Часть 2. Глава 16

      Из тьмы вынырнула резко, в попытках вдохнуть, но что-то мешает это сделать. Тянусь руками к лицу и нащупываю посторонний предмет. Перед глазами всё плывёт, и из-за яркого света, что в них бьёт, они наполняются слезами. В первый миг не могу понять, кто я, где я, но потом приходят воспоминания. Правая рука судорожно ощупывает грудь в поисках раны, которой нет, в то время как левая пытается убрать посторонний предмет, что мешает дышать.       Занятая двумя делами сразу, не замечаю, как в помещении появляются люди. Только чужие руки, что начинают мне мешать убрать непонятное что-то, отвлекают меня. Незнакомые голоса о чем-то говорят, но в моих ушах стоит шум, как будто я под водой, и я не слышу. Ощущая слабость, ещё хуже той, что была, когда Ник почти выпил меня, не могу сопротивляться, и меня вырубает.       Последнее воспоминание о моей второй, такой короткой жизни — это как мне в сердце всадили нож. После такого не выживают, понимаю я. Проснуться, когда ты вроде как умер, — странно.       Но я просыпаюсь. И, наверно, делаю здесь это уже второй раз, ибо странный писк, что раздражает слух, мне уже знаком, просто тогда мне было не до него. Мое внимание в тот момент занимал мешающий дыханию предмет, которого теперь нет. И рана, которой, похоже, и не было.       Свет сейчас не так сильно мешает осмотреть, где я оказалась. Место напоминало больничную палату, одиночную, ведь даже койки, кроме моей, здесь не стояло. Медицинские приборы, большая часть не работающие, а те, что работали, были подключены к моему телу. В окно с приоткрытыми жалюзи проникают лучи солнца, заходящего за горизонт, или наоборот, не понятно. Стандартно-нейтральный цвет стен, две двери, кресло для посетителей и телик под потолком в одном из углов. Так что это либо дорогая вип-палата, или моя первая мысль, что я вернулась в свою первую жизнь, ошибочна.       Только воспоминания о ней, этой жизни, всё ещё мутные и неполные, и стали для меня ещё как-то дальше, что ли. В отличие от почти двух лет в средних веках, тут помню всё чётко: и Аяну, магию, друзей и… своего мужа. Горечь разливается в груди от этих воспоминаний, я не сдержала обещаний и в итоге умерла, а он остался один. Так и не узнала, что с ним сотворила Эстер, не рассказала о ребёнке, которого уже точно никогда не будет. Хотя о том, что не рассказала, даже рада: одно дело жены лишиться, а другое — ещё и нерождённого ребёнка в придачу.       На глазах навернулись слезы, и я начала натурально рыдать. Не особо стараясь успокоиться, чувствуя, как по щекам стекают слезы на подушку, щекоча по пути уши. Легче от них особо не становится, и только боль в запястьях отвлекает меня от моего горя, когда поднимаю руки стереть влагу, что неприятно ощущается на лице. Недоуменно пялюсь на характерно перебинтованные запястья и шумно всхлипываю. Раны под бинтами пощипывают, почти не оставляя у меня сомнений.       Недовольно хмурясь, сажусь на койке, продолжая пялиться и ощупывать свои руки. Слабость, что была в прошлое пробуждение, почти не чувствуется, и чувствую себя почти в порядке. Но. К вскрытым венам присоединяются мои уже давно родные рыжие кудри, что упали на мои руки, когда я села. И я уже окончательно запутываюсь. Возвращение в первую жизнь вроде как отметается, и не знаю, хорошо это или плохо. Возникает вопрос: куда я попала на этот раз? Современность — уже радует, комфорт и нужные для него блага цивилизации — единственное, по чему скучала в то время.       Застываю в сомнении, рыжие волосы того же цвета, что и были, хоть и какие-то тусклые. Да и руки на первый взгляд те же, разве что уж очень тонкие. Не может ли быть так, что всё это средневековье мне просто привиделось? Было плодом моего больного воображения, пока я лежала здесь? Не знаю, что чувствовать от пришедшей мне в голову мысли, уж точно не радость, ведь правда это или бред, но для меня всё было настоящим. Да, это было слишком настоящим, чтобы не быть, и плакать и тосковать по выдуманным людям ещё более бредово, а не делать этого я не могу.       От раздумий о бытие меня отвлекает щелчок дверной ручки. Одна из дверей в моей палате открылась и впустила ко мне доктора, если судить по белому халату.       — Эвелин, вы проснулись, это хорошо, — констатирует вошедший, что-то записывая у себя в планшете, что держал в руках.       Удивленно пялюсь на мужика, что вошёл в палату и заговорил на английском, но не это удивило меня. Я его поняла. Поняла так легко и чётко, как будто это мой родной язык. Или магия. Надо бы радоваться, что куда бы меня ни забрасывало, я всех везде понимаю. Но верните меня, пожалуйста, обратно, хрен с ним, с комфортом.       — Так, проверим зрачки, — продолжает меж тем доктор Уильямс, это имя было вышито у него на кармане халата. В этот раз мне перепало ещё и знание письменности, попрыгать, что ли, от радости.       Посветив мне в глаза фонариком. Им оказалась та ручка, которой он делал какие-то пометки, видимо, о моём здоровье, он и в этот раз что-то записал, одобрительно бурча себе под нос.       — Теперь подвижность рук, — протягивая мне указательный палец, он просит: — Сожмите правой рукой как можно крепче.       Не вижу смысла брыкаться и выполняю то, о чём просят. Проверив обе руки на какую-то там подвижность, он заканчивает осмотр, наверное.       — Ну что ж, мисс Тулл, вы почти здоровы, — продолжая что-то строчить на своём планшете, он не поднимает на меня глаз. Видно, всё это для него обычная рутина, — через час придёт медсестра поменять повязки. И я выпишу вам рекомендации на посещение ещё парочки специалистов.       При последнем слове он слишком выразительно запнулся и глянул на мои перебинтованные запястья. Боясь задеть мою тонкую душевную организацию, он не говорит прямо о рекомендации посетить психолога или психиатра. Или кто там лечит несостоявшихся суицидников, никогда особо этим не интересовалась.       — Не скучайте, — дежурно прощается он, перед этим сняв с меня проводки, что тянулись к аппаратам, и отключив их. Не дожидаясь от меня каких-либо ответных слов, доктор уходит.       Откинувшись спиной обратно на кровать, начинаю перебирать ту информацию, которой поделился со мной, сам того не ведая, мистер Уильямс.       Итак: здесь и сейчас я некая Эвелин Тулл, живу, ну или нахожусь в англоговорящей стране. Могу говорить и читать на местном языке свободно, и могу оплатить отдельную палату. На этом факты как таковые заканчиваются. Тех же стран, где говорят на английском, с десяток наберётся, и они разбросаны по всей земле. Имя с фамилией ни о чём не говорят, одно хорошо: здесь меня зовут именем, к которому уже привыкла. Не придётся никому объяснять, если не откликнусь, осталось привыкнуть и к фамилии.       Такой себе расклад, ну разыгрывать карту амнезии мне не впервой, хотя не такая уж это и неправда, ведь не помню ж ничего. Скорее помню то, что не надо.       Со вздохом встав с кровати, отправляюсь на разведку того, что скрыто за той дверью, что ещё не открывалась. И оказываюсь права в своих догадках, найдя за ней туалет, точнее спартанский душ, туалет и раковину с зеркалом. Сделав неотложные дела и вымыв руки, стараясь не мочить бинты, оперлась на раковину, некая слабость ещё была со мной. Зеркало, что висело у меня под носом, отражало меня, как это не странно. Меня — Эвелин, что так же отражалась в наколдованном мной иллюзорном зеркале. Разве что волосы чуть короче и выглядят очень уж потускневшими, да впалые щёки, как будто меня держали на голодном пайке. Оттянув больничную рубашку, что была на мне, за ворот, морщусь от открывшегося вида. Ничего не имею против худобы, но не когда можно рёбра пересчитать невооружённым взглядом. А мои рёбра отчётливо видны, не критично, конечно, но всё же.       Детально рассмотрев себя, не нахожу ничего ужасного, кроме худобы разве что, но думаю, это легко поправить. Вернувшись в палату и забравшись на койку, поиграла с пультом от неё, настроив конфигурацию поудобней.       Теребя бинты, раны под которыми начинают опять зудеть, решаю отвлечься медитацией, пока там эта медсестра придёт. Надо же проверить мои возможности в магии, и если у меня получится, значит, всё, что я помню, было.       Сосредоточится удаётся не сразу, шум из коридора, на который я до этого не обращала внимание, очень отвлекает. Да и мысли с волнением, получится ли, не сильно помогают.       Но у меня получается.       Потянув силу из воздуха, что мне всегда давался хуже всего, слишком неуловим и скользок, ощутила, что магия всё ещё со мной. Вспомнив об ещё кое-чём, связанным с магией, робко нащупываю связь. И нахожу. Связь, что возникла между мной и Никлаусом, всё ещё была, превратилась в тонкую и еле ощутимую, но она всё ещё была со мной.       От слёз, что вновь начали скапливаться у меня в глазах, отвлекает опять открывшаяся дверь в коридор. Пришла медсестра.       — Добрый день, Эвелин. Я медсестра Джонс, — начала с приветствия вошедшая и вкатившая передвижной столик в палату, — готовы сделать перевязку?       Остановившись рядом со мной, она терпеливо ждала моего ответа, не предпринимая никаких действий.       — Да, конечно, — протянула ей свои забинтованные руки.       