Часть 2

— Ты лжешь. Мой голос звучал чуждо, плоско, будто синтезированный динамиком. Я отступил от окна, от этого ужасного вида белых коридоров. Я зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. — Я знаю, что это испытание, Капитан, — я пытался вернуть своему голосу твердость. — Это симуляция. Стресс-тест перед выходом к Горизонту. Вы хотите проверить мою психологическую устойчивость. Я слышал, как Хонджун (нет, Доктор Ким, шептал предательский уголок сознания) сделал шаг ко мне. Его подошвы заскрипели по линолеуму. Не звон металла о металл, а мерзкий резиновый скрип. — Сонхва, открой глаза. Посмотри на меня. По-настоящему. — Нет! — я прижал к груди тот ворох бумаг, который считал своим дневником. — Если я не вижу этого, оно не существует. Если я запишу в протокол, что Сан жив, он будет жив. Я — протоколист. Я создаю правду. Я начал лихорадочно искать карандаш. Его не было. В кармане моей белой рубашки не было ничего. Я вцепился ногтями в страницу, пытаясь выцарапать хоть слово, хоть знак, который вернул бы мой идеальный мир. Кто-то перехватил мои руки. Это были сильные, но осторожные руки. — Хватит, Хва. Ты делаешь себе больно. Я открыл глаза. Предо мной стоял не Хонджун. Это был Минги. Он был одет в форму санитара — бледно-голубой костюм, такой же стерильный, как и всё здесь. Его лицо было сосредоточенным и печальным. Он держал мои запястья, не давая мне раздирать кожу о бумагу. — Минги? — выдохнул я. — Ты тоже с ними? Ты тоже часть симуляции? Минги бросил быстрый взгляд на Хонджуна, который стоял позади, потирая переносицу. — Я здесь, чтобы ты не навредил себе, хён, — тихо сказал Минги. Его голос был глубоким и настоящим. Это был единственный якорь, который у меня остался. — Ты пропустил прием стабилизаторов. Поэтому иллюзия начала трескаться. — Какие стабилизаторы? Мы принимаем только витамины перед рейдами! — Те, что ты называл «особенным чаем Уёна», — глухо отозвался Хонджун. — Галоперидол и диазепам. Мы растворяем их в воде, потому что ты отказываешься глотать таблетки. Ты говоришь, что это яд «внешних». Мир пошатнулся. Чай Уёна. Тот самый, с привкусом металла. Уён. Я вырвался из рук Минги и бросился к общему залу (теперь я видел, что это была просто комната отдыха с привинченными к полу мягкими стульями). — Уён! Чонхо! — закричал я, и мой крик отразился от пластиковых стен. Там никого не было. Только Юнхо, который всё еще сидел в углу на полу. Он обхватил колени руками и смотрел в одну точку. Возле него лежала старая, затертая плюшевая игрушка — медведь без одного глаза. Я подбежал к нему и упал на колени. — Юнхо, скажи им! Скажи, что мы команда ATEEZ. Скажи, что мы герои! Юнхо медленно повернул ко мне голову. Его глаза были пустыми, как высохшие колодцы. — Семнадцатое ноября... — прошептал он. — Мы не успели к шлюзу. Почему мы не успели? — О чем ты говоришь? — Пыль... она была повсюду. Сан кричал, чтобы мы бежали. А я просто смотрел... — Юнхо! — Он перестал говорить три года назад, Сонхва, — голос Хонджуна раздался совсем рядом. — С тех пор, как мы попали сюда. Юнхо застрял в том дне. Он повторяет одни и те же фразы. Это его защитный механизм. Я смотрел на Юнхо — моего высокого, сильного, всегда веселого друга, который теперь превратился в тень. — А где остальные? — спросил я, чувствуя, как внутри меня разрастается черная дыра. — Если это больница... где остальная часть моей команды? Хонджун и Минги переглянулись. В этом взгляде было столько боли, что я едва не захлебнулся ею. — Тебе лучше присесть, — сказал Минги, подталкивая ко мне один из мягких стульев. — Я постою. Где они? Хонджун глубоко вдохнул, будто перед прыжком в ледяную воду. — «Арка» — это учреждение для тех, кто получил тяжелейшие психологические травмы во время Катастрофы. Мы все здесь пациенты, Сонхва. Кроме меня и пары санитаров, которые выжили. Минги... Минги волонтер. Он помогает, потому что его состояние самое легкое. Он сделал паузу, собираясь с силами. — Сан... Сан не попал в «Арку». Мое сердце пропустило удар. — Что это значит? — Когда произошел выброс