Разделение

      Ясмин заплакала. Тихо, почти неслышно; тишину, опутавшую, как паутина, то небольшое пространство в кустах, рассекали лишь судорожные всхлипы, которые контролировать уже не удавалось. Горячие слезы обиды, отчаяния, злости на себя, на отца, на Зейна, на это мероприятие бежали по лицу, как раскаленное железо, вспарывая тонкие ткани, очерчивали скулы, нос, вспухшие, еще помнящие ощущение поцелуя губы, стекали по подбородку, по шее, падали на платье, что сейчас казалось самой ненавистной вещью в ее гардеробе, оставляли на тонкой ткани темные пятнышки, при взгляде на которые отчего-то становилось еще хуже: «Видишь, это твои слезы. Ты плачешь. Помнишь, почему ты плачешь?»       Почему она плачет? Ясмин не знает, сложно об этом думать сейчас, потому что любая мысль об этом вечере, о Маскараде Цветов, о Зейне заставляет слезы литься с большей силой, пытается добиться того, чтобы плач перешел в безудержные рыдания. Слезы не позволяют ей пошевелиться, оторвать платье от груди, наконец надеть его и убежать прочь отсюда; Ясмин стоит, смотрит на здание, из окон которого льется яркий свет, не достающий уже этих кустов, на здание, в котором продолжают танцевать люди, смеяться, пить алкоголь, знакомиться, целоваться, в котором бегает Зейн, раздраженный, злой, расстроенный, ищет несчастную Ясмин, словно бы это его дочь, думает о том, какая же она несносная, как же она его раздражает, ведь из-за ее очередной выходки он должен был так спешно распрощаться с той удивительной незнакомкой…       И ведь никто не виноват, правда, даже Ясмин не виновата. В конце концов, Кадир сам довел до того, чтобы девушка усомнилась в его словах, чтобы в ней вырос бунтарский огонь, толкнувший ее сбежать ночью на это мероприятие. Но и Кадир не виноват. Это насмешка судьбы над Ясмин, над ее отцом, над Зейном, шутка, злая шутка, потому что на небесах решили, что эти трое живут слишком скучно и однообразно. Небеса — твари. Так нельзя шутить. Нельзя дарить такие чувства, а потом показывать, что за человек тебе их дал, что это тот, с кем вы в конфронтации с твоих малых лет; нельзя девушку буквально заставлять видеть в Зейне того самого мужчину, укравшего ее первый поцелуй; нельзя отбирать возможность у мужчины узнать незнакомку, которая его так привлекла, узнать Ясмин: даже если он заметит в девушке что-то такое, он будет отчаянно отрицать, что Ясмин была той незнакомкой, и сможет себя убедить, потому что самому бы не хотелось, чтобы так было.       Все может изменить лишь Ясмин, сказав, что это она была с ним.       Но она этого не скажет.       В этом нет никакого смысла. Точнее, есть, но если только девушке захочется поиздеваться над собой и над ним, сделать им обоим больно. Зачем же еще? Чтобы они стали друг друга лучше узнавать, чтобы довести это до каких-то серьезных отношений? Нет, это только все усложнит и сделает больнее им обоим: Зейн не захочет такого с ней, будет сперва избегать, затем — общаться холодно, пренебрежительно, чтобы избавить обоих от остатков возникших на этом маскараде чувств. У него это обязательно получится, он сможет, Ясмин не сомневается в его способностях. Только на месте этих чувств, пускай несильных, а все же имеющих какой-то вес, в сердце какое-то время будет непривычно пустое место. Каждое утро Ясмин будет просыпаться с самым неприятным из существующих ощущений, что что-то не так, с острым чувством дискомфорта, от которого невозможно будет избавиться. Конечно, так будет не всегда, но даже мысль об этом заставляет чувствовать себя неуютно. И Ясмин уверена, что с Зейном будет то же самое. Может быть, раньше над такими убеждениями девушка бы посмеялась… но после того, как она коснулась души Зейна, увидела открытое выражение его эмоций, его печаль, граничащую с отчаянием, его страх, услышала его искренний добрый смех, стало понятно, что он такой же человек.       