7.3

      Когда стук все же прозвучал, изнутри не последовало никакой реакции, но Джули не собиралась так просто сдаваться: ей нужно было чем-то занять себя, пока мысли о матери не сожрали с потрохами, и сестре придется с этим помочь, хочет она или нет.       — Адриана, я захожу, — объявила она, открывая дверь; засовов на дверях в доме У Виверны все равно не водилось.       — Знаешь, обычно если на стук не отвечают, значит, тебя не ждут!       Что ж, возмущается; значит, не мертва и не так уж сильно недомогает! Шторы на окне были задернуты, из-за чего в комнате царил тяжелый, давящий на голову полумрак. Воздух пропах потом и затхлостью, все ароматы старого дома — плесень, влажность, древесина — смешались и сконцентрировались, повисая тяжелым грузом на груди. Обычный порядок испарился, предметы валялись как попало, на ковре скопилась пыль, а на потолке успела появиться паутина. Адриана возлежала в кровати, расположенной напротив двери, раскинув безвольно руки в стороны, и, судя по всему, до прихода сестры вообще ничем не занималась. Ее длинные ухоженные волосы растрепались и разметались по покрывалу, личико осунулось, глаза впали, а украшенная оборочками и кружевами ночная сорочка пожелтела от долгой носки.       Постояв на пороге мгновение, чтобы оценить обстановку, Джули пришла к выводу, что не так уж сильно Адри и больна, и направилась к кровати.       — И чего, скажи на милость, ты не ходишь в школу?       Адриана не ответила, так что пришлось начать сначала, и повежливее:       — Привет.       Сестра схватилась за край одной из множества подушек, подтянула ее к себе и подложила под лопатки, чтобы лежать повыше.       — Ну привет.       Что ж, уже контакт.       — Я принесла открытку от твоих друзей, — Джули показала картонку Адриане, на что та скривилась и отвернулась в сторону.       — Вот значит как. Вот так. Я их за порог, а они через тебя!       — Ладно тебе, Адриана. Ну что ты, в самом деле, — она положила открытку на покрывало, и сестра тут же сбила ее, дернув ногой. — Что с тобой происходит, скажи мне?       — Тебе мама говорила. В этом доме все слышно. Я болею.       — Если честно, ты выглядишь здоровой, как наи перед Абети Аинай.       Адриана затряслась от гнева, раскраснелась до кончиков ушей и устремила на сестру настолько негодующий взгляд, что та даже отсела.       — Я! Очень! Больна!!! — яростно прошипела несчастная, пытаясь сжечь Джули силой своего возмущения, и одновременно доказывая, что сил в ней еще ого-го.       — Огласи! Диагноз!!! — шутливо зашипела Джули в ответ.       — О Джули! Моя болезнь сильнее и страшнее всякой другой, — Адриана заломила руки и повалилась на бок, отворачиваясь от сестры. — И я это как медработница говорю, я знаю! От моей болезни нет лекарства, нет спасения.       Одеяло сползло с ее босых ног, и Джули осторожно натянула его обратно, чтобы холод не кусал Адриане пятки.       — Эта болезнь называется "воспаление лени"? — поинтересовалась она почти ласково.       — О нет, — Адриана сжала в пальцах подушку и зажмурилась, будто от боли. — Она называется "любовь".       Одеяло выскользнуло из рук; захотелось покатиться по полу от смеха, но тогда Адриана точно дошла бы до сестроубийства.       Надо сдержаться.       — Любовь ко мне? — не пошутить все же не получилось, но Джули решила хотя бы выбрать менее опасное для жизни дурачество. — Так вот она я!       Мягкая, обшитая кружевами, невинно-розовая подушечка в форме сердца весьма неэлегантно прилетела ей в нос.       — Конечно нет! Сдалась ты мне! — искренне воскликнула Адриана, посылая следом за подушкой и открытку от одноклассников. — Иди отсюда, давай! Это любовь к мужчине!       Хоть и выгоняла, но продолжила рассказывать — значит, можно пока не уходить. Джули подобрала попадавшие вещи и вернула на кровать.       — Ого, к мужчине, — она попыталась звучать серьезно, несмотря на всю несерьезность ситуации. — И это ради него ты сегодня не пошла в школу?       — Я уже две недели туда не хожу, — заметила Адриана, укладываясь на бочок.       