Пожинание

      — Господин Зейн.       Мужчина вопросительно выгнул бровь, умудряясь показывать абсолютную незаинтересованность в том, что скажет Ясмин. Актер, тебе ведь не все равно. Ты же до сих пор злишься на нее, ты не можешь безразлично относиться к ее словам, хотя бы раздражение ты обязан испытывать.       Девушка мельком глянула на Зулейку, всю побледневшую от страха и напряжения (а может, и гнева: Зейна она не особо жалует, особенно — когда девушке плохо), еле слышно выдохнула, словно выбрасывая из головы весь мрак из невнятных мыслей, мешающих ей, произнесла:       — Мне жаль, что из-за меня моему отцу пришлось вас разбудить. Я не думала, что в случае опасности он начнет поднимать всех своих друзей.              В лице Ясмин никак не изменилась, хотя начинала пульсировать навязчивая мысль, что она хотела сказать совсем другое. Этот несоответствие между тем, что происходило в ее голове, и тем, что делала и говорила девушка, рождало белую плотную пелену, смутно похожую на паутину какого-то огромного ядовитого паука, в которой путались мысли, казалось бы, только-только начавшие обретать форму, в которой таились чувства, не позволяя ни ощутить их в полной мере, ни, тем более, понять их.       Причина у того известна — невозможность уместить в одном человеке такие разные личности.              Зейн передернул плечами, отворачиваясь:       — Я сам не думал. Но я не спал, на… — раздраженно ухмыльнулся, — на мое счастье.       — Все равно, отец вас дернул… Мне жаль, — повторила, не в силах произнести «извините».       Наверное, мысль о том, что все же никакой вины в версии Зейна на ней нет, была к разуму ближе всего, почти дотягивалась, так и не смея выпутаться из этой страшной паутины.       — Полагаю, после этого вы не будете сбегать по ночам, — флегматично проговорил мужчина, так и не смотря на Ясмин.       Девушка, вызвав испуганное оханье у Зулейки, лишь пожала плечами, зная, что Зейн увидит краем глаза это движение. Мужчина почти тут же вновь обернулся к ней, взглянул в глаза в презрительном прищуре.       Злоба застилает ему взор. Он бы смог увидеть нечто знакомое в этих зеленых глазах, смотрящих с отчаянием, с немой мольбой о чем-то. Смог бы, но он не видел, потому что, Ясмин понимала, незнакомка в рыжем и молодая Аль-Азиз для него были настолько же далеки друг от друга, как небо и земля, как Рай и Ад, как чувственный незнакомец и сам Зейн.       Нет, все же мужчине несколько проще: ему не приходится видеть в одном человеке несколько абсолютно непохожих друг на друга личностей.              — Серьезно? — произнес Зейн, не обратив внимание на Зулейку, нерешительно коснувшуюся его рукава. — И когда следующий побег? Сегодня ночью?       Теряет самообладание. Маска медленно спадает. Неужели Ясмин, запутавшаяся в самой себе, уже не понимающая, что делает и о чем думает, неосознанно и добивается этого?       — Могу и сейчас, — произнесла спокойно, без единой эмоции в голосе.       — Ясмин! — не выдержала Зулейка, отталкивая плечом мужчину, возмущенного, уже открывшего было рот, чтобы что-то сказать, встала между ними. — Это уже не смешно, милая! Что с тобой такое?!       Зейн фыркнул, взглянув на макушку расстроенной женщины с долей презрения и недовольства: ему не понравилось, что в их разговор встряли «со своими никому не нужными замечаниями», отстранился с видом, выражающим абсолютное безразличие к прерыванию их диалога.       — Я шучу, — Ясмин пожала плечами, не отрывая внимательного взгляда от лица мужчины. — Я же на домашнем аресте.       — Когда это тебе мешало!       Зейн отошел и буквально упал на диван, выкинув руки в стороны, но не остался в таком положении, а забросил ноги на пуфик, чтобы не запачкать светлый диван. Пытается показать, что он не напряжен, абсолютно расслаблен, для правдоподобности прикрыл глаза, хоть пышные ресницы продолжали еле заметно дрожать. Ясмин почти как завороженная смотрела на мужчину, молчала, вполуха слушая сетования Зулейки, льющиеся из женщины бесконечным потоком, рассматривала тело, скрытое под черной рубашкой, длинные худые ноги, лицо, сейчас выглядящее удивительно изнеможенно, словно Зейн пахал в шахте трое суток.       И девушка не любовалась, как бы не так; хоть и трепетало сердце, когда взгляд скользил по привлекательным чертам лица, глаза видели не красивую оболочку. На диване лежал комок чего-то темного, непонятного, запутанного, с еле видными вкраплениями света, которые мрак норовил поглотить, искреннего вместе с ненастоящим, отсутствие какой-либо определенности, конкретики, злоба прежде всего на себя, а там — и на Ясмин, и на Зулейку, и на Кадира, злоба на этот мир, вынудивший его натянуть маску и никогда ее не снимать, чтобы не сломать самого себя от страшной правды, что втолкала в глубь души эта маска. Даже страшно оттого, как хорошо Ясмин понимает его, видит каждую черту его души. Страшно, что, может быть, она единственный человек во всем этом ужасном мире, кто по-настоящему знает Зейна, далеко до того и Кадиру, и всем его друзьям. Он открыл свою душу только тогда, когда его лицо было спрятано под платком, чтобы никто, ни единая душа не узнала, каков настоящий Зейн. Мир не имеет право видеть его настоящего, он обманул доверие мужчины и заставил его закрыться.       