Пробудил теплые чувства к себе, чтобы потом долго мучить своей маской. Чтобы Ясмин видела в нем нежного, доброго мужчину, выражающего свои чувства открыто, чтобы она страдала, слушая грубости от того, кто шептал, как она прекрасна, видела холод, помня о пожаре.                     Ясмин оделась, кое-как из-за дрожащих рук совладав с платьем, чьи высокий ворот и длина полностью скрывали яркий наряд, даже не глядя в сторону здания, где, она знала, Зейн все еще ищет ее, быстро пошла прочь отсюда, нетерпеливо вытирая слезы со щек, что, естественно, не помогало при продолжающемся плаче, сдергивая на ходу с себя цепочки, таким образом даже порвав одну или две, смяв тику в руке и отшвырнув ее в кусты, невзирая на то, сколько это украшение стоило. Слезы душили Ясмин, она словно чувствовала, как ее сердце разрывается на куски, и рыдания все сложнее было сдерживать: Зейну удалось схватить ее душу, оставить с собой, потому сейчас, когда она и тело разрывались, было невыразимо больно. Оставалось лишь надеяться, когда он появится на следующий день в их доме, мрачный, злой, он разожмет руку, и душа вернется к хозяйке. Или же дело не в нем, а в Маскараде Цветов?       Не важно. Эту боль не победить.                     Ясмин нашла старые качели в переулке, где-то неподалеку от ее дома, присела, буквально упала на сидение, не заботясь о состоянии платья, прижавшись виском к натянутой веревке и закрыв глаза. Здесь она любила быть маленькой: это был не особо богатый, но в то же время небедный район, сюда мог прибегать Акрам, здесь они гуляли иногда с Джеком… И здесь она переживает такие странные муки, о существовании которых и знать не могла.       Над головой повисло беззвездное чистое небо, будто наклонилось к Ясмин, задравшей голову, чтобы посмотреть в безграничный мрак, — отчего-то казалось, что он гораздо ближе сейчас к ней. Девушка чуть ли не слышала ухмылку небес, видела беззубую кривую улыбку, насмешливую, злую; может быть, Ясмин и хотелось думать, что в вышине сочувствуют ей, но не получалось; это почти роптание на Бога. Неужели она не имеет право на это после всех невзгод, что преподнесла ей судьба: смерть мамы, смерть Муаза, смерть Джека, непонимание отца, невозможность в дальнейшем обучаться в Европе, а теперь — возникновение чувств к мужчине, который их никогда не примет?              «Разве это справедливо, Небо? — шептала срывающимся голосом Ясмин, испепеляя взглядом этот мрак, глотая слезы, что никак не хотели останавливаться. — Разве это и есть твоя справедливость? За что Ты все это обрушило на меня? Как провинились мои прабабки, за что я страдаю с малых лет?»       Произошедшее с Зейном не трагедия, но последняя капля.              Через какое-то время — пять минут? час? — ее все же нашли. Один охранник, довольно шустрый, миловидный, вроде бы Джаффар… или нет… в темноте сложно было разглядеть бейдж на груди мужчины, да и Ясмин было по большей части все равно, кто ее найдет, — вышел из-за угла дома, держа на поводке крупную собаку, тут же залившуюся лаем при виде Ясмин, нерешительно посветил фонарем прямо в лицо девушки, невольно зажмурившейся от яркого света, немного помолчал, кажется, разглядывая ее и убеждаясь, что это пропавшая Аль-Азиз; шикнула рация, прозвучал его голос: «Я нашел госпожу, прием».       «Не прошло и года», — почти язвительно подумала Ясмин, следя за тем, как Джаффар подходит ближе, опустив фонарь, все же, видимо, понимая, что не особо приятно находиться под таким световым прицелом, но ничего не говорит. Охранник остановился прямо перед ней, продолжая молчать, лишь с участием разглядывая ее, будто проверяя на наличие видимых травм.       — Почему вы сбежали? — наконец негромко спросил он, разрывая тишину.       Девушка отчего-то вдруг ухмыльнулась, но ничего не ответила, отвернувшись от охранника. Похоже, слезы перестали идти, а может, девушка привыкла к этому ощущению мокрых дорожек на щеках, потому уже не обращает на это никакого внимания. По крайней, глаза ее точно были вспухшими, и Джаффар не мог этого не видеть даже в темноте. А если Ясмин все же до сих пор плачет, до встречи с отцом она должна каким-то образом перестать: Кадир не будет ее жалеть, но он может сказать Зейну о том, что Ясмин вернулась в слезах, а это, в свою очередь, вызовет подозрения у мужчины…       Надо же, девушка все еще думает только о нем. Видимо, их встреча пройдет для нее несколько болезненнее, чем она могла себе представить.                     — Это невообразимо! Отвратительно! Как ты себя ведешь, Ясмин?! Почему ты позволяешь себе эти глупые выходки?! Подвергаешь себя опасности, сбегаешь посреди ночи! А если бы с тобой что-нибудь случилось? Ты думаешь, ночью на улицах Сефера безопасно?!       «Какого хорошего мнения ты о своем городе», — пронеслось бледное в голове Ясмин. Она сидела в кабинете Кадира, опустив голову, но не от стыда, не от раскаяния: девушка опасалась, что сможет снова заплакать, ей кое-как удалось остановить слезы, и то, потому что Джаффар говорил с ней всю дорогу и отвлекал от тяжелых мыслей.       — Мне из-за тебя пришлось важных людей поднимать из постели! — злился ее отец. — Этот чертов маскарад, будь он неладен, чуть не перевернул!       «Чуть? Значит, все в порядке, его люди не пришли, торжество продолжается», — эта мысль странным образом немного успокоила Ясмин, хотя состояние у нее все еще было не из лучших. Наверное, Зейну уже передали, что девушка нашлась, может быть, даже извинились, пожелали приятного проведения ночи, хотя ведь ясно, что после такой встряски он навряд ли сможет расслабиться. Да и незнакомка уже ушла, наверное, он искал ее какое-то время, но сдался, приняв, что совсем скоро рассвет, а ей готовить на семерых человек…       В дверь громко постучались, словно кулаком ударили, от этого девушка даже вздрогнула, но головы не подняла, боясь, что один взгляд на отца вызовет в ней новые слезы. Кадир, злой, разъяренный, наматывающий круги по своему кабинету, рыком, не предвещающим хорошее обращение с постучавшим, разрешил войти. Девушка заметила краем глаза лишь черные туфли, неестественно блестящие при слабом свете настольной лампы, да темно-серые штаны, по краям совсем немного заляпанные грязью. Джаффар. Наверное, пришел передавать подробности; не дай Аллах скажет, что у нее было заплаканное лицо.       — Проходи, — сердито буркнул Кадир, наконец успокоившись, остановившись посередине кабинета. — Прости, что дернул тебя, но сам понимаешь…       «Надо же, папочка теперь перед охранниками извиняется», — блеснуло ядовитое в голове девушки. Похоже, на отца она все же злилась, хотя знала, что не за что.       — Лейла должна была подать кофе, я ей приказал…       — Спасибо, я не хочу.              Задержала дыхание. Дрожащие пальцы в кулаках впились в ладонь, из-за такой силы, казалось, вот-вот прольется кровь из ран-полумесяцев, но боль физическая не ощущалась, лишь ее бледная тень, может быть, даже придуманная: мозгу наверняка некомфортно не получать сигнал о боли, когда она должна быть. Не может поднять голову, замерла, словно любое движение вызовет успевшее притупиться отчаяние, заставит вновь заплакать, зарыдать, захлебнуться в своих слезах, в своем горе, из которого никто в этом кабинете не способен ее вытащить.       