У Джули отвисла челюсть.       — Как? И мама еще не оторвала тебе за это уши?!       — Мама сказала, что наймет мне учителя, чтобы я занималась из дома.       От такой несправедливости у Джули закипела кровь, а к глазам прилили слезы, и ей пришлось провести долгих несколько минут в судорожных вздохах, чтобы как-то взять эмоции под контроль. Все это время Адриана лежала на боку и наблюдала за ней, не посмеиваясь, но и не проявляя сочувствия; Джули вдруг очень сильно захотелось вмазать ей, как она позволяла себе когда-то давно, когда обе дель Драгон были малышками, и многие вопросы можно было решать с помощью силы. Но те времена прошли. Адриана может дать сдачи. Да и вообще бить людей неправильно, даже если это твоя сестра.       Но какая откровенная несправедливость! Адриане можно сидеть две недели дома, а Джули порой даже один лишний выходной себе выклянчить не может!..       — С ума сойти. А потом еще говорит, что у нее любимчиков нет, — пробормотала она, в негодовании потряхивая кулаками. — Ой, ну ладно, с ней потом разберусь! А ты? Ну, кто там твоя зазноба?       — Заноза?       — Тот парень, ой, простите, мужчина, ради которого ты устроила это затворничество? Кто он? Как зовут?       Адриана перевернулась на другой бок и подтянула к груди колени. Она могла бы отказаться рассказывать и выставить сестру, все-таки отношения между ними были довольно далеки от идеала, и обычно девушки просто терпели присутствие друг друга в рядом, раз уж матери пришло в голову родить двоих. Но, видимо, Джули была первой, кто решил спросить. Или просто очень хотелось рассказать. Или сердце Адрианы все же дрогнуло...       — А я не знаю его имени.       Джули выдохнула и позволила себе прилечь рядом с сестрой, подложив под щеку розовую подушку в форме сердечка.       — Ты страдаешь по парню, с которым даже не знакома?       — Мы знакомы! Мы разговаривали и даже танцевали!       — Танцевали, — догадалась Джули. — Ты встретила на балу какого-то заграничного принца и сошла с ума.       Она поджала губы, но все же признала.       — Да.       Джули решила промолчать, давая Адриане возможность высказаться, и та не стала отказывать себе в этом удовольствии:       — Понятия не имею, как его зовут и откуда он. Он совсем ничего о себе не рассказал. Но он появился в самый темный момент, и после этого все стало прекрасно!..       — А потом он исчез.       — Исчез, потому что я повела себя плохо, — признала Адриана. — Я поссорилась с твоей Орин, при всех, очень грубо. Конечно, мужчине такое не могло понравиться. И он разочаровался во мне...       Точно, Орин же что-то такое упоминала сразу после бала — про ссору. Но про прекрасного мужчину разве говорилось что-то? Или он не присутствовал непосредственно при конфликте?..       — Если он все равно пропал, зачем так убиваться? — спросила Джули. — Это не последний красивый мужчина в твоей жизни.       — Таких больше нет! — горячечно воскликнула Адриана. — Он один из тысячи! И я все испортила! Своими же руками, своим дурацким дель Драгоновским нравом я разрушила собственное же счастье! О Джули, ты не способна на чувства. тебе меня никогда не понять! А я с ума схожу! Я больше никогда его не встречу, никогда с ним не увижусь, и если так, то нет никакого смысла в моей жизни!..       Она завалилась на спину и до макушки натянула одеяло, спрятавшись от всего мира. Джули слышала, как сестра всхлипывает, видела, как она дрожит; рука сама собой протянулась, чтобы погладить, обнять, утешить, но тут же и опустилась, не дотронувшись.       Жизнь стала бессмысленной из-за малознакомого мальчика, потанцевавшего с тобой на балу? Наверное, в четырнадцать лет так рассуждать вполне нормально. Возможно, в том возрасте Джули тоже так думала — хотя ей было немного легче, ведь ее любовь каждый будний день сидела с ней в одном классе, пусть и оставалась совершенно недосягаемой. Но в любом случае Эжени не должна позволять Адриане прогуливать школу по столь жалкому поводу. Подумать только. Парень с бала. И из-за этого две недели провести в постели?       — Ну все, вставай, — она попыталась вытащить сестру из кучи одеял и подушек, — давай-ка мы тебя помоем и причешем, а завтра ты вместе со мной пойдешь на уроки, как нормальная девочка...       Из горы плюшевых зверей и розовых кружев вылетел маленький острый кулачок и так четко врезал Джули по челюсти, что у нее из глаз посыпались искры.       — Если ты не поняла, то я повторю, но в последний раз, — яростно шипела Адриана. — Я больше не хожу в школу. Я больше не выхожу из комнаты. Все не имеет смысла. Ты не имеешь смысла. У меня в жизни был один шанс на счастье, и я его профукала. Ну так и буду теперь нести это наказание до самой смерти!..       Потирая челюсть, Джули сверлила выпуклость на одеяле, под которой скрывалась Адриана, ненавидящим взглядом, и перебирала в голове, какие изощренные пытки можно было бы применить к этой дерзкой соплячке. Выпустить кишки? Ну, это что-то в стиле Первородного. Обрить наголо, облить медом и обвалять в перьях? А что изменится, она и так уже курица!..       — А если я найду твоего этого загадочного принца? — фыркнула Джули. — Тебе станет легче?       Из горы подушек показался один ярко-синий глаз, широко раскрытый от удивления.       — Ты прикалываешься?       — Нет, отчего же, — Джули криво усмехнулась. — Я серьезно. Я его из-под земли достану.       — Но зачем тебе это? Я тебя ударила.       — А вот именно потому, — фыркнула Джули. — Потому что если ты спустя месяц вернешься в школу, тебя так учителя... короче, жизнь тебе малиной не покажется, а я хоть почувствую себя лучше.       Адриана все еще не верила ей, однако вылезла из своего укрытия и даже села, схватившись за голову, наверняка разболевшуюся из-за долгого лежания.       — Нет, ты прикалываешься, — она кивнула сама себе. — Точно.       — Как он выглядел? Твой принц?       Похоже, говорить об этом мужчине Адриана могла бесконечно, и не важно, насколько приятна ей была собеседница.       — О, он прекрасен, как весенний ветерок, словно соткан из цветения деревьев, — сладким голосом поведала она, обхватывая себя руками за плечи. — У него белоснежные волосы, как расплавленное серебро, только чуть светлее, волнами спускающиеся немного ниже плеч, вот здесь, где я рукой показываю. Лицо просто идеальное, словно с картинки, хоть золотое сечение рисуй, носик только такой чуть вздернутый, знаешь, курносый, но совсем слегка, только чтобы выражение на лице казалось немножечко игривым. Губки такие, понимаешь, не тонкие, не пухлые, а как надо, все у него как надо, и арка купидона прямо как сердечко...       — Что за арка?       Адриана вытянула руку и потрогала Джули за ямочку на верхней губе, хотя с тем же успехом могла показать и на своих.       — А глаза! Ты бы видела его глаза! — восклицала она дальше. — О, эти глаза! На ярком свету люстр они такие зеленые, как первая листва, выбившаяся из почки, а в полутьме становятся насыщенными, словно зелень кустов жарким летним днем. И эти глаза, они смеются вместе с ним, злятся вместе с ним, они прекрасны, эти глаза; если ты хоть раз в них заглянешь, ты меня поймешь! Он невероятный!..       — Рост, возраст, телосложение?       — Ты что, ориентировку составляешь?! Возрастом постарше тебя, может, лет на пять, это же не мальчик, а мужчина! Рост... Где-то на голову-две меня выше, чтобы удобно было танцевать. У него мягкие стройные руки, он наверняка музыкант или ювелир, такие, знаешь, подвижные пальцы; голос почти оперный, певческий, мягкий и медовый, как мед, а вот здесь, на плече, когда он ими пожимает, прорезается совершенно идеальная линия ключицы, такая правильная и геометрическая, ты себе не представляешь...       Да уж. Адриана и правда была больна — ее восхищение мужчиной с медовым как мед голосом определенно граничило с безумием.       Она восторженно глянула на Джули, хихикнула и завалилась на спину.       — Ах, увидеть бы его! Извиниться бы!..       — Посмотрим, что можно сделать. Еще скажи, как он был одет? Была ли корона?       Адриана перестала улыбаться и явно задумалась.       — Вроде не было.       — А платье? Много золота?       — Ой, ну, да, довольно много. Оно было такое темно-красное, очень ему шло. Со шлейфом. На руках перчатки. В ушах сережки какие-то. Да я не особо смотрела. Я в глаза смотрела.       Это описание, в отличие от внешности, вышло довольно безличным и ничего не могло сказать — а Джули так надеялась по одежде узнать что-то хотя бы о статусе зеленоглазого!       — А с кем он был, помнишь?       Адриана глянула на сестру, поджала губы и откровенно замялась. Мгновение назад она сама наслаждалась рассказом, а теперь вдруг словно утратила к нему всякий интерес; а может словно испугалась чего-то...       — Джули, — она перешла на шепот, — а ты сама любила?       Вопрос застал врасплох.       — Ну, я... — в полутемной комнате, на кровати сестры, так близко к ней и к ее сердцу, почему-то никак не получалось подобрать слова для лжи. — Да, и очень сильно. И очень долго. И очень... безнадежно.       Пришлось отвести взгляд, потому что смотреть в лицо Адрианы в тот момент было мучительно; Джули чувствовала себя ребенком, которого учитель допрашивает за шалость, хотя сам учитель тоже таким занимался. Так стыдно! Что, если она знает про Кимберли? Что она об этом думает? Что сейчас скажет?       Холодная рука Адрианы скользнула по плечу, то ли успокаивая, то ли отталкивая, но не сильно.       — Тогда я не видела, с кем он пришел, — заявила Адри довольно спокойно. — Просто не обратила внимания.       — В глаза смотрела?       — Да, Джули, — сейчас Адриана устремила взгляд в пространство, ничего не видя перед собой, даже не глядя на сестру, — в глаза.       Что ж, это плохо. Спутница бы смогла сообщить о зеленоглазом даже больше, чем костюм — вряд ли какая-нибудь принцесса отправилась бы на бал непонятно с кем, так что круг поисков резко снизился бы до самых дворянских дворян. А среди таких беловолосого красавчика легко получилось бы найти по фотографиям в газетах.       Но раз нет, значит, будем искать иголку в стоге сена.       — Я подумаю, что можно сделать, — Джули похлопала сестру по плечу. — А сейчас, может, поужинаем вместе?       — Тем, чья жизнь кончена, еда не нужна, — по-детски отмахнулась Адриана. — А ты иди ешь. Выглядишь меня мертвее.       Джули хмыкнула и вылезла из кровати, оставляя сестру наслаждаться отчаянием. Судя по гонору и агрессии, от голода она пока не ослабла, так что насильно кормить нужды нет.       Как найти мужчину, о котором известна только внешность, даже без особых примет? Ведь красота в глазах смотрящего, и по этому пункту человека не охарактеризуешь.       Эжени уже выбралась на кухню и сидела за столом, гипнотизируя взглядом две полные тарелки еды.       — Привет, госпожа Пурус, — поздоровалась Джули, прикидываясь, словно сцены с патефоном не было, — это для Адри и меня?       — Для нас с тобой.       — Отлично, — Джули обошла стол и заняла привычное свое место в углу, подтянув тарелку к краю. — Слушай, я спросить хотела. Знаю, что я под домашним арестом, но может быть ты сделаешь исключение для походов в библиотеку? Это же учеба!       — Джулиана, я тебя шестнадцать лет знаю, — в голосе Эжени появились стальные нотки, — если разрешить тебе ходить в библиотеку, наказание перестанет выполнять свою основную функцию: наказывать.       — Ну мам!.. Я же не виновата, что заболела, в конце концов!       Наверное, Бальтазар и для нее использовал то же самое оправдание.       Эжени шумно втянула носом воздух, и несколько мгновений не выдыхала, бездумно глядя в стену, покрытую блеклой, некогда цветочной плиткой.       — Хорошо, ты амнистирована, — сдалась она. — Но под звездочкой. Чтобы в восемь каждый день была дома.       — Госпожа Пурус! В девять!       — Джулиана! В восемь! — передразнила ее Эжени. — И каждое последующее твое слово будет сдвигать стрелки часов на пятнадцать минут назад.       Джули открыла рот, чтобы возразить, но тут же захлопнула его и заткнула ложкой, чтобы точно никакое слово не вырвалось наружу.       Ну что ж. Сомнительная, но тоже победа. Проживем.