Исчезла душа, коснувшаяся его. Где-то по Сеферу сейчас ходит девушка, помнящая красивые янтарные глаза, ощущающая до сих пор на своих губах его нежный поцелуй, знает о нем гораздо больше, чем те, кому известно его имя, его профессия, образование. Может быть, она тут, совсем рядом, смотрит на него стеклянными глазами, видит его насквозь, но молчит.       Его убьет, что именно этот человек знает его лучше остальных.                                   — …Поэтому я тогда ничего ему не сказала, даже не намекнула, что… тогда, с ним, была я.       Ясмин насилу оторвала взгляд от своих еле заметно дрожащих рук, посмотрела наконец в темные глаза, так внимательно глядящие на нее, будто в самую душу, что становилось даже неловко. Рассказ дался ей с огромным трудом, пару раз даже захотелось заплакать, но девушка сдержалась: эмоции отвлекли бы их обоих, а она должна, обязана объяснить все ему, уже несколько часов находящемуся на грани отчаяния.       Джек еле слышно вздохнул, отвернулся, взглядывая на алхимические символы, а на самом деле — сквозь, внутрь будто самого себя: что ты сам чувствуешь, что думаешь по этому поводу? Ясмин это понимала, потому терпеливо ждала его слова, с отчаянием вглядываясь в безумно красивые черты лица.       Он такой очаровательный, такой хороший, такой прекрасный, умный и заботливый. С ним чувствуешь себя очень спокойно, хорошо, уютно, и не только из-за того, что знакома с ним с детства, нет, он сам по себе такой уютный человек; его хочется обнять, погладить по голове, потрепать, как маленького котенка, приласкать. Он такой милый, такой замечательный, что Ясмин даже стыдно, что ее проклятое сердце предпочитает этому солнышку его.       — Ты не скажешь, кто это был? — вдруг негромко спросил Джек, одергивая пиджак, вновь взглядывая девушке в глаза. — Я его знаю?       — Я не могу сказать этого, прости, — прошептала Ясмин, отворачиваясь, словно взгляд его внимательных глаза мог вытянуть из нее имя этой души.       — Хорошо, я понимаю, — кажется, парень приулыбнулся. — И все четыре года ты… думала о нем?       — В том-то и дело, что нет… Мне казалось, я его забыла. Где-то полгода мне было с ним тяжело находиться даже в одном доме, я избегала его, а если и получалось с ним пересекаться, то получала порцию грубостей. То есть… нет, он не обзывал меня, не грубил, ругательства даже самого приличного ни разу не сказал. Но он мог не здороваться со мной, не говорил спасибо, когда распоряжалась принести ему… — Ясмин споткнулась, чуть не произнеся слово «кофе», исправилась, боясь, что из-за этого Джек начнет подозревать кого надо: — чай, перестал со мной говорить, хотя раньше был не против. Да, я ему не особо нравилась прежде, но почему бы не поговорить о погоде, о настроении, о моих успехах в учебе? А тогда он просто замолчал. И подобное продолжалось полгода, пока однажды он вдруг не поздоровался со мной и не улыбнулся. Тогда и у меня с души словно груз спал… У него настроение просто хорошее было, но это позволило наконец разбить между нами лед и вернуть наши нейтральные отношения. Потом я снова начала забавляться с него, он слабо бесился с этого… То есть, я хочу сказать, все вернулось на прежние места, словно и не было ничего такого.       Джек отпихнул носком ботинка попавшийся под ноги обломок, каких было очень много в этих развалинах, с громким вздохом нервно завел падающие на лоб волосы назад. Было видно, вся эта информация причиняла ему некоторую боль, но не ту, что бывает, когда слышишь от любимого человека восторженные возгласы о другом; это была боль за Ясмин, попавшую в действительно неприятную ситуацию. Девушке было бы проще, если бы Джек ее ревновал, а не переживал за нее: она невольно чувствует себя не заслуживающей его тварью.       — Насколько я знаю, — наконец произнес парень, — сейчас Маскарад Цветов не проводят.       Ясмин поморщилась:       — Отец запретил его тогда же.       — Как? — то ли удивленно, то ли расстроенно воскликнул Джек. — Все-таки выяснилось, что ты сбегала именно на него?       — Нет. Отец посчитал, что так у меня будет меньше соблазна сбегать по ночам, — девушка печально вздохнула. — Я пыталась убедить, что никогда в жизнь не пойду туда, а он… начал выказывать подозрения: почему это я вдруг забочусь о судьбе мероприятия, на котором никогда не была и которое вообще, по легенде, также считаю плохим. Я бы и не пошла на него больше, — добавила Ясмин.       — Понимаю, — негромко протянул Джек. — Понимаю…       Вдруг он взял холодные руки девушки в свои, горячие, несильно сжал, пытаясь вложить в этот жест все чувство, что есть в нем, тепло улыбнувшись, как всегда обворожительно, чарующе, произнес:       — Мы можем попробовать справиться с этим, Ясмин. Эта привязанность причиняет тебе боль, и… как я могу судить… — он слегка покраснел, — ты так же неравнодушна ко мне, как… как я к тебе. И это, видимо, нечто большее, чем просто дружеские чувства, да?       