Воплощение

      Нет, что-то определенно не так. Неправильно. Не может она в трезвом состоянии думать в момент такой опасности о том, что этот вечер так резко оборвется, и они расстанутся на невесть какое время, может, на неделю, может, на год, смотря как скоро узнают друг друга: однажды, например, оставшись наедине в доме ее отца, взглянут друг другу в глаза и все поймут, или на улице, проходя мимо, вдруг остановятся и обернутся, улыбнутся от приятного осознания. Ей бы думать, как спастись, как незаметно уйти, чтобы он не успел сориентироваться, переодеться за воротами и сесть рядом с домом, усиленно делая вид, что сидела тут все время. А она думает только о нем, об этих удивительных глазах, в которых есть вся его душа и вся правда.       А если он поймет, что это она, пропавшая дочь? Будет ли Ясмин продолжать думать о нем и только нем, даже когда он поведет ее за ухо на выход, ругая всеми приличными и неприличными словами, вновь натянув на себя маску, от которой избавился к этому мероприятию? Будет ли он все так же ей приятен?              Да.       — Мне не хочется от вас уходить, — произнес мужчина негромко, склонившись к ней.       А ей тоже не хочется этого? Желает ли она того, чтобы он остался, чтобы они продолжали просто молча сидеть вместе, смотря на кружащееся месиво из красок, чтобы они взглядывали друг на друга временами и улыбались? Хочет ли она больше, лучше знать его, слушать о его увлечениях, о его невероятном опыте, слушать мудрости, которыми он полон? Желает ли она знать, кто он есть на самом деле, познакомиться с ним заново, знать его, его имя, его лицо, встретить с ним где-нибудь в обычной жизни, вновь разговориться, заболтаться о чем-то искреннем, настоящем, ведь они не смогут больше надеть маски друг перед другом? Хочет?       Безумно.       — Видимо, такова наша участь, — невесело усмехнулась Ясмин, тоже понизив голос до шепота. — Это правда несправедливо.       Мужчина тяжело вздохнул, медленно поднялся с места, и следом за ним вскочила и Ясмин, нервно мнущая ткань своего платка. Неужели он так просто пойдет? Она не может быть при этом с ним? Не может ли сделать вид, что также ищет пропавшую дочь, чтобы только продолжать быть с ним? Или просто ходить рядом, внимательно заглядывая в лица каждой, сказав, что якобы знает ее в лицо и сможет найти?       Это похоже на бред, и будь Ясмин эмоционально более стабильна, смогла бы остановить это.              Мужчина быстро оглянулся, словно кого-то заметил, снова посмотрел девушке в глаза тяжелым, а в то же время легким взглядом, вмещающим в себя столько всего невыразимого, неописуемого, заставляющего биться сердце еще быстрей, руки и грудь — дрожать, забирающегося под кожу и продолжающего распространение по организму вместе с течением крови. Ясмин чувствовала прежде чуждое ей желание, чтобы он обнял ее, прижал к своему горячему телу, погладил по голове, шепнул напоследок что-то хорошее, ласковое, прежде чем до какой-то поры исчезнуть из ее жизни. Высказать этого девушка не смела, действовать самой — уж тем более; так и стояла, тяжело дыша, неотрывно смотря в его чарующие глаза.       Вдруг он подошел ближе, мягко коснулся ее запястья, чуть склонив голову набок, прошептал, похоже, с легкой улыбкой на губах:       — Я не имею права вас задерживать. К тому же, если в скорейшем времени она не обнаружится, сюда придут мне на подмогу. И мы вынуждены с вами расстаться.       Девушка будто пропустила мимо ушей новость о том, что сюда придут, хоть и волновалась за судьбу этого мероприятия, но собственные чувства и страдания оказались гораздо важнее.       — Мне жаль, — прошептала Ясмин, чувствуя тянущую боль на сердце.              