красной пыли... когда города начали рушиться... мы бежали к эвакуационному транспорту. Была паника. Ты упал. Сан вернулся за тобой. Он вытащил тебя из-под завала. Но сам вдохнул слишком много. Я видел это. Я вдруг увидел это не как героическое воспоминание, а как реальность. Крики, красный туман, запах крови и химикатов. Лицо Сана, перекошенное от боли, когда он толкает меня вперед, в безопасность гермошлюза. — Он умер на твоих руках, Сонхва, еще до того, как двери закрылись, — безжалостно продолжал Хонджун. Его голос дрожал. — Ты отказывался его отпускать. Нам пришлось... применить силу, чтобы забрать тело. — Нет... — я закрыл уши руками. — Неправда. Сан здесь. Он всегда здесь! Он говорит мне, что я справился! — Это твой мозг, — Хонджун схватил меня за плечи и встряхнул. — Ты создал его фантом. Ты не смог принять вину. Ты выдумал мир, где ты герой, который всех спасает, чтобы компенсировать тот факт, что ты не спас его. Слезы наконец прорвались, горячие и жгучие. Я вспомнил тепло руки Сана на моем плече вчера. «Это была моя рука, хён», — вдруг прозвучал в голове голос Минги. — «Я пытался тебя успокоить, когда у тебя начался приступ». — А... а остальные? — я едва мог говорить. — Чонхо... наш макнэ... — Хонджун отвел взгляд. — Он был в первой волне обороны. Его группа так и не вернулась к периметру. Мы считаем их погибшими. Это было три года назад. Остался один. — Уён? В комнате воцарилась тишина, тяжелее свинца. Юнхо в своем углу снова начал раскачиваться и шептать про 17 ноября. — Уён жив, — наконец сказал Минги. Я почувствовал облегчение, но оно было недолгим. Выражение лица Минги не обещало ничего хорошего. — Где он? Я хочу его видеть. — Ты не захочешь, — тихо сказал Хонджун. — Поверь мне, Сонхва. Тебе лучше остаться в своей иллюзии, чем видеть его сейчас. — Ведите меня к нему. Хонджун долго смотрел на меня, оценивая мое состояние. Затем кивнул Минги. — Хорошо. Пойдем. Но если ты начнешь терять контроль, Минги введет тебе успокоительное. Мы вышли в белый коридор. Теперь он казался мне бесконечным туннелем, ведущим в ад. Мы прошли несколько постов охраны, где люди в белом равнодушно провожали нас взглядами. Мы остановились у двери с надписью «Палата интенсивной терапии №4. Изолятор». Окошка в двери не было. Только маленькая щель для передачи еды. Хонджун приложил свою ключ-карту к замку. Дверь с шипением открылась. — Он там, — сказал Хонджун, не заходя внутрь. — Уён не говорил, не двигался и не реагировал на внешние раздражители с того дня, как мы похоронили Сана. Я сделал шаг внутрь. Комната была маленькой и абсолютно пустой, кроме кровати, привинченной к полу. На кровати сидел человек. Он был худым, болезненно худым, с бледной кожей, просвечивающей синими венами. Волосы были тусклыми и спутанными. Он сидел, глядя на свои руки, сложенные на коленях. — Уён-а? — позвал я. Он не шелохнулся. Он даже не моргнул. Он выглядел как сломанная кукла, из которой вынули батарейки. Его грудь едва заметно поднималась и опускалась — единственный признак жизни. Я подошел ближе и сел на корточки перед ним. Я заглянул ему в лицо. В его глазах не было ничего. Ни узнавания, ни боли, ни страха. Абсолютная пустота. Он ушел туда, куда ушел Сан, но его тело осталось здесь, в этой белой клетке. Я вспомнил смех Уёна в моей иллюзии. Его яркие шутки, его энергию. Я вспомнил, как он подавал мне «чай». Я понял, что мой выдуманный Уён был жестоким. Он смеялся надо мной. Почему? Потому что где-то в глубине души я знал правду. И мое подсознание наказывало меня, превращая моих друзей в монстров или призраков в моих снах. Я протянул руку и коснулся холодных пальцев настоящего Уёна. — Они все мертвы, да? — прошептал я, не отрывая взгляда от пустых глаз моего друга. — Сан мертв. Чонхо мертв. Уён... он тоже мертв, просто еще дышит. Юнхо сломлен. Я почувствовал, как рука Хонджуна легла мне на плечо. В этот раз это была рука врача, а не капитана. — А я... — я поднял голову и посмотрел на Хонджуна. — Я тот, кто выжил, чтобы рассказывать сказки. Я — ненадежный рассказчик собственного ада.