Глава 8

      Все те чувства, о которых накануне могла только думать, что должна испытывать, пришли ко мне следующим же утром. Правда, утро наступило ближе к полудню. Из последнего, что помню, смутные слова Ребекки, что в доме никого, невнятный ответ её брата, и меня опять подхватили на руки.       А дальше был провал.       Очнулась на своей лавке, под своей шкурой, презентованной мне Аяной, во вчерашнем платье, ощущая, как горят щеки.       Не думала, что буду ощущать такую бурю эмоций от таких, по сути, пустяков. Неудобство — он видел мою слабость, смущение — меня как маленькую таскали на руках, стыд — липла к нему, буквально вешалась. И никакие аргументы, что мне было плохо и это для людей нормально, взрослый красивый парень потаскал на руках — подумаешь, да и надо ли стыдиться того, что просто хотела обо что-то опереться, не помогали. Вот вообще никак не помогало и то, что этот конкретный парень начинает мне нравится. А ему нравится другая, обрываю собственные мысли, что пытались уйти явно не туда, куда надо. Он даже с братом цапается из-за неё, поцелуи ворует украдкой и наверняка не только их. И без того будучи не в восторге от «весёлой вдовушки», начинаю её тихо ненавидеть. Приревновать парня, который тебе ничего не обещал, ничего, кроме ни к чему не обязывающих взглядов, не дарил. Да вообще для тебя никто по сути, просто блеск.       Чтобы хоть чем-то занять если не пухнущую от различных мыслей голову, то хоть руки, доделываю свой зимний плащ.       Весь день проведя в доме, благо на улице периодически накрапывал дождь, хороший повод не высовывать за дверь и носа, решила пустить всё на самотёк. Пусть идёт как идёт, ну понравился мне парень, с кем не бывает, лезть в любовный треугольник, а со мной вообще четырёхугольник, не хочу и не буду.

***

      Правда, решив всё для себя, забыла кое-кого об этом предупредить. Поняла это, когда мне буквально в лицо впихнули сладко пахнущий букет цветов. Букет, внезапно появившийся перед глазами, заставил сделать шаг назад, чтобы не получить им по носу, и почти вжаться в грудь подошедшего сзади Никлауса. Оказавшись в очередных почти объятьях, слишком много их в последнее время для моего сердца, которое я настоятельно не хотела никому отдавать, на миг растерялась.       — Это для тебя, — бархатный голос, прозвучавший возле самого уха, был слишком интимен.       К щекам и ушам тут же прилила кровь. Рассмотрев цветы, что в этот сезон достать было сравнимо с подвигом, забираю дар.       — Спасибо, — слово слетает с губ машинально. От порыва повернуться и насесть на него с вопросами останавливают руки, взявшие меня за плечи, и поцелуй в щеку.       Даже не поцелуй, лёгкое касание, но это заставило меня застыть в растерянности. Всего на долю секунды, как мне показалось, но стоило отмереть и обернуться наконец, а его и след простыл. Видно, прошло больше времени, чем я думала.       В руках у меня остались цветы, сухостой, то, что ещё можно было найти на полях, если хорошо поискать, очень хорошо. Сжимать крепко нельзя, да и обращаться крайне бережно, иначе рассыплются в труху.       Решение, что было принято вот только что, спокойно можно отправлять в топку. Это уже не просто переглядки или танцы на общем празднике, вот ни разу.       Аккуратно, чтобы не сломать хрупкую красоту, отнесла букет в дом, пристроила в один из пустых кувшинов.       Чувства раздирали грудь изнутри, хотелось одновременно рыдать и прыгать до потолка. И что совсем с этим делать? Опытом каких-либо отношений моя дырявая память делиться со мной не спешила. Здесь и сейчас всё как в первый раз, а может, и в правду первый. Разум твердил, что на фиг всё: и парня, и чувства к парню, от этого будут только проблемы. Сердце просто колотилось как сумасшедшее, и в душе разливалось какое-то сладкое томленье, по-другому описать не могу.

***

      Цветами дело не ограничилось, вслед пошли и другие подарки. В том прошлом — будущем — их можно было бы счесть безделушками, которые в переходе продавались десятками за копейки. Но здесь, где всё делалось своими руками, без фабрик, станков и прочего, тот же деревянный резной гребень был настоящим сокровищем. Особенно для меня, той, чьи личные вещи ограничены тем, чем из милости поделилась Аяна. Чем отвечала я? Да ничем, по большей части краснела, как первоклассница. Разве что безропотно давала себя целовать, правда, и он пока не заходил далеко.       Сжать плечи, провести носом вдоль щеки, коснуться губами края губ — то немногое, что он себе позволял. Но я не была настолько наивна, чтобы думать, что этим всё и ограничится, прекрасно зная, к чему всё идёт. Взрослый и опытный мужчина вряд ли захочет ограничиваться только поцелуями и держанием за руки. А то, что опыт у него есть, говорят вот эти все пляски вокруг меня, иначе набросился на меня, как тот же Калеб на Ребекку.

