуты, — он вытянул руку с оттопыренными двумя пальцами. — Две минуты, Джули.       — Хорошо, — кивнула она. — Две.       Что могло случиться за это время, проведенное ею в одиночестве на пороге богатого дома в самом безопасном и благополучном квартале Слепого Дракона? За ее спиной царила зима, легкий белый снежок плавно спускался с черного небосвода на черную землю, любовно устилая ее мягким ковром; через открытую входную дверь наружу лился свет, согревающий и яркий; его пятна лежали на ее лице, жгли щеки, золотили выбившиеся из-под шапки волосы, а высокая, вытянутая тень разрезала этот свет, будто присутствие Джули ножом резало покой чудесного дома. И все же она твердо сказала себе, что не уйдет, и в самом деле не собиралась уходить; даже когда на дорожке света появились темные линии чужих теней, приближавшихся с улицы, она не стала сходить со своего места. Зима пугала холодом, морозом, а дом манил теплом и уютом, и Джули будто застряла где-то посередине, на границе, слишком обессиленная, чтобы принять решение и шагнуть туда или обратно; свет померк, прекратил освещать снежный ковер, когда у порога появились две высокие фигуры.       — Ты Джулиана дель Драгон? — спросил чей-то незнакомый голос. Принадлежал он, кажется, женщине, но фигура, укутанная в ночную темноту, при этом больше напоминала мужскую своими внушительными размерами.       "Солги", — сказал внутренний голос. — "Давай, ты же отлично умеешь врать. Ты мастерица лжи. Давай, девочка. Лги".       Нет, она не такая! Откуда взялся этот противный обижающий голос? Зачем он говорит гадости? Она не такая; подняв голову повыше, Джули уверенно заявила:       — Да, я — Джули дель Драгон.       И услышала в голове чей-то смех, хотя и не поняла, чем же так развеселила свою совесть; стоило ей договорить последний звук своей фамилии, как высокая фигура бросилась вперед и схватила ее за плечи, а в Джули даже не осталось сил, чтобы сопротивляться или позвать на помощь; она смогла лишь поднять глаза к небу, к мрачно висевшим среди туч далеким планетам, и подумать, что сегодня они вальсируют уж очень быстро — небо кружилось и плясало перед ней, словно детский мобиль.