И ведь он сейчас смотрит на нее, Ясмин уверена, испепеляет чуть ли не ненавидящим взглядом, эту злость, обращенную на нее, можно почти что почувствовать. И как бы девушка к этому ни готовилась, этот гнев причинял ужасно сильную боль, гораздо больше той, что испытывала Ясмин ранее этой же ночью. Девушке казалось, что еще секунда — она начнет задыхаться, словно в ее легкие пускали ядовитый газ, но это бы только облегчило ее страдания. Сидела, сжимая кулаки, чувствуя дрожь во всем теле, что желало сжаться до размеров атома: это странное желание не быть здесь, в этом кабинете, сейчас, в данную секунду, перестать существовать хотя бы на несколько минут, если это сможет избавить от этой отвратительной боли и отведет его тяжелый взгляд, режущий сердце лучше всех ножей в мире вместе взятых.       Невозможно сдерживать слезы. Боже, зачем ты пришел? Зачем? Почему не пошел домой, неужели так хотелось посмотреть на ту, из-за кого тебе самому так хреново? Это ведь отдельная форма мазохизма… нет, скорее, селфхарма: навряд ли он сейчас получает удовольствие, смотря на кудрявую макушку, из-за которой был испорчен его вечер.              — Я надеюсь, с вами ничего не случилось.       Ни капли тепла в голосе, нет там ни нежности, ни ласки, ни заботы, лишь холод, ледяная пустошь, где нет ничего, кроме замерзшей прозрачной воды и душного морозного воздуха. Это ведь не гнев, не ненависть, это… это только пренебрежение, полнейшее безразличие к девушке. Будто тот самый момент, когда человек разочаровывает настолько, что ты даже не испытываешь к нему каких-то сильных эмоций; ты можешь злиться, грустить, но это не будет направлено на человека, который, казалось бы, послужил причиной плохих перемен. Словно он потерял свою оболочку, и лучи негативных эмоций проходят сквозь него, может, лишь на секунду задерживаются, но не больше.       А все же за этим пренебрежением прятали ярость. Почти получалось, но злые нотки прорезали голос, как иногда неприятно звенит расстроенное пианино. Пытались показать, как она не заслуживает той злости, что вгрызлась в его сердце, злость к ней, не заслуживает, но не потому, что не виновата, а потому, что она не стоит того. Человек настолько жалкий, уже даже несмешной, раздражающий одним своим вздохом, что даже гнев к нему начинает причинять несильную, но навязчивую боль. И такой человек не заслуживает ни одной сильной эмоции и чувства, которые можно спрятать, но избавиться от которых просто невозможно.       Ясмин через силу подняла голову, скользнула взглядом с туфлей по штанам, белой слегка мятой рубашке на лицо. Видела эти губы, совсем недавно страстно целовавшие ее, щетину, коловшую ее щеки, изящный нос, с которого постоянно съезжал платок, волосы, теперь привычно зачесанные назад, видела темные глаза, помнила восхищенный взгляд на нее во время танца, теплый — во время разговоров, безумно нежный — после поцелуя. И согревающий прежде взгляд словно окатил ее ледяной водой: бесконечное презрение, раздражение, злость, усталость.       Все же он довольно импульсивный человек: ведь Ясмин не виновата. Если бы правда обстояло дело так, что она просто взяла и посреди ночи куда-то сбежала, не выбирала ведь день, когда он решит пойти отдохнуть. Он не говорил, что пойдет, ни словом не обмолвился с ней насчет этого. А злится, словно Ясмин специально ему такую подлянку сделала.       …Но это билось лишь где-то в глубине сознания, этого девушка почти не слышала, смотря в эти красивые усталые глаза. Голову словно застлал плотный туман, сквозь который ни одна мысль не могла пробиться, а ведь, кажется, их было очень много, миллион разных мыслей, не смеющих выпутаться из этой пелены. По ощущениям, там лишь что-то еле ощутимо пульсировало, что-то черно-алое, не имеющее формы, что-то непонятное, странное, чего прежде Ясмин никогда не чувствовала. Как огромный страшный паук, спрятавшийся в глубине своей паутины, перебиранием лапок заставляющий ее дрожать, не покидающий свое место, но желающий, чтобы его заметили.              Заметили.                            Зейн нахмурился, со странным выражением лица отшатнулся, с недоумением посмотрел на друга. Кадир тут же заглянул в лицо дочери, помрачнел, отчего на лбу и переносице наметились гневные складки, с размаху ударил по поверхности стола в невыразимом желании разнести все в этом кабинете к чертям собачьим; от этого движения Зейн вздрогнул, на рефлексе отойдя ближе к двери, а вот Ясмин даже не дернулась, продолжая смотреть в лицо мужчины. «Зулейка!» — рявкнул Кадир, своим голосом будто встряхнув комнату. Женщина появилась почти в тот же момент, заплаканная, уставшая, оттолкнув вставшего на проходе Зейна, не отрывающего взгляда от лица Ясмин, кинулась к девушке, осторожно, поддерживая за локти, подняла ее и, приговаривая, какая она несчастная, увела из кабинета Кадира в ее комнату.       — Не плачь, милая моя, ну пожалуйста, не плачь, — бормотала Зулейка, сама почти что рыдая. — Аллах милостивый, успокойся, пожалуйста, солнце мое, ясная моя…       Ясмин чуть ли не с удивлением вытерла слезы со щек, теперь ощущая, с какой невероятной силой они льют, пока хлопотливая женщина пыталась снять с нее платье.       — Я сама, Зулейка, — произнесла девушка дрожащим голосом, стряхивая с себя ее руки. — Можешь выйти, пожалуйста? Хотя бы на пять минут. Мне надо… н-немного времени побыть одной…       Отошла, не позволяя хотя бы краем глаза увидеть огненно-рыжие шаровары под платьем, смотря в искаженное в печали морщинистое лицо женщины. Зулейка открыла рот, чтобы что-то сказать, вновь начать, видимо, сетовать, но все же, видимо, понимая Ясмин, медленно кивнув, покинула комнату. Удивительно, как быстро она согласилась. Девушка была готова умолять ее уйти, потому как знала, насколько упертой иногда может быть Зулейка.       Неужели она почувствовала настолько ужасное состояние Ясмин?              Постояв на месте еще секунд десять, невидящим взглядом смотря на свои трясущиеся руки, она сорвалась с места, чуть не упав, споткнувшись о полы своего платья, прижала спинку стула к ручке двери и медленно отошла вновь назад, дыша громко, тяжело, содрогаясь при каждом выдохе всем телом.       Что-то трескалось, как стекло от падения с большой высоты, Ясмин почти слышала этот страшный звук опускания завесы, ограждающей девушку от чего-то холодного, пустого, пугающего; казалось, еще секунда — тело пойдет с еле слышным хрустом мелкими трещинами, что брали свое начало от опасно замирающего на длительное время сердца. Пальцы покрывались инеем, смертельные узоры ползли дальше по коже, по венам, останавливая кровь: так мороз этой пустоты забирал себе ее тело.       Она истошно закричала. В дверь тут же начали стучаться, пока она, громко рыдая, сдергивала с себя всю одежду, как грязь, швыряла темно-синее платье, а за ним — и ярко-оранжевый наряд, все же порвавшийся, в стену. Оставшись в одном нижнем белье, не слыша ничего, кроме своего крика и громкого сбивчивого биения сердца, Ясмин упала на колени, сжимая голову в тисках, страстно желая размозжить ее, чтобы только избавиться от этой сильнейшей боли, коварно проникнувшей в ее организм, очернившей ее несчастное сердце. Голос сорвался довольно скоро, из горла стал доноситься лишь сопровождаемый еле ощутимой в нем болью хрип; пальцы вцепились в пушистый ковер и тянули от себя, будто в желании разорвать его; хотелось, требовалось что-то разбить, сломать, порвать, и это желание норовило переключиться с неодушевленных предметов на саму девушку.       