***

      Через день после удачно-неудачного внушения несостоявшемуся парню Бекки она пришла и обстоятельно рассказала, что всё же случилось. Калеб, попросивший приватного разговора, разговаривать не стал, а, что называется, взял быка за рога. Сразу полез целоваться и лапать. Если первое Ребекку интересовало и очень, ведь до этого ни с кем и никогда, хоть и было «мокро и фу», по её словам, можно стерпеть. То лапы, что недвусмысленно сжались на её ягодицах, она вытерпеть уже не смогла и огрела придурка по голове. После более чем эмоционального рассказа подруга стребовала с меня клятву молчать об этом. Хорошо хоть не магическую, есть такие, читала в книге Аяны, может, не знала о них или решила, что это не настолько серьёзно. Я торжественно обещала, жалко ведь идиота, что её братья, что отец могут и прибить за такое.

***

      Ухаживания Никлауса за мной, а ничем иным это быть не может, не заметили разве что его родители. То ли для них это не было чем-то важным. А может, и что-то другое их отвлекало, и я была тому рада. Майкл пугал своей жестокостью и упрямой категоричностью, и не только меня, но и большую часть жителей деревни, даже собственных детей. Эстер же, казалось, ничем не может ему возразить или не хочет. А может, и они видели, Майклу было всё равно на то, что его сыновья конфликтуют из-за Татьи, что ему до того, что один из них переключился на другую девчонку.       Бекки с Колом старательно смущали меня, каждый на свой лад. Если лёгкие поддразнивания Бекки заставляли меня смущённо улыбаться, то пошлые шуточки колдуна больше возмущали его сестру, которой он и не думал стесняться.       Аяна снисходительно и понимающе улыбалась, находя на пороге подношения в виде дичи. Ни советов, ни наставлений от неё не следовало, она оставляла за мной право что-либо с этим делать или не делать.       Элайджа, вот кто был искренне счастлив сменившейся привязанности брата, и, в отличие от него, «весёлая вдовушка» не выглядела особо радостной. Не раз замечала на себе её не прям уж ненавидящие, скорее раздражённые взгляды. Так смотрят на досадную помеху, но этим всё и ограничивалось, что-либо предпринимать она не стала, или я этого не заметила. Ей только и оставалось, что уделять всё своё внимание оставшемуся кавалеру.       Каждым прикосновением, знаком внимания, подарком, мимолетным поцелуем меня приручали, как напуганного зверька, трепетную лань — это подкупало. Но делать шаг навстречу, как тот самый зверёк, я опасалась. Боялась не столько отношений, близости или возможного разочарования, а последствий. Средневековье не блистало способами контрацепции, а роды и в современном мире не всегда могут пройти удачно. Но Никлаус уверенно вёл меня к той грани, за которой, чувствую, мне будет уже на всё плевать, кроме него.