Ясмин, стушевавшись, неуверенно кивнула, стыдясь смотреть в глаза такому искреннему Джеку. Тот все же приободрился от ее ответа:       — Вот. Так что мы можем попробовать… вместе… Если ты захочешь, конечно.       — Я хочу, — вздохнула девушка, сжимая его теплые пальцы в ответ. — Ты тоже, правда, мне… небезразличен…       Как же тяжело говорить о своих чувствах! Как это неловко, стыдно, словно делаешь что-то неправильное, незаконное, совершаешь какой-то грех. Несчастное сердце рвется заявить о том, что наполняет его, в то же время и стыдится, бьется быстрее и больнее, не понимая, что ему делать. Ведь так и должно быть?       Джек засиял, как ребенок, от таких простых слов, широко улыбнулся, не сдерживая в себе счастье; он нехотя отпустил пальцы Ясмин и развел руки в стороны, как бы спрашивая разрешение у девушки на то, чтобы обнять ее. И она, также почти счастливо улыбнувшись, приблизилась к нему, припала щекой к широкой горячей груди, за которой беспокойно билось влюбленное в девушку сердце, нежно обхватила шею, позволяя осторожно обнять ее за талию, мягко притянуть к себе, желая подарить ей столько тепла, чтобы в ее сердце не осталось ни капли печали. Девушка блаженно закрыла глаза, ощущая некоторый покой, наверное, недолговечный, а все же такой желанный, такой необходимый.       Может быть, у них все получится? Она сможет отпустить Зейна, к которому до сих пор непонятно что испытывает, к которому даже спустя четыре года ее чувства не получили никакого, хотя бы невнятного названия. А с Джеком получится забыть его. Джек ведь такой хороший, добрый, заботливый, буквально парень-мечта, идеал, которых девушки, скорей всего, ищут долгие годы, а он сам нашел Ясмин, сам пришел к ней, влюбился в нее, зная о ее привязанности к другому мужчине, готов быть с ней, готов быть какое-то время просто заменой, чтобы потом обрести с ней полноценное счастье, которого они оба так заслуживают…                            — Прошу, не подумайте лишнего, считайте это подарком на свадьбу.       …Но из головы вылетело абсолютно все, весь разговор с Джеком от начала до самого конца, когда он вынул из кармана брюк небольшую красивую коробочку, изящным движением распахнув ее, аккуратно вытащил роскошный серебряный браслет с поблескивающими при ярком свете люстры отеля изумрудами.       — Зейн, у меня нет слов!..       Ясмин завороженно рассматривала столь дорогой «сюрприз». «Считайте подарком на свадьбу». Что же это тогда на самом деле? Благодарность за кофе? Какой вздор. Если только отчасти. А другая часть — это… это извинение за тот холод, гнев, которому девушка подвергалась зря… Нет, тоже бред. Что же это? Что же это такое?       Что ты такое?       — Благодарю вас, но мне так неудобно… — девушка чувствовала, как коварно выкачивают воздух из ее легких. — Это слишком дорогой подарок.       Зейн приулыбнулся:       — Поверьте, для меня это пустяки. Прошу, примерьте, хочу посмотреть, угадал ли с размером. У вас… — его взгляд опустился на руки Ясмин, — очень тонкие запястья.       Что-то знакомое, до боли знакомое, всколыхнувшее несчастное сердце девушки сверкнуло в его темных глазах, какой-то проблеск, как иногда показывается одинокий лучик солнца, символ умирающей всегда последней надежды, сквозь плотную тучу. Просвет, словно… словно… вспомнил что-то давно забытое.       Впрочем, мужчина тут же нахмурился, передавая украшение ошарашенной Ясмин, немного отстранился, что часто делал, когда вынужденно приближался к девушке на расстояние вытянутой руки. Ясмин приложила браслет к руке и свела края украшения, дабы застегнуть его…       Но что-то взметнулось в ней опасным пламенем, что-то заставило ее отпустить застежку, при этом чуть не уронив браслет; в голове кто-то кричал самыми ужасными матами, ругался, проклинал Ясмин на всех языках, которые она знала, пока тело усиленно делало вид, что не может справиться с такой сложной застежкой.       Зейн приподнял одну бровь, произнес негромко:       — Позвольте помочь вам?       — Буду признательна…              Сама виновата. Тут уж точно сама виновата. Застегнула бы спокойно браслет, поблагодарила бы еще раз и ушла. Сама создала это, заставила его подойти к тебе на непозволительно короткое расстояние, коснуться твоего запястья, заставила вновь нахмуриться, когда большой палец ненавязчиво касался мягкой кожи, невольно скользил дальше, по венам, будто бы что-то проверяя; заставила себя задохнуться от этого головокружительного аромата, по которому, на самом деле, так скучала, сама привела к тому, что захотелось блаженно закрыть глаза, улыбнуться, чувствуя осторожные прикосновения к запястью, так напоминающие о том прекрасном танце, об ощущении сильных рук на твоей талии, горячего тела, еле прикрытого кафтаном, о жарких вздохах, о восхищении в темных глазах и шепоте, от которого по телу бежали мурашки: «Вы прекрасны». Ты и только ты пробудила в себе к нему те чувства, с болезненным стоном кое-как заснувшие четыре года назад, что тогда ты ошибочно приняла за их смерть; и вновь ты задыхаешься, вновь твое сердце бешено стучит в груди, рвется к нему, такому близкому, но такому далекому, вновь, вновь, вновь все это происходит с тобой, вновь ты рада этому, вновь эти чувства глушат ту огромную боль, что возникла, когда разбередили старую рану, вновь они сеют в твоем теле тепло, мнимое тепло, заставляют чувствовать тебя счастливой, словно он не браслет надевает, а обручальное кольцо.              