Наследие

Возвращение на поверхность было похоже на выход из чужого, кошмарного сна в реальность, которая оказалась ещё страшнее. Свет солнца, пробивавшийся сквозь густой полог деревьев над Первым слоем, не согревал. Он был ядовито-ярким, бесчувственным, оскорбительным в своём обыденном спокойствии. Он освещал их — не героев, вернувшихся с добычей, а призраков, бредущих сквозь привычный мир, который больше не имел к ним никакого отношения. Они шли молча. Тору Лоран почти нёс на себе — девушка впала в ступор, её глаза были стеклянными, невидящими. Джиро шёл, уткнувшись в счётчик проклятия, который он беспрестанно щёлкал, не глядя на показания. Ева шла в хвосте, её пальцы нервно перебирали костяной свисток, а взгляд был прикован к спине человека, шедшего впереди. К Сетту. Он шёл, не оглядываясь. Его шаги были тяжёлыми, механическими. В левой руке он сжимал верёвку, на которой тащил за собой пустой, бесформенный мешок — они оставили кристаллы в Гоблете, как бессмысленную теперь дань. В правой, сжатой в белый от напряжения кулак, он нёс Чёрный свисток. Кровь на нём засохла, превратившись в тёмно-коричневые, шероховатые корки. Когда показались знакомые стены приюта «Гнездо», кто-то из часовых издал крик. Побежали. Поднялась суета. Но для Сетта это было как шум за толстым стеклом. Он видел открывающиеся ворота, лица воспитателей, искажённые ужасом и состраданием, но не слышал их вопросов. Он просто вёл свою маленькую, разбитую колонну вперёд, пока не остановился посреди внутреннего двора, где пару недель назад Райдер отдавал свои холодные приказы. Там он и замер. Будто мотор внутри него наконец заглох. Подбежала старая экономка Матильда, её лицо было мокрым от слёз. — Сетт… мальчик мой… Райдер…? Он медленно повернул к ней голову. Его глаза были пусты. Он разжал правую ладонь. Чёрный свисток, липкий от крови, лежал на его руке, как обвинение. По приюту пронёсся тихий, сдавленный стон. Не крик. Стон коллективного горя. Райдер был их воспитанником. Их гордостью. Их примером. А теперь он был просто этим окровавленным куском металла в руках у другого мальчишки, который стоял, не в силах вымолвить ни слова. Похороны состоялись через три дня. У Райдера не было тела. Был пустой гроб, на который положили его плащ, его нож и чистый, отполированный до блеска Чёрный свисток — замену той окровавленной реликвии, что хранилась у Сетта. Сетт стоял у края могилы, одетый в чужой, слишком большой чёрный плащ. Он не плакал. Он смотрел на гроб, но видел не его. Он видел четыре бурые руки, обнимающие живое тело. Слышал тот хруст. Дышал тем ледяным, сладковатым воздухом Гоблета. Он был всё ещё там. На краю той площадки. Надгробную речь говорил мастер Горн. Говорил о долге, о жертве, о том, что Райдер погиб как истинный искатель, защищая своих. Сетт чувствовал, как на него смотрят. Взгляды воспитанников, воспитателей, пары приезжих свистков с Гильдии. В их глазах читалось не только горе, но и вопрос: «А почему выжил ты?» После того, как гроб опустили в землю и люди начали расходиться, к Сетту подошла Ева. Она выглядела хрупкой, как высушенный цветок, но в её глазах была какая-то новая, хрупкая решимость. — Они хотят тебя видеть. В кабинете у Горна. Джиро уже там. Сетт молча кивнул. Он знал, о чём пойдёт речь. Отчёты. Объяснения. Расписки. Он повернулся и пошёл, не глядя на свежую землю на могиле. Кабинет Горна был тесным, пропахшим табаком и старостью. За столом сидел сам мастер, мрачный и постаревший за эти дни. Рядом, у окна, стоял Джиро. Он уже не был тем испуганным юношей из Гоблета. Его лицо было закрытым, профессиональным. Учёным, обрабатывающим данные трагедии. Горн тяжело вздохнул. — Садись, Сетт. Протокол надо закрыть. Гильдия требует отчёт о потере Чёрного свичка. И о… обстоятельствах. Сетт сел. Его спина была неестественно прямой. — Четырёхрукий Корнерог, — монотонно начал он. — Атаковал из тумана на краю платформы «Последний Вздох» на Четвёртом. Райдер… капитан Райдер оттолкнул меня и принял удар. Существо скрылось с телом в тумане. Мы начали немедленное отступление. Он