Мужчина помолчал с полминуты, продолжая смотреть в глаза девушки с печалью, с теплой нежностью, от которой перехватывало порой дух, после чего произнес, вновь улыбнувшись:       — Я придумал кое-что. Закройте глаза.       Ясмин удивленно вскинула брови, однако подчиняясь, спросила неловко:       — Это зачем? — грустно усмехнулась: — Чтобы взять и пропасть?       — Вы не за того человека меня считаете, — легкая ухмылка. — Я тоже закрыл, можете проверить.       — Я вам верю, — вырвалось у девушки, от чего она смущенно улыбнулась.       — Мне приятно это знать, — с умилением в голосе сказал мужчина. — Теперь уберите платок со своего лица.       Ясмин нахмурилась, взявшись за ткань, но помедлив, проговорила неуверенно:       — Вы что, хотите увидеть мое лицо? Думаете, я та пропавшая дочь?       Спокойствие в голосе выдалось с трудом, главное — не показывать в такие моменты свое волнение и напряжение.       — Нет, не думаю, — серьезно ответил мужчина. — Я тоже сниму платок, но вы не подсматривайте, ладно? Я честно не посмотрю на вас.       Я вам верю. Я вам верю. Я вам верю.       Ясмин притронулась дрожащей рукой к мягкой ткани платка на своем лице и медленно потянула вниз, будто боясь, что, если дернет резко, сделает что-то плохое, непоправимое. Щеки и губы почувствовали легкую прохладу, избавившись от прижатой к лицу плотной ткани, и девушка даже позволила себе улыбку, потому что чувство, на самом деле, было приятным.       — Сняли? — негромко спросил мужчина.       — Сняла. — Голос почему-то упал.       — И я снял.       Вдруг щеки коснулась теплая рука, по ощущениям, большой палец нежно скользнул по ней к под бородку, словно запоминая кожу девушки на ощупь. «Навряд ли он смог бы так определить, что это лицо принадлежит Ясмин Аль-Азиз», — хихикнула девушка, признаться, млея от такой ласки. Мужчина усмехнулся:       — Почему вы смеетесь?       — Шутку вспомнила, — снова хихикнула. — Может быть, все же скажете, зачем вы эт…                            Еле ощутимый укол щетины и горячий выдох в губы, перед тем как их нежно накрыли другие, сухие, теплые, а широкие ладони обхватили лицо, коснувшись подушечками пальцев кудрей на загривке.       Ясмин выгнулась с громким полным удивления выдохом, но смогла сдержаться и не открыть глаза, все же дорожа комфортом мужчины, вдруг так бесстыдно решившего украсть ее первый поцелуй. «Это знакомый отца, я его знаю, это знакомый сорокалетний мужчина, мы знакомы, мы знакомы», — носилось с бешеной скоростью в ее голове, когда Ясмин замерла, не отвечая на поцелуй, но и не отталкивая его. Когда на миг мужчина отстранился с тихим выдохом и снова коснулся ее губ, девушка нерешительно уперлась в его широкие плечи, намереваясь оттолкнуть, потому что разум же не окончательно покинул ее, она в состоянии понять, как это неправильно: целоваться с кем-то из друзей твоего отца и вообще целоваться с тем, с кем ты знакома от силы полчаса. Это безнравственно, это неправильно, этот мужчина поступает плохо, такое нельзя поощрять, надо просто взять и, не открывая глаз, оттолкнуть его от себя, извиниться или, наоборот, пристыдить, уйти, пока он не понял, что она и есть та потерявшаяся дочь…              …Но пальцы безвольно скользнули с плеч на прикрытую кафтаном грудь. Тело отказалось подчиниться рассудку, нерешительно прижалось сильнее, невольно дав согласие на действия этого наглеца, вдруг решившего, что он имеет право целовать ее, неопытную восемнадцатилетнюю незнакомку. Знает ли он, что совсем по-другому Ясмин представляла свой первый поцелуй? Это должен быть человек, в котором она точно уверена, с которым захочет прожить всю оставшуюся жизнь, который будет любить ее и которого будет любить она. А не незнакомец с очаровательными манерами и речью и красивыми глазами, о котором девушка и знает только то, что он друг ее отца. Ни как его зовут, ни где работает, ни чем занимается — лишь душа.       