Глава 12

      Солнце скрылось за макушками деревьев, и день перешёл в полноценный вечер. Но косых лучей хватало, чтобы освещать и знакомую до последней травинки поляну, и наше с Колом колдовское дерево. Под сенью лежал массивный булыжник, его, как и многое другое для магических практик, достал и притащил сюда Кол. Он не раз удивлял меня своей активностью и изобретательностью со всем, что связано с магией. Стоило мне озвучить какую-нибудь идею, включая те, что звучат как откровенный бред, он бросался её проверять, стоило только прозвучать слову «магия» в любом контексте. Вот и с магическим браком было так же. В этом времени не играли особых свадеб, максимум самые богатые устраивали пир для всей деревни. А по факту будущие супруги приходили к старосте, и тот объявлял их мужем и женой во всеуслышание, и всё, больше никаких формальностей или бумаг.       Обмолвилась перед ним об узах брака, скрепленного магией, ещё прошлым летом, мы обсуждали различные магические клятвы и соглашения. Колдун загорелся идеей и буквально на коленке состряпал пару ритуалов, в том числе и брачный, как мы его обозвали. Таким он и был, ведь при произнесении клятв говорили о любви и верности. Как и все магические практики, Кол записал их в свою книгу, и мы о них забыли, не было в них необходимости.       До сегодняшнего дня.       Невзирая на моё безмерное счастье с Никлаусом, предчувствие шептало молчать об этом. Может, это пресловутое «счастье любит тишину», но знание, что ни дома, ни полноценной семьи, ни детей у нас не будет, преследовало меня. Боясь реакции Майкла на желание его самого нелюбимого сына отделиться и создать свою семью, не говорила об этом с Никлаусом. Он, казалось, не видел в этом проблемы, уже строя планы, но тихо, скрытно, словно тоже чувствовал неладное или боялся вспугнуть наше счастье.       И вот звезды так сложились, не иначе, веду моего без пяти минут магического супруга к булыжнику, что должен заменить нам алтарь. Как моё поддразнивание вылилось во всё это? Уже не важно. Я пыталась свести всё в шутку, но их семейная гордость или не менее семейное упрямство взыграло в нем, не иначе, и он не позволил.       — Готовы? Ещё не поздно отступить, — предлагает Кол, встретивший нас у импровизированного алтаря. Проводить такой обряд в одиночку не рискнула, да и по расчётам лучше, чтобы вёл его кто-то третий. Не Аяну же с Эстер звать для непроверенного магического действа, что в теории накрепко свяжет двух людей.       — И не надейся, братец, — уверено отбивает его предложение Ник, — что нужно делать?       — Нацеди сюда своей крови, — установив в рисунке, сложенном из измельчённых трав, чашу, протягивает брату нож.       Тот, не колеблясь, надрезает ладонь и капает кровью в предоставленный сосуд.       — Эвелин, твоя очередь, — обращается ко мне Кол полным именем, как бы не впервые на моей памяти, то ли пытаясь придать происходящему торжественности, то ли шоу ему захотелось, кто знает.       Забирая нож у Ника, провожу им по ладони, благо он острый и сильного нажима не нужно. Пытаясь не только казаться, но и быть невозмутимой, добавляю в чашу свою кровь. Надрез привычно щиплет, игры с кровью достаточно часты в магических практиках и даже уже привычны, но залечивать его не спешу, боясь вмешаться в магию ритуала.       Кол так же торжественно произносит заклинание связывания над нашей смешанной кровью, превращая её в зелье. Произнеся брачные клятвы, мы распиваем на двоих нашу зачарованную кровь. Никаких вспышек огня, звёздочек или порывов ветра за всем этим не следует, и у Ника возникает резонный вопрос:       — И? Это всё?       — Нет, остался завершающий этап, — растеряв весь торжественный настрой, Кол ухмыльнулся и, поиграв бровями, не оставляет у брата вопросов, что это за этап.       — Тогда тебе пора, — тон Никлауса не оставляет сомнений, что его слов стоит послушаться и как можно скорее.       Меня же увлекло чувство формирующейся связи, не понимая, как Ник этого не чувствует, слежу за пока тонкими нитями, что, связывая меня с ним, начинают крепнуть и утолщаться. Не замечаю, как нашу компанию неохотно покидает колдун, отвлекаюсь только на страстный поцелуй, которой быстро перерастает в не менее страстную ночь.