***

      Похлебка, что называется «я её сварила из того, что было», потихоньку доходила на небольшом огне. Небольшим огонь поддерживался с помощью моей магии, если бы в доме была Аяна, мне бы достался укоризненный взгляд, но её здесь не было. И можно было применять мои силы к любому делу, будь то готовка, уборка или даже просто так.       Распахнувшаяся дверь в дом заставила меня почти потерять концентрацию и на рефлексе потушить огонь под котлом. Даже в моей неуёмной жажде применять магию всегда и везде не забывала, что живу в деревянном доме.       — Иви… там… Ник… Отец… — запыхавшийся, раскрасневшийся Хенрик слишком торопился, чтобы что-то сказать, но из его уст выходил только набор слов.       — Тише, Хенрик, отдышись, — отвернувшись от котла, висевшего над потухшим очагом, подошла к мальчику, взяв его за плечи, — и скажи. Что-то случилось? С Ником? С Майклом?       — Ник… Отец его… — из глаз почти взрослого парня полились слезы.       — Майкл что-то сделал с Никлаусом? — сама не заметила, как перешла на более грозный тон. Но в этот момент было не до того.       — Избил, сильно. Бекки сказала бежать сюда за помощью, — перемежая слова со всхлипами, кратко поясняет Хенрик.       Отпустив его, отошла к полкам, где громоздились различные зелья, смеси и мази. Большую часть из этого сварила и изготовила я под неусыпным контролем ведьмы, и что где знала прекрасно и без этикеток, которых здесь и не было. Достав из нужной миски щепоть успокаивающей смеси, кинула в чашку, залила водой и заставила нагреться почти до закипания.       — Пей, — вручив лёгкое успокоительное, по сути ещё ребёнку, хоть он и вымахал почти с меня ростом, стала собирать корзину. Всё, что могло понадобиться, действовала быстро, но чётко. Это был не первый раз, когда Майкл поднимал руку на Никлауса, пусть и не с определённой периодичностью, но происходило это часто. Так часто, что даже я к этому привыкла, хоть и старалась не мелькать перед родителями друзей. Обычно всё заканчивалось затрещинами и тумаками, но иногда в мужчину как бес вселялся, и его приходилось чуть ли не оттаскивать от сына. Никлаус всё терпел стойко, не перечил, не пытался дать сдачи, просто безропотно принимал как неизбежное.       Хоть я и искренне не понимала, чем Майкла не устраивает конкретно этот сын, ведь на других он так не срывался, но лезть со своим бесценным мнением не стремилась. Мне было безумно жалко Никлауса, ещё до того как тот обозначил свой интерес ко мне, но я не могла обидеть его этой жалостью и молчала. Тихо боясь и презирая Майкла, не понимая смирения Эстер перед тем, как издеваются над её сыном.       — Идём, — собранная корзина оттягивала руку, Хенрик после выпитого взял себя в руки и повёл меня в нужном направлении.       Пришли мы к сараю, самому отдалённому из построек их семьи, но всё ещё на их территории. У входа стоял мрачный Элайджа.       — Эвелин, спасибо, что пришла, — серьёзно обратился ко мне мужчина, приподнимая для меня полог, что занавешивал вход.       Внутри на куче сена на животе лежал Никлаус, рядом, гладя его по голове и что-то успокаивающе бормоча, сидела Ребекка. Лицо подруги блестело от несдерживаемых слёз.       — Иви, помоги ему, — заметив меня, взмолилась она, — прошу тебя.       А я не могла отвести взгляд от исполосованной спины, где сквозь слои разорванной одежды и скопившейся крови проглядывало мясо. Запах крови, и без того ударивший в нос, как только вошла, ещё больше усилился.       — Я помогу, конечно, — попытка успокоить нас обеих лично мне не сильно помогла, но тупо стоять и ничего не делая смотреть тоже не могла. Подойдя и опустившись на колени по другую сторону от Бекки, поставила рядом корзину, судорожно стала думать. Никогда с таким не сталкивалась, да и раны такие видела разве что в кино, но это совсем не кино.       — Надо снять с ран одежду, — командую я, и мы в четыре руки снимаем с Никлауса безрукавку и сорочку. Аккуратно, чтобы не причинить ещё больше боли, в какой-то момент он болезненно стонет, и я готова зарыдать вслед за его сестрой. Только мысль, что на слезы и сопли тупо нет времени, заставляет меня сдерживаться.       — Вода, Бекки, нужна вода, надо смыть кровь, — отвлекаю её от спины, что и в одежде казалась жуткой, а без неё всё ещё хуже.       — А, да, я сейчас, — отвечают мне наконец, отводя взгляд, и, поднимаясь, она выходит наружу, где сквозь полог слышно успокаивающий голос Элайджи, что остался там с Хенриком.       Пока Ребекки нет, как можно бережнее собираю всё ещё сочащуюся кровь тем, что осталось от сорочки. Возвращается она быстро, с целым ведром воды и чистым полотном. Промыв раны, тщательно наношу нужные мази, и опять в четыре руки мы перевязываем его тем полотном, что принесла Бекки. Никлаус бледен и не приходит в себя, но с той потерей крови это неудивительно. Прислонив руку к его лбу, с облегчением не чувствую жара.       — Иви, он поправится? — замерев, неуверенно спрашивает блондинка.       — Поправится, — с уверенностью, которой не ощущаю, успокаиваю подругу, — позови Элайджу, надо его переложить. Мы развели здесь много грязи.       Обведя рукой окровавленную, грязную траву, продолжаю:       — Ему нужен покой и нельзя тревожить раны.       Кивком мне дали понять, что всё поняли. Проследив, как моего невольного пациента устраивают поудобнее в другом краю сарая, собираю разбросанные вещи.       

***

      — Если у него поднимется жар или начнут сильно кровоточить раны, сразу зови, — наставляю Ребекку, что пошла меня провожать, оставив братьев сторожить Никлауса, — завтра надо будет проверить заживление и сделать новую перевязку.       — Да, я поняла, — кивает она в ответ на мои слова, — спасибо тебе, Иви. Знаешь, — взяв за предплечье, меня останавливают, — когда я увидела Ника в таком состоянии, так испугалась, что отец его убьёт. Даже схватила меч и пригрозила ему.       Не зная, что можно сказать на такие откровения, просто притянула подругу в утешающие объятья, чувствуя, как намокает плечо от её слез. Кое-как успокоившись, она уходит домой, оставив меня на пороге дома ведьмы.       Отношения в этой семье загоняют меня в тупик своими противоречиями. Прикрываясь словами о благе, Майкл методично взращивает страх и ненависть к себе в собственных детях. И то, что лечить брата позвали меня, а не обратились к Эстер, которая, в отличие от Кола, что ушёл на охоту с Финном, вечно дома, говорит и об отношении к ней как к матери. И в то же время у братьев и сестры столько преданности друг к другу.