Лишь душа?..              Она неумело ответила мужчине, стараясь касаться его мягких губ подобно тому, как он целует ее, к собственному несчастью, расслабляясь, забывая о том, что находится сейчас в довольно опасной ситуации. Мужчина же, получив согласие на языке тела, аккуратно обхватил Ясмин за талию и ненастойчиво прижал к себе, тут же вновь коснулся ее лица, начав гладить будто в успокоении щеки и шею. «Что же ты делаешь?..» — слабо мерцало в голове девушки, скользнувшей руками с груди на его шею и нежно ее обнявшей; и ведь неизвестно, обращалась к себе она, в момент сильнейшей опасности поддающаяся чувствам, или к незнакомцу, действующему нежно, но уверенно.       Сколько раз он проводил подобное? Как часто целует девушек вот так, зная каждую из них очень непродолжительное время, буквально околдовав? Потому что иначе объяснить, почему Ясмин поддалась, она не может.              Мужчина мягко оттягивал ее губы, слегка игриво, словно призывая ее делать то же, и Ясмин, зная, как сильно похожа сейчас на помидор, отвечала на эту ласку тем же, не вызывая ни смех, ни осуждение от мужчины, хотя, чувствовала, делала это не так уж хорошо. Наоборот, он даже похвалил ее еле слышным шепотом: «Умница». И девушке нравилось слышать это, она даже забывала о том, что по неопытности может сделать что-то не так, просто отдавалась чувствам, постепенно переставая контролировать себя.       Мужчина порой отрывался от ее губ и целовал щеки, нос и глаза, вызывая полные умиления и счастья вздохи Ясмин: такая ласка казалась откровеннее обычных поцелуев в губы, и, неосознанно желая, чтобы не осталось незацелованного места, она сама подставляла под его губы свое лицо, крепче обнимая за шею и прижимаясь к его телу, чувствуя своим голым животом его пресс и от этого только еще больше распаляясь.       Он снова поймал ее губы, потянул и вдруг легко распахнул с горячим выдохом. Перекрыв ей доступ к кислороду, словно до этого ей его хватало, углубил поцелуй, от чего Ясмин громко и коротко промычала, совсем не ожидав этого, больше выгнулась навстречу, оттягивая его чалму и забираясь горячими пальцами под плотную ткань к густым волосам, зарылась в них. Ведь тело от поцелуев все больше и больше хотело ощущать всего мужчину, обнимать, касаться запястий со вздувшимися венами, груди и ключиц, чувствовать его оголенный живот.              Неужели дело не в моменте? Неужели не будь на его месте кого угодно другого, они бы сейчас не целовались, как обезумевшие от долгой разлуки любовники?       Что же с ним не так? Что же с ней не так? Что же с ними не так?              Любое движение языка вызывало у Ясмин громкий выдох, когда мужчина отстранялся, она судорожно глотала воздуха, потому что задыхалась, не столько от глубокого поцелуя, который, впрочем, тоже беспощадно крал кислород из легких, сколько от чувств, разом хлынувших на нее и усиливающихся с каждой секундой, как нескончаемое цунами, где каждая волна крупнее предыдущей в несколько раз. С каждым новым прикосновением губ, сплетением языков все рос пожар внутри девушки, сжигая на своем пути абсолютно все: рассудок, мысли об опасности, страх за это мероприятие, страх перед неминуемым наказанием. На выжженной голой земле рос лишь один прекрасный цветок — желание, чтобы это не прекращалось.       