***

      Соусакану она встретила в трамвае, когда на следующий день ехала в школу снова в гордом одиночестве — до момента появления этой женщины.       — Твоя сестра уже так долго болеет, — заметила Соусакана вместо приветствия.       — Она не болеет, а ленится ходить в школу, — фыркнула Джули, отметив про себя, что знакомое лицо ее неожиданно обрадовало. Как-то одиноко стало ездить одной, пускай зачастую они с Адри и парой слов за всю дорогу не обменивались...       — Девочка с вашей доски почета и ленится? — удивилась Соусакана.       — А-а, — хмыкнула Джули, — значит, в школу тебя все-таки впустили.       — Молодец, очень наблюдательно. Мне удалось получить место преподавательницы спорта, так что готовься, я с вас семь потов сгоню.       — У меня ноги больные!       — А справка от врача есть?       А справки не было — как и самого врача, само собой.              — Могу продемонстрировать, — Джули сделала вид, что собирается снять ботинки прямо в трамвае, и Соусакана весело рассмеялась.       — Знаешь, в любом случае, тебе сейчас отлынивать не надо, — заметила она после. — Если Дану-Даран снова возобновит поползновения, ты должна встретить ее в отличной форме. А на данный момент твоя форма от отличной далека.       — Что ты имеешь в виду?       — Что собираюсь устроить тебе и твоим одноклассникам заодно настоящий курс молодого бойца, — хмыкнула Соусакана. — Но не буду портить сюрприз. Так что твоя сестра, эта Ариадна?       — Адриана. Она влюбилась в мальчика, с которым у нее ничего не получилось, и из-за этого прогуливает уроки.       Лицо Соусаканы переменилось, глаза странно заблестели, и то ли это тень серого зимнего утра так окрасила ее, то ли и в самом деле от ее щек отлила кровь; Джули с интересом наблюдала за такой переменой, гадая, что могло стать ее причиной.       — Одноклассник? — спросила Соусакана почти шепотом.       — Незнакомец с бала.       — О, так еще хуже. Незнакомец. Недостижимый и непостижимый, — в ее голосе зазвучали романтичные нотки. — Бедная девочка.       — Не говори мне, что для тебя это близко, — скривилась Джули. — Закончить свою жизнь из-за какого-то парня, даже имени которого ты не знаешь!       — Даже имени! — Соусакана прижала к сердцу сложенные руки. — Ты не понимаешь, значит, ты еще не любила. Когда ты влюбляешься, пусть даже случайно, пусть с первого взгляда, жизнь и правда делится на до и после. И от этого чувства не получится убежать. Оно будет жить в тебе, существовать в тебе, пуская свои корни во все, до чего ты дотронешься. Любовь, Джули, это великая сила.       Джули задумчиво поджала губы.       — Соусакана, а ты замужем?       Женщина рассмеялась так громко, что какой-то господин, стоявший рядом, неодобрительно покосился в их сторону и снял с головы шляпу.       — Я? Я бы с радостью, да не берут! — она подмигнула мужчине со шляпой, и тот поспешил перебраться в хвост трамвая. — Но я любила, очень сильно, и поэтому знаю, что это такое. И что испытывает твоя сестра.       Может ли быть, в таком случае, что то чувство к Кимберли, которое Джули так трепетно взращивала в своем сердце все эти годы, вот эти восхищение, обожание и трепет, все это на самом деле не являлось любовью? Раз ей Адриану не понять?       