Она споро срезала старые бинты и начала обрабатывать мои порезы, что были чёткие, глубокие, уверенные. Тот, кто это делал, не сомневался в своём решении. Забинтовав обработанные раны новым бинтом, медсестра пожелала мне выздоравливать и ушла.       Но долго одной оставаться мне не дали, почти сразу, как закрылась дверь за ушедшей медсестрой, послышались громкие голоса, доносящиеся из коридора. Поначалу они были далеко и слова было не разобрать, но по мере приближения сделать это становилось легче.       — …Поймите, ей ещё рано покидать больницу, — по голосу легко узнала доктора Уильямса, его тон, несмотря на явные попытки сделать его нейтральным, всё равно отчётливо передавал усталое раздражение.       — Это вы поймите, доктор как вас там, — с этими словами оппонентка доктора распахнула дверь моей палаты и практически чеканя шаг вошла, — я её опекун и лучше знаю.       Первая мысль при виде спорящей с врачом дамы, что меня посетила — властная стерва. Не уделив мне и взгляда, она метким броском швырнула на мою койку два пакета. Один из которых был прозрачный с больничными маркировками, а второй тряпичный с одеждой и обувью внутри, что вывалились при приземлении. Благо глазомер у неё был хорош, и дальше кровати ничего не улетело.       Больничный пакет привлёк моё внимание своим содержимым больше. В нём явно хранились ценности, что были на мне при поступлении в больницу. Маленькие серьги гвоздики и до боли знакомый деревянный кулон. С трепетом подняла упакованные вещи и ощутила магию, она была в десятки раз сильнее, чем я помнила, но определённо моя.       — Одевайся, тебя выписывают, — и даже вроде бы обращаясь ко мне, женщина смотрела на Уильямса, точно ставила его перед фактом.       — Миссис Тулл, — настойчиво продолжает стоять на своём доктор, — Эвелин только сегодня пришла в себя, ей просто необходимо находиться под наблюдением ещё хотя бы сутки.       — Вы уверили меня, что она в стабильном состоянии и никакой угрозы её здоровью нет. — почти отчитывает несчастного врача она. — Не вижу смысла ей торчать здесь и дальше.       — Как её лечащий врач я…       — Вы пойдёте и оформите бумаги на выписку для моей внучки, и сделаете это быстро, или больше не будете здесь работать, — прерывает, как оказывается, моя бабка, доктора Уильямса, не давая ему договорить. Судя по тому, как побледнел мужчина после сказанного и быстро удалился, угроза не была пустой.       — А ты что сидишь, или вместе с кровью у тебя и мозги вытекли? — после стремительного ухода врача обратили внимание на меня. — Быстро встала и переоделась, ты не будешь прохлаждаться здесь у всех на виду, продолжая позорить наше имя.       Меня бесцеремонно стащили с койки, впихнули одежду с обувью в и без того занятые руки и затолкали в ванную комнату со словами:       — Шевелись и одевайся, или пройдёшься по больнице голой, это не сильно ухудшит твою и без того дрянную репутацию.       Не имея особых сил для сопротивления, делаю как велели, благо это не мешает анализировать диссонанс между моими чувствами и реакцией тела. Удивлённая появлением нового действующего лица, не сразу обратила внимание, как моё тело непроизвольно сжалось при её появлении. И во время этого откровенного словесного наезда меня разрывало от противоречивых желаний: съёжиться и быстро сделать, что мне велят, или в ответ послать бабку на три весёлых буквы. Собственно, этот разлад, да всё ещё ощутимая слабость тела и породили мою молчаливую покорность.       Оставшись одна, первым делом достаю кулон, что в отличие от воспоминаний теперь висит не на кожаном шнурке, а на вид серебряной цепочке. Следом надеваю бельё и бордовое, в мелкий светлый цветочек, платье, что висит на мне мешком, зато короткое по самый не балуй. И эта тётка что-то предъявляла по поводу плохой репутации? А принесла платье, что достигает середины бёдра только благодаря тому, что больше нужного на добрые пару размеров. Будь на мне мяса побольше, то и задницу б еле прикрыло. Где были её глаза? Или она просто лицемерная сука?       Ловлю себя на странных мыслях, такая категоричность, а ведь кроме нелицеприятных слов она мне пока ничего не сделала. Да, одежку притащила не особо удачную, так моих вкусов она и знать не может.       — Ну что ты там копаешься? Я не собираюсь торчать здесь весь день, — долбит в дверь новоявленная родственница.       — Выхожу, — в тон ей откликаюсь я, натягивая неудобные и опять же большеватые туфли, благо они с ремешком.       Больницу мы покидали спешно и молча, провожаемые не самыми добрыми взглядами в спину, я их, не без основания, на свой счёт не принимаю.