На ухо ей шептали что-то нежное и ласковое, столько всего, сколько она не слышала за всю свою жизнь, и Ясмин млела в его сильных руках от его слов под его чарующим влиянием. Девушка сама начинала целовать его лицо, ласкать шею и гладить плечи, стремясь подарить ему столько нежности, сколько в ней есть, и он, тяжело дыша, с шепотом о том, какая она прекрасная, принимал это, придерживая ее за талию, нетерпеливо, жадно ловил ее губы, чтобы вновь сойтись в страстном, полном непонятных, странных чувств поцелуе.                     Они отстранились с громким выдохом, обхватив лица друг друга, прижавшись грудью к груди. Мужчина нежно поцеловал Ясмин, переставшую слышать музыку из-за быстрого ритмичного постукивая в ушах от бегущей в жилах крови, напоследок в щеку, перед тем как чуть отодвинуться, нехотя отпуская ее лицо, тихо говоря с печалью:       — Мне нужно идти…       Ясмин разочарованно заскулила, с трепетом коснувшись щеки, схватившись за руку мужчины, тут же сжавшую ее в ответ. Протягивая жалобное, детское: «Не-е-ет», — из-за дурмана в голове и сердце напрочь забыв, где находится, почти тут же распахнула глаза.                                   Вспомнила все же, что они должны быть в масках. Что это такое мероприятие.       Но зажмуриться не смогла.                     Прижала ладони ко рту, еще пылающему от откровенных поцелуев, со страхом, с отчаянием, с ужасом впиваясь взглядом в лицо мужчины, не успевшего одернуть платок. Если бы могла — закричала. Но все же сознание прояснялось, девушка понимала, что этим, во-первых, привлечет к ним двоим лишнее внимание, во-вторых, покажет, что все же открыла глаза, что видит его лицо и знает, черт возьми, знает, кто это.                                   Зейн.       Сука, Зейн.       Чертов Зейн.                     От ужаса, одолевающего ее отчаяния Ясмин не могла пошевелиться, молча смотрела на незнакомца, в отличие от нее не открывающего глаза, тяжело дышащего, откидывающего волосы со лба (темные с проседью, ну конечно), спешно натягивающего яркий платок вновь на лицо; вглядывалась в тени под глазами, идеальной формы нос, тонкие, еле заметно вспухшие губы, темную щетину, неощутимо коловшую ее весь поцелуй.              Зейнзейнзейнзейнзейн.              Она бы могла догадаться. Эти янтарные глаза, эта складка на переносице, эта хорошо поставленная речь, эти сорок лет, этот высокий рост, эти Ролексы, эти вены на ладонях, эти широкие плечи. Она могла догадаться, если бы не поддавалась так слепо его очарованию, обаянию, этому из ниоткуда взявшемуся огню в глазах, этим сладким речам, если бы не танцевала с ним, таким уверенным во всем, что он делает, таким… таким прекрасным…       Он же совсем другой в повседневной жизни. Мрачный, снисходительный, холодный. Он всегда смотрит на Ясмин почти что с презрением из-за всех ее выходок, да даже по тому, как он отзывался о ней, ясно, что никаких даже скрытых теплых чувств к молодой Аль-Азиз не испытывает. Как она могла понять, что эти глаза, смотрящие на нее с восхищением, принадлежат тому, кто кое-как ее терпит?       Она не виновата, нет, она не виновата… И он не виноват… Это просто такое странное стечение обстоятельств, это нужно будет просто забыть, тем более не стоит открываться перед ним. Ни сейчас, ни после. Просто забыть, забыть как страшный сон. Нет, сперва убежать отсюда, а потом забыть.              — Вы надели платок? — спросил Зейн, вырвав ее из тяжелых мыслей.       Ясмин вздрогнула и быстро подняла платок на нос, для правдоподобности закрыв глаза, готовясь изображать из себя все ту же девушку, что не знает ни имени, ни лица своего спутника…       Боже, ее спутник — Зейн! Какой кошмар.       — Да, — проговорила девушка предательски дрогнувшим от волнения голосом.       