Глупая влюбленная девочка.       Не нужен тебе Джек.              Тебе нужен только этот мужчина.       И сколько еще всего произойдет, прежде чем ты это поймешь.                            Потому как Ясмин расстроилась, когда не увидела ни капли радости в нем, встретившем ее в бутике после всего случившегося на площади. Не пожелала признаться хотя бы самой себе, что больно не видеть счастья от того, что ты жива, в том, кто тебе, оказывается, так дорог. Разнервничалась, раскричалась, вывела и его на гнев, на грубые слова о том, что она еще попросит у него о помощи, на эту злобу, которую в нем накопила сама маска. Да, маска, именно она.       Позволила ему везти ее домой в полнейшем молчании.       Как странно, по-настоящему глупо было подумать, что тогда, в отеле, между ними треснул вечный лед, что, похоже, она еще сумеет протянуть к нему руку, вновь дотронуться его души, что он позволит ей это. Ничего не было этого, все то же пренебрежение, холод, насмешка, злость, нет в нем к ней и капли того чувства, коим наградил ее тогда, четыре года назад, на Маскараде Цветов. Глупость, Ясмин просто-напросто было приятно думать, что он сможет вспомнить поселенное тогда девушкой в его сердце, что она сможет добраться до его души. Сама все это придумала, сама и поверила.       А как же Джек?..       Джек нравится тебе. Это правда, ты рада быть с ним, обниматься, болтать ни о чем, любишь смотреть в завораживающие черные глаза, в которых столько искренности, нежности, ласки, доброты, любишь касаться его теплых рук, его лица, его плеч, ты счастлива, когда он улыбается тебе, когда говорит что-то нежное, хорошее. И ты сможешь остаться с Джеком. Ты сможешь полюбить Джека. Однажды ты сможешь его поцеловать, сказать, как же ты рада, что он у тебя есть, как сильно ты его любишь. Ты сможешь.       Главное — верить в это.                            — Госпожа Ясмин, звонил господин Зейн.       …Или не придумала. Несчастная, не можешь определиться. Ты потеряла связь с его душой и уже понимаешь его не так уж и хорошо, разучилась видеть за его напускным раздражением небезразличие, волнение, потому так остро реагируешь на любые проявления того, заливаешься краской, пытаешься показать Лейле, как же тебе все равно, что звонил этот до ужаса странный мужчина и справлялся о твоем самочувствии, и это приводит к еще большей неловкости и глупой улыбке, которую служанка навряд ли проигнорировала.       «Украла у нее мужчину», — подумала Ясмин, когда Лейла со скорбным выражением лица вышла из комнаты, и тут же залилась смехом, чувствуя, как сильно жжет в щеках. Да как только ты смеешь такое думать? Украла? Какой же вздор. Он, в лучшем случае, ничего к тебе не испытывает, а ту незнакомку напрочь забыл: прошло четыре года, что же, ему каждую девушку в его жизни помнить? Глупость. Рано считать краденым то, чего ты почти что даже не касалась.       К тому же, не думаешь ли ты, что в твоем шкафу трофеев достаточно места для двух мужчин? Джек, помнишь? Ты рыдала в его объятьях несколько часов назад, была безумно рада, что он оказался рядом, была счастлива быть с ним, чувствовать тепло его тела, его нежность и ласку. А сейчас думаешь о том, что он волнуется о тебе.       Пожалей Джека. Либо себя, либо Джека. Двоим вам из этого мрака не выбраться.                            Сложно. Сложно, глядя в эти чарующие темные глаза, отречься от него, этого маленького, хорошенького котенка, полного любви к тебе, к одной тебе.       Небо было чистое-чистое, усеянное мигающими в каком-то своем ритме светлыми звездами. Безмятежный взгляд сине-белых глаз, брошенный на этих двоих, сидящих на горячем, не успевшем остыть песке, отрешенный и безразличный. Четыре года назад оно посмело издеваться над Ясмин в открытую, сейчас — молчит, всем своим видом показывая, что довольно происходящим, что все так, как и должно быть. Странно, даже забавно: когда девушке, действительно запутавшейся в происходящем, в себе, нужна хоть какая-то реакция от Небес, те сохраняют молчание.       Джек, оторвав взгляд от звездного неба, завораживающего своей красотой, вдруг, придвинувшись, нерешительно поцеловал Ясмин в щеку, заставив девушку тут же зардеться от такой непошлой ласки, сразу после этого прошептал волнующимся голосом:       — Если я когда-нибудь испугаю тебя или расстрою, сразу кажи об этом, ладно? Не позволяй мне… Не хочу быть козлом.       А в итоге козел — она.       — Ты не такой… — негромко проговорила Ясмин, пряча лицо в волосах. Так волнуется из-за поцелуя в щеку, всего лишь в щеку. Он совсем другой. Он не спрашивал разрешения…       Нет. Перестань. Даже в такой момент думаешь не о Джеке.       — Я борюсь с тщеславием и гордостью, со своей эмоциональностью и желанием сделать все идеально, — серьезно продолжал Джек. — Но знаю, что рядом с тобой я могу быть другим, оставаться на светлой стороне.       