Наверное, лишь из-за усталости, придавившей, как тяжелый камень, Ясмин к земле, она не начала царапать и бить себя, хотя всем нутром хотела разодрать кожу в клочья, оставить глубокие раны и синяки с кровоподтеками, затмить моральную боль, которая не слабела ни из-за слез, ни из-за крика, физической.              Несчастная Зулейка. Столько переживала о Ясмин, пока девушки не было, а теперь страдает от состояния, в котором та вдруг оказалась. Не может зайти к ней, понимает, что, вероятно, этот крик и слезы помогут ей, но, проникнувшись к ней материнской любовью, не в силах не переживать за эту маленькую, успевшую настрадаться за восемнадцать лет девочку.       Несчастный отец. Никак не может совладать с непокорной дочерью, подвергающей себя опасности, сильно рискующей попасть в лапы плохих людей, от ощущения которых уже никогда не сможет отмыться. Он ведь желает Ясмин лишь счастья, он ее любит, хоть и сложно это заметить, хоть применяет меры, что только настраивают дочь против него.       Несчастный Зейн. Не столько даже из-за сорванного отдыха на Маскараде Цветов, сколько из-за жизни, которой ему приходится жить. Сам по себе довольно одинокий, хоть постоянно находится среди людей, вынужденный носить эту маску жестокого и расчетливого мужчины, якобы всех использующего, когда как на самом деле он чуткий и нежный, желает тепла ближнего, желает быть нужным и любимым.       Несчастная Ясмин. Просто несчастная Ясмин, обреченная на страдания лишь потому, что этого захотел кто-то наверху.       Почему же Небеса пожелали, чтобы все люди были несчастны?                                   Девушка невидящим взглядом смотрела на кружку, наполненную дымящимся кофе, закинув ногу на ногу, расположив на колене какой-то журнал, который продолжает читать уже по привычке, а не от искреннего интереса. Отец ушел куда-то еще рано утром, на дом опустилась тяжелой пеленой тишина, обычно угнетающая девушку, но незаметная сейчас, в таком состоянии, когда твой мир сужается лишь до пустоты в тебе.       Действительно, пустоты. Ясмин не плачет, не чувствует ни печали, ни отчаяния, ни злости, ни, тем более, радости и счастья. Никак не отреагировала на полугодовой домашний арест, о котором ей сообщила Зулейка, не тронули ее слезы верной служанки, пытающейся выяснить, почему она вчера плакала (женщина решила, что Кадир слишком сильно ее отругал, ведь у Ясмин такая тонкая душевная организация, ее способно это тронуть).       Тот наряд девушка без единой эмоции изрезала на мелкие кусочки, укутала в несколько пакетов и выкинула. Жаль костюм Зулейки, но в таком виде его уже не вернешь: все же есть много того, что Ясмин в нем изменила, и это заметно невооруженным глазом, особенно глазом внимательной к мелочам женщины. Это и к лучшему: не хотелось девушке жить с осознанием, что что-то осталось в этом доме от Маскарада Цветов.              Зулейка нерешительно включила свой сериал на небольшой громкости — реальное горе горем, а страдания героев по расписанию, — пару раз глянув на Ясмин, не обращающую на крики девушки в телевизоре никакого внимания, присела на диван и переключила все свое внимание на происходящее на экране. Ясмин пару раз взглянула на сцену по телевизору, на разборки такой нежной и прекрасной главной героини и не желающего, как это обычно бывает, губить ее жизнь, а в итоге — все же губящего главного героя. Забавно. Потому что в жизни все происходит совсем иначе, потому такие сериалы и смотрят: с реальностью они не имеют ничего общего.       — Может, посмотришь? — Зулейка вдруг поймала ее взгляд.       — Я уже не разберусь, что происходит, серия-то уже какая, — спокойно заметила Ясмин, вновь обращаясь к своему журналу.       Вдруг в гостиную вбежала Лейла, кинулась к окну с каким-то странным выражением лица, словно с испугом и радостью одновременно, бросилась в другой угол, выскочила из комнаты. Зулейка удивленно посмотрела ей вслед, глянула на Ясмин, оставшейся равнодушной к происходящему с прислугой, и побежала сама за Лейлой, приговаривая всякие приличные ругательства.       Девушка подняла взгляд вновь на светлый экран, где красивая, но плачущая девушка стряхивала с себя руки мужчины, пыталась отстраниться от него, желающего ее обнять со скорбным выражением лица.       — Я хочу проститься друзьями, — басил бородатый бразилец.       — Я не хочу быть вам другом! Я вас люблю! Что же вы делаете?.. — плакала девушка, пряча лицо в ладонях.       — Я загублю твою жизнь. Прошу, нам надо расстаться…       «Все равно потом, на серии этак пятьсот двенадцатой, будут вместе», — с безразличием подумала Ясмин. В жизни так не бывает. Опять разрыв с реальностью. Еще одна причина, почему эти сериалы любят смотреть: все будет хорошо, все помирятся, поженятся, обзаведутся пятью детьми и умрут в девяносто лет в один и тот же день…       Ясмин вдруг ухмыльнулась, что было первой яркой эмоцией с того срыва: «Неужели я обижена на счастье?» Этого можно было ожидать. Оно почему-то обходит ее стороной, девушка страдает абсолютно так же, как персонажи таких сериалов, но они почему-то обретают счастье, а она будто только глубже погружается в этот беспросветный мрак, забирающий ее положительные эмоции. Значит, есть то, из-за чего Ясмин может обижаться на счастье.       Оно, изредка, почти невесомо касаясь, почему-то ее игнорирует.              — Господина нет, вернется только в семь, — вмешался в сериальную жизнь и в мысли девушки, наконец-то обретающие четкие границы, голос Зулейки. Герои замолчали, словно прислушиваясь к женщине, хотя на самом деле наступила любимая пауза с зумом на лица персонажей. — Простите, он отбыл рано утром…       Ясмин почти страдальчески вздохнула, поднялась с места: гость все-таки пройдет, сядет в гостиной, чтобы подождать Кадира, наверняка захочет поговорить с девушкой, которая на это совершенно не настроена; журнал оставила, так и найдя в нем ничего, что могло бы вызвать в ней интерес, приподняв полы своего платья, пошла к лестнице.       — Господин! — голос Зулейки быстро прибавлял в громкости: женщина, похоже, бежала в гостиную и, видимо, бежала за гостем. — Вам бы…       — Я сам разберусь, что мне делать.              Остановилась. Пустая голова с пугающей скоростью наполнялась какими-то невнятными, не имеющими форму мыслями, их потоки напоминали опасных размеров водовороты, в которых гибнут люди, которые словно уносят в самую бездну, где нет ни света, ни кислорода, ничего живого. Пустое сердце с такой скоростью наполнялось плотной водой, что уже било через край, рвало хрупкий орган, заставляло биться его слишком быстро, тяжело, с болью; вместе с кровью бежали мощные душные потоки, отчего холодели конечности и начинало пульсировать в висках.       Стоит. Хотя кажется, что откроет рот — польется наполнившая ее ледяная вода, разрывающая ее тело и ее душу, не может сдвинуться, уйти прочь, убежать в свою комнату, только стоит, сжимает плотную ткань своего платья трясущимися руками.              