выдавливал слова, как пули из заклинившего затвора. — И кристаллы? — спросил Горн. — Оставлены на месте. Не было возможности эвакуировать. Горн кивнул, делая пометки. Его перо скрипело по бумаге, и этот звук казался Сетту невыносимым. — Гильдия признаёт смерть в ходе выполнения задания, — наконец произнёс Горн. — Пенсия будет выплачена его тётке в Орфе. А ты… — Он посмотрел на Сетта поверх очков. — Ты теперь носишь его свисток. Де-факто ты — Чёрный свисток, Сетт. Признание придёт позже, с подачей формальных документов. Но бремя… бремя ложится на тебя сейчас. Он протянул руку. На ладони лежал новый, блестящий Чёрный свисток — официальный, с гравировкой номера. — Отдай мне… старый, — тихо сказал Горн. — Его нужно сжечь. По обычаю. Сетт медленно поднял голову. В его пустых глазах вдруг вспыхнула первая за три дня искра — тёмная, яростная. — Нет. — Сетт, правила… — Я сказал, НЕТ! — голос его сорвался, гулко прозвучав в тихой комнате. Он вцепился в свой плащ, под которым, на груди, на шнурке, висел тот самый, окровавленный свисток. — Это… это моё. Он мне его оставил. Он… — Голос снова сломался, утонув в хрипе. — Он отдал за него. Всё. Горн смотрел на него с жалостью и усталостью. Потом медленно убрал новый свисток. — Как знаешь. Но носить его официально ты не можешь. Пока не пройдёшь комиссию. — Какая разница? — глухо спросил Сетт. Он встал. Его тень, отбрасываемая низким солнцем, легла на всю стену. — Формальности. Бумаги. А он гниёт там, в этой чаше. Или уже переварен. Джиро вздрогнул. Горн помрачнел. — Сетт… сынок… тебе нужен отдых. Покой. — Покой? — Сетт издал звук, похожий на короткий, сухой лай. — Вы не поняли. Ничего не закончилось. Это только началось. Он повернулся и вышел из кабинета, хлопнув дверью. Его шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Он не пошёл в свою каморку. Он пошёл в старую мастерскую, где они когда-то с Райдером и Джиро чинили снаряжение. Там, в углу, валялись ящики с хламом. Сетт нашел то, что искал: потрёпанный, пыльный рюкзак Райдера, оставленный ещё до экспедиции. Он вытряхнул содержимое на верстак. Запасные перчатки. Обрывки карт. Пустая фляга. И маленький, завёрнутый в промасленную тряпицу свёрток. Сетт развернул его. Там лежали кастеты. Его старые, первые тренировочные кастеты. Райдер когда-то забрал их «на доработку» и так и не вернул. Сетт взял их в руки. На внутренней стороне левой перчатки, рядом с детской гравировкой «За себя. За наших», была выцарапана новая, небрежная, но чёткая надпись: «За всех». Всё. Вся философия Райдера. Весь его проклятый, тяжкий долг. В двух словах. Сетт сжал кастеты так, что металл впился ему в ладонь. Боль была острой, живой. Хорошей. Он знал, что должен делать. Он нашёл Еву в оранжерее, где она ухаживала за слабыми ростками подземных папоротников. Она не удивилась, увидев его. — Я знала, что ты придёшь. — Мы должны это сделать, — сказал Сетт без предисловий. Его голос был низким, горящим изнутри. — «Покорители». Сейчас. Ты, я, Джиро. Мы давали Клятву. У обломка «Стрелы». Райдер… — он сглотнул комок в горле, — Райдер не сможет. Значит, мы должны за него. Мы спустимся. Мы найдём этого тваря. Мы убьём его. И мы… мы дойдём до дна. Ради него. Чтобы его смерть… чтобы она не была напрасной. Он говорил страстно, отчаянно, искажая болью каждое слово. Это была не просьба. Это был призыв. Последняя надежда утопающего. Ева положила садовую лопатку. Вытерла руки о фартук. Подняла на него свои огромные, печальные глаза. — Нет, Сетт. Он замер, будто не понял. — Что? — Я сказала: нет. Я не пойду с тобой. — Но… Клятва… — он прошептал, словно ребёнок, у которого отняли последнюю игрушку. — Клятву давали дети, — тихо, но неумолимо сказала Ева. — Которые не знали, что такое смерть. Которые не видели, как четырёхрукий кошмар разрывает твоего лучшего друга на части. Я видела, Сетт. Я это чувствовала. Каждый щелчок, каждый хруст. Это во мне теперь. Навсегда. Она сделала шаг к нему, и в её голосе послышались слёзы. — То, что ты предлагаешь… это не исполнение Клятвы. Это самоубийство. Оправданное