Он всегда был на светлой стороне.       Это только Ясмин тонет во мраке.                            — Мы сидим раздельно?       Ясмин, выкрутившись, спустив солнцезащитные очки на кончик носа, удивленно посмотрела на Джека, расположившегося на месте прямо позади ее, рядом с Синди, тоже недоумевающей по поводу их расположения в самолете. Парень скорбно вздохнул, пожав плечами, сам сильно жалея, что им, похоже, придется лететь не вместе. Ясмин бегло глянула на место возле себя, снова повернулась к Джеку:       — Когда сюда сядут, мы попросим, чтобы вы поменялись местами. Человек должен же понять…       Джек, нахмурившись, кивнул, припав к спинке сидения и нервно сжав ручки, будто бы и не веря в успешное выполнение этого плана. Ясмин, все же несколько расстроенная, запрокинула голову, тяжело вздохнула. Кто занимался вообще бронированием мест? Какой идиот додумался купить два места и одно перед ними?..              — Господин Зейн?..       Мужчина устало свалился в кресло рядом с местом Ясмин, поморщился, словно от какой-то боли, и уже с легкой улыбкой повернулся к девушке, отчего-то задержавшей дыхание:       — И вам доброго вечера.                     Джек молчал. Конечно, он молчал, ни слова не сказал Ясмин насчет ее блестящего плана поговорить с ее соседом, чтобы тот поменялся с парнем местами. Он подумал, что Зейн — мужик упертый и злонравный, не захочет без препирательств уступить, а Ясмин его не особо жалует, потому и слова лишнего говорить ему не хочет. Синди однажды было открыла рот, чтобы, видимо, попросить поменяться с Джеком местами, протянув руку к спинке сидения мужчины, но парень ее перехватил, плавно опустил, проникновенно заглядывая в глаза девушки.       Молчал и потом, когда они разговорились, когда на лицах обоих блеснули неприятно кольнувшие его сердце улыбки, когда Зейн ухмыльнулся, внимательно глядя в глаза Ясмин, вновь опустившей свои черные очки на нос, когда девушка с улыбкой слушала пылкие обвинения ее в инфантильности, в том, что она кривляется, следит за мужчиной. Когда немногим позже она заснула, ее голова плавно опустилась на его плечо, что вызвало у Зейна слишком громкий выдох, непозволительно для него громкий, когда мужчина минуты две смотрел на темную макушку с такой странной эмоцией, когда чуть ли не с трепетом приподнял безвольно упавшую ему на колено руку Ясмин, аккуратно положил на подлокотник, то почти что улыбаясь, то хмурясь. Когда через полчаса Зейн сам заснул, склонив свою тяжелую голову к ее, его плечи опустились, расслабились, что девушка чуть ли не скатилась на его грудь. Когда они образовали собой милый комок, так «переплелись», что сзади напоминали всем известный символ Инь-Ян.       А Джек молчал. На его лице невозможно было прочитать ни единой эмоции, хотя, кто узнал бы, что происходит в его громко, но медленно бьющемся сердце, ужаснулся бы. Месиво из противоречивых чувств, из любви и ненависти, злости и облегчения, отчаяния и радости; все это закручивалось в водоворот, с болью ударяя по стенкам сердца, стремясь выйти наружу, затопить весь салон самолета, чтобы одновременно и убить, и спасти.       Потому что сошлись пазлы.       Потому что с Ясмин на Маскараде Цветов был Зейн.       И тут не нужно логическое мышление, сердце словно почувствовало, к кому на самом деле тянется его любовь. И, конечно, эти взгляды, улыбки, это неожиданное ее чувство спокойствия рядом с ним, странным, грубым, порой пугающим.       Все просто. Ясмин просто хорошо его знает.              Теперь Джек очень хорошо видел то, как сильно Ясмин пытается его полюбить, именно пытается, потому что сердце занято другим. Он звонил ей ночью, но линия почему-то была занята… Он хотел поговорить с ней утром, в день переезда в Рио-де-Жанейро, но мужчина пришел довольно рано.       — Черт, совсем забыл, что Зейн обещал скоро быть, — вздохнул Джек. — Но он оказался человеком, который приходит раньше назначенного времени.       — Видимо, не захотел оставлять нас наедине, — хихикнула Ясмин.       Парень улыбнулся, хотя сердце рвало на куски: наверное, девушка даже не понимала, насколько близко подобралась к правде. Скорей всего, думает, что Зейн ничего — ни положительного, ни отрицательного — не чувствует к ней, наивно полагает, что ничего не изменилось за эти четыре года в его поведении, нет, за этот месяц.       А Джек все видит. Видит его взгляды, слышит в его голосе, когда мужчина обращается к Ясмин, отчаянно подавляемую нежность, замечает, как иногда Зейну хочется коснуться ее руки и ее лица, как он задерживает на ней взгляд, как улыбается, слушая ее смех, когда вроде бы должен злиться; понимает, как сам Зейн этого не осознает, даже представить не может, что совершается в его сердце.       «Может быть, они смогут обрести вместе счастье?» — подумал с улыбкой Джек, смотря на них, о чем-то разговаривающих, прикусывая губу от рвущей сердце боли.              