***

      Дом, куда меня привезли, был типично американским, такие в сериалах часто показывали, не бедный, не богатый, скорее средний класс. Даже флаг страны, что был прикреплён к одному из столбов веранды, подтверждал эту типичность, ведь на соседних было почти всё точно так же.       Стоило нам зайти внутрь, как напускное спокойствие и молчание с бабки слетело в один миг.       — А теперь ты пойдёшь и приберёшь за собой ту грязь, что развила в своей ванне. — не хуже иной змеи шипела мне прямо в лицо та, что всё меньше и меньше хотелось звать роднёй, не то что бабушкой. — И если ты, Эвелин Валери Тулл, ещё хоть раз позволишь себе меня так опозорить, я засуну тебя в такое адское место, что тебе даже и не снилось. Ты меня поняла?       — Поняла, — перебарывая возникшую в теле испуганную дрожь, сквозь зубы, в тон ей отвечаю. Отшатнувшись от нависшей бабки, развернулась на месте и, предположив, что комната моя должна быть наверху, иду к лестнице. Меня не останавливают и вообще никак на мой ответ не реагируют.       Обхожу и открываю поочерёдно все двери на втором этаже, ведь ни где моя комната, ни ванна, которую мне приказали прибрать, не знаю. За мной подниматься не стали, не то проигнорировали мой выпад, не то отходят от того, что я посмела огрызнуться.       Моя ванна нашлась быстро, и отличить её от другой, что была на этом этаже, было легко. Она вся была в кровавых подтеках, сама ванна, пол рядом и даже стена за ней. Всё было бы не так критично, догадайся это смыть кто-нибудь сразу, но теперь всё присохло. Найдя ванну, так же без труда нашла и свою комнату, единственная, что походила на комнату подростка. В светлых и зелёных цветах, с двуспальной кроватью, комодом и дверьми во встроенный шкаф и ванну. На одной из стен приколота выключенная гирлянда с прикреплёнными к ней фотографиями. С которых на меня смотрела, если судить по буйным рыжим локонам, я. Начиная с младенческих фоток, заканчивая фото с незнакомым пожилым мужчиной, сделанным минимум пару лет назад, ведь на ней мне лет четырнадцать — пятнадцать. Кроме моего, здесь нет ни одного знакомого лица, даже бабка ни на одном фото не мелькнула.       Сменила дурацкое платье на спортивки и футболку, а туфли просто скинула, решив походить пока босиком, не было желания сейчас проверять, подойдёт ли остальная обувь по размеру.       Спустилась на первый этаж к холодильнику, завтрака в больнице мне не перепало, а откармливать это тело надо. Бабка, надо бы узнать, как её зовут, сидела на диване в гостиной и листала журнал, не удостоив моё появление взглядом.       Набор продуктов в холодильнике был скуден, а морозилка сплошь забита полуфабрикатами. Но ингредиенты на салат и яичницу откопать удалось. Поев, благо газовая плита была знакома мне ещё по первой жизни, иначе пришлось бы плясать с камином, который мельком видела в гостиной. Начала шариться по шкафчикам в поисках бытовой химии, без которой с кровью не справиться.       Интересно, как бабка отреагировала бы, приди я и разожги огонь в камине, и начни на нём еду готовить? Наверно сразу б в психушку позвонила, или проигнорировала, ведь и после несостоявшегося суицида туда не сдала.       Найдя нужное средство, судя по этикетке, даже бетон способное разъесть при нужном старании, отправилась оттирать ванну. И не потому, что так сказала «миссис Тулл», а потому что кроме меня это делать никто не будет, а личная ванна — это всё же личная ванна.