Судорожный вдох. Как бы плохо тебе ни было, показывать этого нельзя. Только дашь волю эмоциям — прежняя боль захлестнет тебя с большей силой; когда подавляешь свои чувства, может, муки затягиваются, но не обретают такую мощь, какая была бы при открытом выражении своих эмоций.       Ты обиженная отцом девушка, расстроенная, что ночью ее так быстро нашли, недовольная тем, что посмела расплакаться, показать свою слабость. Ты зла на отца, а на него тебе плевать. Этой ночью он произнес лишь несколько слов, да, может, несколько злее обычного, а все же подобающе тому, как он к тебе относится. Как-то по-особенному реагировать на него ты просто не можешь. Это все еще для тебя пустое место, присосавшаяся к твоему дому пиявка, как ты любила говорить лет до пятнадцати, постоянный гость, которому ты можешь сказать лишь какую-нибудь гадость, чего от тебя, собственно, и ждут.              Обернулась. Все же обернулась, не смогла пройти мимо, как того очень хотела, о чем молила свое непослушное тело. Обернулась, посмотрела на вытянутую фигуру, облаченную как всегда во все черное, вставшую посередине гостиной, недовольно скрестившую руки на груди, презрительно скривившую губы на речи Зулейки, что пыталась внушить, как нескоро приедет Кадир.       — Мне. Плевать, — раздраженно процедил он, глядя не на женщину, но в окно, прикрытое полупрозрачным тюлем, на внутренний двор дома. — Он говорил, чтобы я приехал. Я приехал. Это, — он наконец посмотрел на Зулейку, но так, словно на грязь на подошве своих дорогих туфлей, — не ваше дело.              Где ты настоящий, Зейн? Не уважающий никого и ничего, подчиняющийся лишь собственным принципам и ничему больше, презрительный, раздражительный, скрытный, явный мизантроп, не собирающийся держать в себе гнев, если знает, что, вылив из себя на человека все дерьмо, тот не сможет причинить ему вреда? Вежливый, в меру сдержанный, умеющий поддержать любую беседу, умеющий управлять своими эмоциями, подчиняющий себе их, когда надо, расчетливый, знающий, когда нужно улыбнуться, когда — разозлиться, когда — состроить грустную моську, когда — испуганно округлить глаза; единственный актер в этом театре, меняющий маски за считанные секунды, выступающий перед жадной толпой, верящей каждому твоему слову? Нежный, страстный, не боящийся говорить о своих чувствах, любящий объятья и поцелуи, нуждающийся в чьем-то тепле, уставший от одиночества, на которое обрек сам себя, тянущийся к любви и ласке, к человеческому теплу, которое невозможно ничем заменить, разочаровавшийся в деньгах, что не смогут тебе дать то, чего так мало в твоем окружении — искренности? Какой ты настоящий?       Существуешь ли ты настоящий? Актер, меняющий свои маски, существуешь ли ты?       Есть ли что-то под твоими масками? Что это?                     Зейн взглянул мельком в сторону Ясмин, кивнул в знак приветствия, хоть было видно, что этот жест — лишь привычка, выражение вежливости. Девушка тоже кивнула, чего он, скорей всего, не видел, вдруг отпустила край платья, который так яростно сжимала, подошла чуть ближе, отнюдь не робко и нерешительно. Зулейка с испугом воззрилась на нее, видимо, думая, что Ясмин сможет что-нибудь выкинуть, разозлить Зейна еще больше, может, и специально, выведет на ссору, потому что сама находится не в лучшем состоянии.       Мужчина заметил движение Ясмин и вновь взглянул на нее, только теперь в глаза, внимательно, серьезно, а все же с прежним холодом, с прежним пренебрежением: за длившийся пару часов сон Зейн, видимо, так и не простил девушку, хотя он не имел права обижаться на нее. Не зная всей правды, он не мог всерьез считать ее виноватой в сорванном «вечере». А считал.              — Господин Зейн, — тихо, решительно произнесла Ясмин, не отрывая взгляда от его лица.       Где ты настоящий, Зейн?