***

      Полнолуние уже давно не встречают в пещерах, старшие ведьмы ещё до моего появления здесь окружили поселение защитой от хищников полной Луны. Но выходить из дому и тем более покидать защищённую территорию никто не рисковал.       Меня прижали спиной к сараю, в котором почти полгода назад залечивала раны Никлауса, и пылко покрывали поцелуями мою ключицу, плавно спускаясь ниже. Запустив руки мне под подол, меня подняли повыше, чтобы не сгибаться надо мной в три погибели.       — Скоро нам не надо будет больше прятаться, — жаркий шёпот льётся мне в горящее ухо.       — Ха, предлагаешь заняться этим на главной площади, чтобы все посмотрели? — шучу так же тихо, не желая прерывать ночную тишину, не считая, что мы от кого-то прячемся. Да, кроме Кола о нашем «браке» не знает никто, но его братья и сестра в курсе наших отношений, как и Аяна. Хоть мы и не представали перед деревенскими в непристойных ситуациях, но жарких взглядов между нами не заметил бы разве что слепой, но и он бы почувствовал напряжение в воздухе.       — Нет, это только для меня, — отвечает он, обнажая мою грудь и припадая к ней губами. Между поцелуями он продолжает: — Я построю нам дом, мы будем жить вместе, как муж и жена. Так, как и должны.       Как клятву произносит он своё обещание. В моей груди от его слов разливается сладкое предвкушение на пополам с опасением. Так хочется, чтобы все, что он сказал, сбылось, но последствия, что маячат за этим, пугают. Откидываю ненужные сейчас размышления и стараюсь отдаться моменту и умелым рукам и губам, что продолжают меня ласкать.       Хруст веток в стороне леса в этой залитой только лунным светом тишине звучит как выстрел, так же резко и неожиданно.       — Ник, — зову не обращающего ни на что внимание мужчину, отвлекая его от моего тела.       — Что? — немного раздражённо спрашивает он, отстраняясь.       — Тшш, слышишь, — прикладывая палец к губам, призываю прислушаться. И вновь хруст, и кажется чуть дальше, чем раньше, кто-то идёт в лес. Мы оба оборачиваемся на звук. Уже почти на кромке леса в достаточно ярком из-за полнолуния свете виднеется знакомая фигура.       — Это же не… — не веря в то, что вижу, произношу я.       — Хенрик, — разрушает мою надежду Никлаус, — иди домой, я его догоню и верну.       — Ник, будь осторожен, оборотни…       — Не волнуйся и не жди меня здесь, иди в дом. Люблю тебя, — чмокнув меня в нос, мою одежду быстро приводят в порядок и, отпуская меня, поворачивают в сторону дома Аяны.       И я послушно выполняю, только проводив его взглядом до самого леса. В доме тьма, все лучины давно прогорели, и даже очаг гореть перестал, сна ни в одном глазу. Я и так спать сегодня ночью не планировала, а теперь, когда мой муж ушёл в полнолуние в лес, полный оборотней, за своим младшим братом, тем более.       Нервное напряжение не отпускало до самого рассвета, не хотела будить наставницу, да ничего не могла делать, кроме как тихо сидеть на своей лавке в ожидании.

***

      День начался, как обычно, и только я ощущала витающую в воздухе тревогу. Страх держал меня от немедленного похода на поиски, страх не найти их или разминуться, ведь лес велик, и ещё больший страх найти то, что подспудно ожидала ещё ночью.       — Мама! Мама! — крик отвлёк меня от домашних дел, которыми пыталась занять себя. Голос, полный боли и отчаяния, подтверждал мои худшие опасения. Бросив всё, выбежала на улицу и замерла от увиденной картины. Никлаус с трудом нёс своего младшего брата, что безжизненно лежал у него в руках, а обессилив, рухнул на колени.       — Хенрик, нет, — неверие и ужас, с которым Эстер бросилась к растерзанному сыну, заставило что-то оборваться у меня в душе, — нет, что случилось?       Моё сердце разрывалось от желания подойти и обнять любимого, утешить. Но была не в силах двинуться, смотря, как его обняла Ребекка, в попытке успокоить или успокоится самой.       — Волки, — с неверием объясняет Ник, — мне так жаль.       Ловлю его виноватый взгляд и как будто ощущаю весь тот груз, что он взвалил на себя, считая ответственным, что не успел, не уберёг, не спас.       — Мы должны спасти его, — умоляет Эстер подбежавшую Аяну, — пожалуйста, должен быть способ. Я видела в книге…       — Духи не позволят нам, Эстер, — печально возражает ведьма, — твой сын умер.       Мой разум, как за соломинку, хватается за слова о книге, и я возвращаюсь в дом. Книга наставницы находится быстро, ведь она никогда не прятала её от меня. Но судорожные перелистывания ничего не дают, не нахожу ничего, что могло бы помочь. Ничего, что вернуло бы милого, любопытного мальчика к жизни.       — Не ищи, не найдешь, Эвелин, — прерывает меня Аяна, когда я в третий раз перелистываю её книгу в поисках, — Хенрик мёртв, и мы не можем ему помочь.       — Но он тут есть, не так ли? — со слезами в голосе, которых до этого не замечала, спрашиваю я. — Способ, который упоминала Эстер, он есть в книге, но я его не вижу.       Закрываю в досаде бесполезную книгу.       — Ты скрыла его от меня, — с неверием осознаю и смотрю на источник знаний как на опасную змею, что до этого прикидывалась безопасной палкой. Хочется вопить, бросаться вещами, потребовать у ведьмы объяснений, что ещё она от меня скрыла. Сделать всё что угодно, лишь бы не чувствовать себя такой преданной и опустошённой. Не встречаться с тем горем, что чувствую, вот-вот меня накроет. Но знаю, что прав на это не имею, никаких. И ни требования, ни угрозы, ничто не изменит мнения Аяны, не заставит дать заклинание и пойти против Духов. И это убивает.       Бессилие, я ничего не могу сделать, не найти способ, а если и найду, будет уже поздно. И магия, так лелеемая мной до этого, всесильная магия, что я так слепо почитала, не в силах помочь. Ведь Духи этого не позволят.       В этот миг, обуреваемая таким количеством различных чувств, не заметила, как во мне прорастает ненависть. Маленький, незаметный пока росток, не досады за то, что не могу с ними связаться, ни разочарования, что ничего не получается, несмотря на все попытки и старания, а ненависти к Духам. Первый росток и, как покажет время, далеко не последний. Но сейчас мне было слишком больно, чтобы это заметить и уж тем более пытаться с этим разобраться.