Они почти одновременно вновь открыли глаза. Судя по прорезавшимся мелким морщинкам у глаз, Зейн улыбнулся, от чего Ясмин захотелось заплакать.       Впрочем, тот тут же напрягся, видимо, все же улавливая, что что-то случилось. Изменилось.       — Все в порядке? Вы… побледнели, — заметил мужчина осторожно.       Она целовалась с Зейном! Ее первый поцелуй, который должен был произойти с любовью всей ее жизни, случился с сорокалетним ворчливым дядькой.       — Не хочу, чтобы мы расставались, — прошептала Ясмин, нервно сглотнув.       Зейн подошел ближе, и девушка кое-как удержалась от того, чтобы отшатнуться от него вновь на безопасное расстояние. Он осторожно взял ее руки в свои, чуть сжал:       — Я не надеюсь, я уверен, что мы с вами еще встретимся в реальной жизни и узнаем друг друга. Небеса не могут быть столь жестоки к нам.       «Небеса — твари», — подумала Ясмин, выдавливая улыбку. Подарить такие чувства от Зейна! Как-то она особенно провинилась, раз ее так сурово наказывают. Его, кстати, тоже. Узнай бы он, что прекрасная умная незнакомка оказалась буйной дочерью лучшего друга, тоже не обрадовался бы.       — Я хотела бы, чтобы так оно и было, — произнесла тихо девушка, осторожно убирая руки, заглядывая в до безумия красивые темные глаза.       Какое же странное, на самом деле, отвратительное чувство… Ясмин страстно желала, чтобы он поскорее ушел; одно его присутствие тяготило, заставляло ее стыдиться всего того, что она успела сделать и испытать с этим мужчиной, которого никогда в жизни не рассматривала как объект симпатии, да и сейчас, даже после поцелуя, он мало подходил для этой роли. И вот это сильное, отвратительное желание боролось с чувствами, вдруг возникшими в душе девушки, непонятными, неописуемыми, с которыми, видимо, Ясмин сталкивается впервые.        Не может же это быть любовью: девушка неопытна, однако не глупа, знает, что не может за такой короткий промежуток времени возникнуть какое-то сильное чувство. Даже для влюбленности у них было мало времени, несмотря на все их разговоры, друг о друге они мало что знают, недостаточно. Сейчас об этом, конечно, сложно думать, потому что Ясмин уже давно знает Зейна, лет с десяти, и разделять его, доброго, нежного незнакомца в огненном наряде, с маской на лице, и его, состоятельного, мрачного, говорящего всегда со снисходительностью к собеседнику мужчину, уже не может, хотя, казалось бы, такие разные личности. Но теперь владение бутиком и навыками в исполнении танго, нежность и презрительность для Ясмин относились к одному и тому же человеку.       Конечно, было хуже от злой мысли, что чувства Ясмин продолжают расти даже после раскрытия личности незнакомца, и девушка старательно гнала ее из головы, потому как, обрати на такую мысль больше внимания, она быстро морально тебя убьет.              Зейн бегло глянул на руки девушки, подозрительно прищурился:       — Все же как-то странно вы изменились. — И вдруг его брови печально изогнулись, наметив глубокую складку на переносице. — Я не должен был этого делать?       — Нет-нет, — заспешила Ясмин и тут же, замолчав, сжала кулаки: «Ты волнуешься о состоянии Зейна? О том, что он будет чувствовать себя виноватым?»       