Но тогда что это?       — И Бальтазара я, наверное, любила, — добавила Соусакана, видя, что Джули задумалась. — Хотя с ним все и не было так серьезно, его женитьба меня очень ранила. Я тогда тоже слегла в постель и никак не могла себя оттуда вытащить. Все думала: вот недавно он был в моих объятиях, а теперь делит супружеское ложе с другой женщиной. Подлец!       — Подлец, — тихо отозвалась Джули, хотя в душе не до конца с этим соглашалась. — Ты знаешь, что он и за моей мамой ухаживал?       Она удивленно приподняла брови:       — Да? А ты из благородной семьи? Дель Драгон, дель Драгон...       — Мамина фамилия — Пурус, — сказала она и по перемене в лице Соусаканы поняла, что имя этого рода произвело на ту впечатление. — Бальтазар ухаживал за ней, но мама ему отказала.       — С ума сойти! — искренне воскликнула Соусакана. — Ради кого?       По телу Джули разлилось приятное тепло, и слова на языке расплылись сладкой конфетой:       — Ради моего папы.       — Тогда это должен был быть невероятный мужчина, — честно сказала Соусакана. — Просто божественный. Серьезно. Молодой Бальтазар был настоящей квинтэссенцией девичьих мечтаний. И мено дель Драгон, наверное, единственная во всем мире, за чьей юбкой ему не удалось угнаться.       Вот только мено дель Драгон Эжени так и не стала, и любовь ее никто по достоинству не оценил, разве что кроме Соусаканы, двадцать лет спустя; и стоило ли во имя этой любви отказываться от престола?       — Если бы мама выбрала Бальтазара, то была бы королевой, — заметила Джули с горечью. — Разве любовь дороже трона?       Соусакана приобняла ее за плечи и прижала к своему боку, и щекой Джули ощутила холодную снежную влагу, покрывавшую ее колючую шерстяную куртку.       — Любовь дороже жизни, — прозвучало над ухом, твердо и уверенно. — Когда ты встретишь мужчину, ради которого готова пожертвовать собственной головой, тогда ты поймешь, что влюбилась. И все станет неважным, непринципиальным. Деньги, власть, красота, сила. Женщина, влюбленная женщина, способна отдать все, лишь бы быть со своим избранником. Вот так, Джули.       Просунув руки под ее спину, Джули обняла Соусакану за пояс и сама вжалась в ее бок, поняв вдруг, что ей этим утром ужасно не хватало чьих-нибудь холодных и колючих объятий.       — Надеюсь, однажды я его встречу, — пробормотала она, одним глазком выглядывая на мир из тепла любви этой странной женщины.       За окнами трамвая проплывал город, мокрый, серо-сливочный и неприступный; своими каменными стенами и белой лепниной он пытался защитить себя от зимы, чувствовавшей первые шаги потепления и оттого бесновавшейся; в каждом каменном идоле дома, в каждой крохотной ячейке квартиры жило тепло, обитал живой дух, пахло едой, семьей и пылью, и оттого выходило, что у мокрого, сурового, бездушного Слепого Дракона живое сердце. Желтое здание Академии вырезалось из темно-серого неба неровной полоской конфетти, трамвай звякнул и встал на конечную станцию; и в окне отразились раскрытые ворота, а рядом с ними — стоянка, на которой помимо прочих особенно выделялся высокий экипаж, украшенный голубыми розами.       И сердце пропустило удар.