Удивительно, парень не злился ни на Зейна, ни на Ясмин. Да, он прислушался к себе, к своей боли, ногтями царапающей его несчастное сердце, прислушался к своим чувствам, но не нашел и крупицы гнева, обращенного на мужчину, якобы мешающего их счастью, не ощутил ревности, этого яда, отравляющего его организм, не обнаружилось и чувства, словно его предали. Как ни странно, только облегчение — Джек наконец понял, кто же был тогда с Ясмин, — даже некоторая радость за девушку, потому как ее душа ловит, все же ловит все эти сигналы на языке тела от Зейна, ловит, как он становится мягче, добрее, нежнее, словно расцветает, когда на него светит солнце — Ясмин; радость за них обоих, так долго сражавшихся друг с другом и проигравших своим чувствам, добровольно им подчинившихся.       Да, ему было ужасно больно. А при этом — ужасно хорошо.                            — Ясмин. Я хочу с тобой поговорить.       Девушка удивленно посмотрела в глаза Джеку, нежно коснувшемуся ее руки, насилу оторвав взгляд от быстро катающихся по парку скейтбордистов, поправила лиловую шаль на плечах, постоянно скатывающуюся на локти. Парень зачесал волосы назад, что тут же вновь упали на лоб — нервное движение, не больше, — еле слышно вздохнул, словно собираясь с мыслями, улыбнулся:       — Знаешь, все стало… проясняться. Ты не говорила мне, кто был с тобой на маскараде. Я сам понял.       Ясмин замерла, невольно задержав дыхание, неотрывно глядя в стеклянные глаза парня, за которыми скрылось все, что, должно быть, переполняет его сердце. Джек улыбнулся еще шире, словно от такой реакции на его слова, усмехнулся, неловко взглянув на свои ноги:       — Это ведь Зейн, не так ли?       Девушка громко выдохнула, с потрохами выдавая себя, попробовала было отрицательно замотать головой, словно парень может увидеть это движение, но что-то внутри нее не позволило и в этот раз скрыть правду: промолчала.       — Зейн, — кивнул Джек, не поворачиваясь к Ясмин. — Ты… так смотришь на него…       Она смущенно отвела взгляд вновь на скейтбордистов, что-то постоянно кричащих друг другу, по вредной привычке от волнения начала комкать шаль, опять упавшую с плеч, прикусив губу, но продолжая молчать в ожидании дальнейшего слова Джека.       Вот как. Он гораздо внимательнее, чем Ясмин могла себе представить. «Конечно, микробиолог, видит мелочи», — с невеселым смешком подумала девушка, чувствуя, как сердце тяжелеет, словно свинцом наливается.       — Но у меня есть и хорошие новости. — хмыкнул Джек. — Зейн смотрит на тебя абсолютно так же.              Затаила дыхание. Невольно, случайно, даже больше — отчаянно желая дышать, дышать, судорожно глотать воздух, потому как в легких кислород за считанные мгновения просто растворялся. Наверное, неожиданный жар в груди, исходящий, похоже, даже не совсем от сердца, испепелял остатки воздуха, сея в прозрачных сосудах душный вакуум, безразличный к тому, как сильно, громко, больно бьется совсем рядом сердце.       Как страшно оказалось услышать об этом. Одно дело — подозревать, сомневаться, тоже видеть, но отчаянно убеждать себя, что это только показалось, что это лишь твое воспаленное влюбленностью сознание видит чувства там, где их просто не может быть. Другое — когда тебе об этом говорит посторонний человек, не знающий ни твоих чувств к другому, ни его к тебе, говорит о взгляде, что не умеет обманывать.              — Поэтому… — Джек судорожно вдохнул полной грудью, закрывая глаза, но продолжая улыбаться. — Я решил, что нам не стоит больше пытаться… ну, построить что-то.       — Джек… -пробормотала Ясмин, взглядывая на него в отвратительной смеси отчаянии и радости.       — Я думаю, нет, я уверен, что у вас получится. Зейн не похож на сильно влюбчивого человека. Я думаю, его чувство будет только крепнуть. — Парень наконец открыл глаза, посмотрел на девушку. — Тебе… Вам стоит попробовать.       — А… ты? — тихо произнесла Ясмин, чувствуя, как печаль в этих прекрасных глазах словно бьет по сердцу.       Джек постарался как можно более беззаботно усмехнуться:       — А что я? Я рад быть тебе другом и видеть тебя счастливой, — тут же нахмурился. — Ты не можешь винить себя, слышишь? Я уже вижу, как ты хочешь начать извиняться. В конце концов, мы никогда не были в официальных отношениях, не было уговора, что будем любить друг друга. Ты почувствовала что-то ко мне — вполне возможно, это обусловлено тем, что ты очень долго считала меня погибшим, а я оказался жив, — ты была счастлива, случайно приняла это за нечто большее. Это нормально, поверь. Я не в обиде ни на тебя, ни на него. Я правда рад, что между вами что-то о-о-очень неспешно, а все же завязывается.       Девушка прикусила губу, чувствуя неприятное жжение в груди, словно горячий пресс давил на нее изнутри, в животе, где что-то завязывалось в один тугой тяжелый узел, тянуло тело к земле. Джек такой хороший, такой славный, такой замечательный, понимающий… Видно, насколько чисты его чувства к Ясмин, так любит не человек, не парень — ангел, прощающий все грехи, не замечающий их, улыбающийся всегда тепло, ласково. И он готов отречься от своей любви к ней, девушке, готов любить друга, человека, готов испытывать боль некоторое время, пока еще в нем будут жить прежние чувства, когда девушка будет пытаться понравиться Зейну, когда тот будет более открыто оказывать ей знаки внимания: если это сделает Ясмин счастливой, Джек готов все стерпеть. И как бы плохо он о себе ни думал, особенно после вскрывшейся информации о его отце и вирусе, Ясмин уверена, она с Зейном не стоит его, не заслуживает; в своих чувствах он выше них, он лучше, он светлее, несмотря на все невзгоды, с которыми столкнулся за всю свою жизнь.       — Спасибо тебе, Джек, — прошептала Ясмин, с горечью заглядывая в его глаза.       Парень вновь улыбнулся, взял ее руки в свои, слегка сжал:       — Тебе спасибо.       — За что? Я только и делаю, что…       — Тс-с, — он быстро приложил указательный палец к ее приоткрытым губам. — Не смей говорить что-то плохое о себе. Ясмин, сердцу не прикажешь. Дело ни в тебе, ни во мне, даже ни в Зейне. Просто так вышло, что он тебе понравился, что другие мужчины не могут тебя заинтересовать — это нормально. Понимаешь, тогда, в кабинете твоего отца, твои чувства к нему не вспыхнули вновь вот так резко. Я не напомнил тебе о нем, это все в тебе жило эти четыре года и продолжает жить. Твое сердце просто воспротивилось, потому что ты собиралась поцеловать не того. Это нормально, — повторил Джек, улыбаясь.       — Может быть, я бы хотела любить тебя… — почти одними губами произнесла Ясмин.       Парень вдруг коротко беззлобно рассмеялся, не желая поддерживать трагичность ситуации:       — Зачем, Ясмин? Не такой уж Зейн и плохой мужик. Да, злонравный, а кто без минусов? А я свищу громко.       Девушка тихо усмехнулась, сразу вспоминая, как много они с Каролиной ругаются по поводу этакого пения Джека.       — Ну вот, — парень улыбнулся шире, — ты уже улыбаешься. Я рад, что все так разрешилось. Теперь осталось схватить господина Зейна покрепче за кое-какое место, сжать и держать, чтобы не рыпался.       — Джек, — Ясмин постаралась сказать с укором, но вместо этого вышла смущенная улыбка.       — Я тебе даже помогу, — хмыкнул Джек. — Мы с ним же общаемся, я уже примерно представляю, что ему по душе.       — Общаетесь? — удивилась девушка.       — Да. Ну, я как бы главный в нашей экспедиции в Бразилию, а он должен оберегать тебя. Выясняет, что да как, куда собираемся, что будем делать. Благодаря мне он знает каждый наш шаг. Твой шаг.       — Шпион, — прищурилась Ясмин, изображая недовольство, однако в душе радуясь этому «оберегать тебя».              Больше они к этому не возвращались. Джек улыбался ей, смеялся, веселился, был всегда с ней рядом, во всем помогал и даже оберегал в случае малейшей опасности. К нему вскоре подключилась и Каролина, что проникнулась симпатией к Ясмин; нисколько не удивилась, узнав от этих двоих эту «трагичную историю любви двух баранов» (буквально ее слова), решительно взялась помогать девушке в делах любовных, вбросила кое-какую информацию, как привлечь мужчину, конечно, в красках описала, как надо целоваться, даже попробовала было что-то рассказать о ведении половой жизни, но Ясмин так смущалась, что все эти разговоры заканчивались заливистым смехом женщины.       Джек был рад. Он чувствовал счастье за Ясмин и Зейна, когда они все ближе общались; когда мужчина забирал ее на такси с лаборатории почти что каждый день; когда он в выходные подольше засиживался у донны Лукреции, усиленно делая вид, что его увлекает газета; когда Зейн, оставшись с Ясмин наедине, пригласил ее на показ, пообещав прислать ей в тот день лучшие платья, а потом — и позвал остальных; когда мужчина мрачно наблюдал за девушкой и Джеком, просто о чем-то болтающими; даже когда Ясмин общалась с Каролиной, успевшей к ней привязаться, что-то недовольное мелькало в его взгляде, что почти забавляло Джека. Он был рад, что они, пускай медленно, движутся вместе к своему счастью, да они уже были счастливы от того, что это происходит: по Ясмин это было особенно видно, а когда Зейн стал преображаться, чаще улыбаться и смеяться, даже заметно молодеть, стало понятно, что и его коснулось это чувство.       Джек был рад. Он знал, что его боль утихнет, рано или поздно. Утихнет.       Ведь время лечит. Должно лечить, по крайней мере.                     — …Солнышко, еще послушай меня внимательно, хорошо? Слушай: если что не понравится, — грозно вещала Каролина, — сразу говори, не терпи! Таких нужно дрессировать!       Ясмин ухмыльнулась, зажимая розовую раскладушку между ухом и плечом, неловко поправляя лямки одежды, любое положение которых вызывало в ней досаду и смущение. Вот зачем шить такую одежду — красивую, но заставляющую краснеть от одной мысли о ней?       — Не пытайся стелиться под него, он этого не заслуживает. — Девушка представляет, как при этом Каро сидит на стуле, закинув ногу на ногу, деловито рассматривает свой маникюр. — Покажи, что ты согласилась, чтобы скоротать время, потому что тебе делать нечего, а не по какой-то другой причине. Остуди его самоуверенность.       — Каро, ты меня на войну отправляешь? — хихикнула Ясмин.       — А с такими только так! — Каролина ухмыльнулась. — Ты позвонила опытной женщине, укротившей и не такого, как он, козла. Поверь, я знаю, о чем я го… Джек, Боже правый, да перестань ты свистеть! — раздраженно проговорила вдруг женщина. — У меня скоро дыра, как от сверла, будет в голове от твоего свиста.       