Это ведь Зейн, он не будет долго горевать. Девушка в детстве была свидетельницей некоторых сцен, когда мужчину, выходящего из какого-нибудь дома в легкой рубашке, с пиджаком, перекинутым через плечо, чуть ли не со слезами просили еще немного задержаться, перезвонить им, молили о новой встрече, а он с холодной улыбкой отвечал, стряхивая цепкие пальцы со своей одежды, что «все, непременно, будет». Никакую из девушек Ясмин не видела рядом с ним больше одного раза. Не то чтобы она следила за ним…       — Извините, — негромко произнес Зейн, опуская взгляд. — Просто… Мне правда тяжело прощаться с вами. И мне показалось, что и вы…       Он не знает, конечно не знает, что они встретятся на следующий же день, он и подозревать об этом не может. В этом плане, похоже, Ясмин несколько проще: она с ним встретится в скорейшем времени, а вот он с ней — уже навряд ли. Девушка никогда в жизни не признается Зейну, что на этом Маскараде Цветов вместе с ним была она, потому мужчина разлучен со своей молодой незнакомкой раз и навсегда.       Кто еще более из них несчастный? Кто кому причинил бόльшую боль?       — Вы не должны извиняться, — Ясмин отвела взгляд, потому как видела уже лицо Зейна, не замечала платок на лице. — Вы… вы подарили мне такие удивительные чувства, я впервые испытываю все это, и я очень рада тому, что произошло…       Почему же, если ты рада, тебе так хочется плакать? Навязчиво жжет в глазницах, щиплет нос, туманится взор? Это боль от того, что незнакомец, к которому ты успела проникнуться симпатией, один взгляд на которого прежде заставлял тебя улыбаться и краснеть, оказался не прекрасным принцем, не тем из друзей твоего отца, с кем ты чувствуешь себя комфортно и в повседневной жизни, можешь смеяться и просто разговаривать, — оказался Зейном? Или это печаль, отчаяние, что встретиться в реальной жизни вы не сможете, что для него ты всегда будешь взбалмошной девицей, в которой он никогда не узнает незнакомку, что поцеловал на этом празднестве, а вот ты в нем будешь видеть этого яркого мужчину, глядящего на тебя тепло и нежно, несмотря на то что он по-прежнему будет относиться к тебе не очень хорошо? Почему тебе хочется плакать, почему?       — …Но разлука удручает меня. — девушка нашла в себе силы и посмотрела ему в глаза.       Выдавила из себя то, что Зейн хочет услышать, или все же сказала правду? Порой так тяжело разобраться в себе…              Зейн тепло приулыбнулся:       — Мы с вами встретимся, верьте мне. Я уверен в этом.       «Вот и подвела вас ваша самоуверенность, Зейн», — подумала с невеселым смешком Ясмин, с замиранием сердца следя, как он разводит руки в стороны, приближается к девушке, не желающей отступать, мягко касается ее спины и прижимает к своей груди.       И снова уют, болезненный покой, когда слышишь биение чужого сердца, стремящегося к тебе, чувствуешь горячее дыхание на макушке, погружаешься в тепло, что добровольно отдает его тело, когда сама обнимаешь его, обхватывая торс, зарываешься носом в воротник кафтана, от которого тянет приятным ароматом, что ты чувствовала прежде от скинутого на кресло пиджака, от волос, что любила дергать в детстве, когда этот мужчина расслаблялся в твоем доме, ложился на диван и случайно засыпал, от телефона, что он вынимал и ненароком оставлял на столе в гостиной. И Ясмин обнимала Зейна, который за весь тот неполный десяток лет, что они знают друг друга, впервые стал не знакомым, а родным.       Может быть, она думает и поступает неправильно, своими действиями только взращивает теплые чувства к нему в сердце. Но, в конце концов, можно же ей еще на несколько секунд, всего лишь на несколько секунд забыться, почувствовать себя нужной этому странному человеку, ощущая приятное тепло в душе, утонуть в этих объятьях, отринув мысль, что ей, Ясмин, не подобает так вести себя с Зейном? Она имеет право на эту ласку, пока никто не знает, что за этой светло-оранжевой плотной тканью скрыто ее лицо, что она Ясмин Аль-Азиз, пока этого никто не знает…       Пока этого никто не знает?              — Могу ли я надеяться, что вы будете тут, когда этот кошмар с Яс… — Зейн нервно дернул головой, — с пропавшей дочерью моего друга завершится?       