благородной местью, но самоубийство. Райдер отдал жизнь, чтобы ты жил. Не чтобы ты бросился в следующую пасть с криком «за Райдера!». Он хотел, чтобы ты вёл, Сетт. Вёл других. А не тащил нас с собой в могилу, чтобы успокоить свою совесть! — Моя совесть?! — взорвался он. — Ты думаешь, это про мою совесть?! Он мёртв, Ева! Из-за меня! Единственный способ жить с этим — сделать так, чтобы его смерть что-то значила! — Она уже что-то значит! — закричала она в ответ, и слёзы наконец потекли по её щекам. — Она значит, что ты должен стать лучше! Мудрее! А не превращаться в… в снаряд, нацеленный в бездну! Я не пойду с тобой, Сетт. Я не могу. Я слишком боюсь. И я боюсь за тебя. За того мальчика, который хотел стать легендой. Потому что легенда, которую ты сейчас выбираешь… она сожрёт тебя целиком. Он стоял, смотря на неё, и чувствовал, как рушится последняя опора. Его план, его миссия, смысл, который он так отчаянно пытался найти в этой кровавой неразберихе — всё рассыпалось в прах от её спокойного, ужасно взрослого отказа. — Джиро, — хрипло сказал он, делая последнюю ставку. — Джиро поймёт. Он… — Спроси его, — прервала Ева. — Но я знаю его ответ. Он видел те же данные, что и я. Только он видит цифры. Процент выживаемости у твоего плана стремится к нулю. А Джиро… он хочет жить, чтобы узнавать. А не умирать ради чьей-то неутихающей боли. Сетт отшатнулся, будто от удара. Он посмотрел на её лицо, мокрое от слёз, полное любви и непоколебимого отказа. И понял. Понял окончательно. Он был один. Не просто без Райдера. А вообще. Навеки. Его друзья, его семья — они остались там, в прошлом, с тем мальчишкой у обломка «Стрелы». А он, носитель Чёрного свистока и окровавленной вины, был для них теперь чем-то чужим. Опасным. Сломанным. Он ничего не сказал. Просто развернулся и пошёл прочь. Его плечи, такие гордые и прямые у могилы, теперь ссутулились под невидимым, невыносимым грузом. Он зашёл в спальню Джиро. Тот сидел за столом, разбирая данные с приборов экспедиции. На экране мерцали графики, карты, тепловые сигнатуры. — Джиро, — начал Сетт. — Нет, — тихо сказал Джиро, не отрываясь от экрана. — Ева уже говорила со мной. Ответ — нет, Сетт. Мои данные говорят, что твой план — это путь к статистически неизбежной гибели. А я… я не хочу быть ещё одной точкой на графике «потери экипажа». Я хочу жить. И изучать. Издалека. Сетт смотрел на его согнутую спину, на мерцание экрана, освещавшего его бесстрастное лицо. Даже здесь, в самой науке, он нашёл отказ. Предательство, обёрнутое в логику и цифры. Он вышел. Спустился во двор. Подошёл к стене старого тренировочного зала. Достал свои кастеты. Новые, с гравировкой «За всех». И он начал бить. Не по манекену. По голой, грубой каменной стене. Удар за ударом. Искры летели от металла. Каждый удар отдавался в его костях, в его душе. Он бил за боль. За ярость. За предательство. За друга, которого больше нет. За друзей, которые отвернулись. За мечту, которая обернулась кошмаром. Он бил, пока не стёр гравировку «За себя. За наших» в месиво из металла и камня. Оставив только два слова, выбитые с такой силой, что они, казалось, горели в вечерних сумерках: ЗА ВСЕХ. Потом он опустил руки. Дышал, как загнанный бык. Кровь сочилась из его сбитых костяшек, смешиваясь со старой, чужой кровью на свистке у его груди. Он поднял голову и посмотрел на Бездну. Тёмный, бесконечно притягательный разлом на краю мира. Единственное место, которое теперь имело для него смысл. Единственный судья, которого он признавал. Он не был больше Сеттом из «Гнезда». Он был Чёрным свистком. Призраком с долгом. И гробовая тишина в его душе кричала только об одном: «Дальше. Глубже. Пока не кончится боль или пока не кончишься ты.» И когда на следующее утро приют проснулся, его койка была пуста. На столе лежали оба Чёрных свистка — новый, официальный. И короткая, карандашная записка: «Не ищите.» А на восточной тропе, ведущей вниз, в предрассветном тумане уже таяла одинокая, негнущаяся фигура с рюкзаком за плечами и с кастетами, на которых кровь ещё не успела высохнуть.