Девушка невольно улыбнулась, услышав дорогое сердцу имя. Ей бы хотелось позвонить Джеку, сообщить о такой радостной новости своему лучшему другу, но она не была уверена, что это перестало причинять ему боль.       — Я? — вдруг мягко отозвалась Каро: похоже, парень у нее что-то спросил. — Что? Да, с Ясмин… Еще раз?.. Говори громче, умоляю… А, это. Ладно, сейчас –Вздох, снова к Ясмин. — Джек хочет поговорить с тобой.       — Привет, Ясмин! — вдруг отозвалось веселое в трубке: похоже, парень аж выхватил телефон у Каролины, тут же на фоне начавшей громко возмущаться.       Девушка хмыкнула:       — Привет.       — Я не знаю, что конкретно происходит, — заявил он, — но предположить могу. В чем-то Каролина, конечно, права, но все же расслабься. Ты ему не экзамен сдаешь, я надеюсь, и, думаю, ему больше понравится общаться с такой, какая ты есть, а не вылепленной Каро девочкой.       — Да как ты смеешь? — глухое от женщины. Джек довольно ухмыльнулся.       Ясмин не могла не улыбаться, слушая вечную дружескую перепалку этих двоих, разглядывая себя в зеркале критично и несколько стыдливо. Даже интересно, возможно ли таким разным людям построить отношения?..       — Вы куда-то с Зейном идете? — тише спросил Джек, словно скрывал это от Каролины, лучше него знающей, в чем дело.       — Да… — осторожно протянула Ясмин, смущенно отведя взгляд от зеркала, словно из него смотрело на нее не отражение, а сам парень. — Он… пригласил в ресторан.       Джек молчал секунд десять, после чего вдруг легко усмехнулся:       — Наконец-то, я уж думал, не сподобится. — На фоне послышался злорадный, густой смех Каролины. — Звони, если что вдруг, если надо будет…       — Да-да! — вмешалась Каро. — Под столом быстро присылаешь мне пустое сообщение, я звоню, ты изображаешь, что кому-то там стало ужасно плохо и тебе нужно уехать, и смело уходишь.       Ясмин улыбнулась, думая о том, какая все же комфортная, казалось бы, циничная и жесткая Каролина. Похожа на старшую сестру, повидавшую всякого дерьма за всю свою жизнь, любящую младшенькую и желающую ей одного добра.       — Договорились, — произнесла Ясмин, не особо веря, что эта договоренность с Каро имеет смысл.       — Проведи время хорошо, — негромко проговорил Джек, судя по голосу, с улыбкой.       Нет ноток ревности, никогда не было и не будет, Ясмин знала: чувства (хотелось бы надеяться, теперь только дружеские) парня к ней настолько светлы, что нет места этому яду. Этим Джек не мог не восхищать.       — Спасибо, Джек, — с улыбкой произнесла Ясмин, заканчивая вызов.              Это платье ей однажды, уже в Бразилии, купила, естественно, Каролина: ярко-оранжевое, кричаще оранжевое, с металлическим отливом, короткое, на бретелях, с глубоким, но непошлым декольте, а все же заставляющим Ясмин, всю жизнь проносившую закрытые кафтаны, смущаться. Еще неизвестно, как он отреагирует на такой наряд, но Каролина почти убедила девушку, что равнодушным в известном смысле этого слова такое платье его не оставит. Волосы помогла уложить Синди, которой особенно нравится вот так возиться с девушкой: отпустила мелкие, но густые кудри, сильно похожие на те, что сделала себе сама Ясмин тогда, четыре года назад. Она не пыталась разобраться в самой себе, почему пожелала именно таких кудрей: может, боялась, а может, прекрасно все понимала.       Вообще выглядит под стать тому заведению, куда вдруг решил сводить ее этот до жути странный мужчина. Ресторан. Очень дорогой ресторан.       «Я заеду на такси за вами в девять. Пожалуйста, будьте готовы к этому времени», — Ясмин жадно вчиталась в эти строчки, высвеченные на экране мобильного телефона, судорожно выдохнула, закрыв глаза, и вдруг, упав на кровать, радостно запищала, смешно болтая в воздухе ногами и крутя головой, норовя причинить ущерб прическе.       Она буквально захлебывалась в своем счастье, в своих чувствах, которые совсем недавно перестала подавлять, от которых раньше пыталась избавиться, но которые сейчас сеют по всему ее телу такое приятное тепло, заставляют сердце биться быстрее и громче. Ясмин казалось, что все ее тело изнутри покрывается источающими такой удивительный аромат цветами, их лепестки тяжелят голову: так мысли о чем-то хорошем, теплом, ласковом наполняли ее.              Она подошла к окну и, прислонившись виском к раме, взглянула на небо, по которому будто медленно стекали яркие краски дня, и пылающий закат послушно тух под сладостным мраком приближающейся ночи. Ласковый ветер врывался через окно и обдавал горящее тело Ясмин приятной прохладой, скользил по оголенным плечам, вдоль запястий, мягко касался груди, за которой билось полное невысказанным счастьем сердце. Похоже, чем-то еще…              «Что это за чувство, интересно?.. — подумала Ясмин. — Неужели это влюбленность?.. Влюбилась в одного и того же человека второй раз, тогда… Или все четыре года… Ну какого черта, господин Зейн?» — усмехнулась она, завидев вдали приближающуюся к пансиону черную иномарку.