Ясмин вымученно улыбнулась, нехотя отстраняясь от него, судя по его взгляду, точно желающего продолжать обнимать ее:       — Да, думаю, я побуду тут еще немного. Моя семья еще спит, я успею к ним прийти. Но, знаете… — она неслышно втянула сквозь зубы больше воздуха, — лучше нам на всякий случай проститься. Мало ли, как там окажется… Если сюда ворвутся люди вашего друга, я уйду в ту же секунду: торжество уже будет испорчено, и мне не захочется оставаться здесь, даже если потом они уйдут.       Мужчина печально вздохнул, посмотрел в сторону, позволяя Ясмин, уже не видящей платок на его лице, любоваться его профилем. Странно, как до какого-то момента человек способен не видеть красоту другого. Нет, конечно, девушка никогда не считала его страшным, но чтобы признать, какой же он красивый… О таком и думать было смешно.       — Вы правы, — медленно кивнул он, прищурившись. — Мне самому не хочется всего этого…       — Тогда, — девушка сглотнула, нервно сминая ткань своего платка, — прощайте.       — «Прощайте»? — удивился Зейн, вновь взглядывая на Ясмин. — Я бы предпочел «до свидания», если мы еще собираемся встретиться. Или вы не верите, — он понизил голос, — что… мы увидимся вновь?       Ясмин подавила скорбную ухмылку, прошептала срывающимся голосом:       — Верю. Мы обязательно с вами встретимся.       Не врет, только говорит о совсем другой встрече. Это… так обидно…       Мужчина нежно взял ее ледяную руку, чуть наклонился и поцеловал сквозь плотную ткань тыльную сторону ее ладони, негромко проговорил:       — До свидания, госпожа.       — До свидания. — Ясмин смогла улыбнуться и произнесла одними губами, чтобы мужчина это никак не мог ни услышать, ни понять по движению платка на лице: — Господин Зейн.              Девушка, замерев, прижав к груди руку, которую согревало не тепло собственного тела, но еще оставшийся на коже сладким ощущением поцелуй сквозь ткань, смотрела ему вслед где-то с минуту, видя, как он почти что бегает в толпе, сжимая кулаки и нервно поправляя платок на лице, беспокойно заглядывает в лицо каждой женщине, а иногда — и мужчине, если тот не отличался высоким ростом и был сложен как-то по-женски, что-то быстро говорит им, хлопая по плечу или вовсе отталкивая от себя, идет к следующим; темные волосы прилипли ко лбу, край кафтана слегка замялся, на что мужчина не обращал никакого внимания, хотя, похоже, несколько человек ему сказали об этом, указав на одежду пальцем, глаза, было видно даже с такого расстояния, пылали, но то был не тот огонь, с которым он смотрел на Ясмин, это было пламя ужасающего размерами опасного пожара, сжигающего со злобой все на своем пути. Еле слышно вздохнув, девушка, осторожно огибая толпу, стараясь не коситься на людей, продолжающих кружиться в танце, на него, чтобы не было соблазна задержаться даже на секунду, прошла вдоль стен, где было достаточно темно, ко входу и быстро покинула здание.       За белыми воротами, своим узором напоминающими дворцовые, Ясмин еще раз зачем-то посмотрела на светлое здание с каким-то странным, слишком смешанным чувством, огляделась по сторонам по какому-то странному рефлексу и скрылась за пышными кустами, плотно прижавшимися к высокому забору.       Девушка, слишком резко, что даже послышался еле слышный треск ниток ткани, сдернув платок с лица и отбросив его в сторону, вытащила из шаровар, чьи объем и ткань позволяли спрятать какую-нибудь крупную, но мягкую вещь, свое синее, не особо нарядное летнее платье, зачем-то, вытянув руки, осмотрела его полностью, хотя в такой тени навряд ли что удастся разглядеть, приложила успевшую стать холодной приятную ткань к горячей груди…              И заплакала.