11. Героем не может быть один!

Стоило Лайнусу только покинуть порог больницы, когда его наконец, с полной уверенностью выписали, оставив лишь швы до следующей недели, на него тут же хлынула волна репортёров и газетных редакторов. Юноша не успел даже глазом моргнуть, как его приволокли к станции Колоннавилля, засыпали букетами и стали безостановочно фотографировать, интервьюировать и чуть ли не официально награждать титулом бравого героя Запада. Овации, похвала, экстаз, обещания быть на первых страницах газет или журналов, щелчки и вспышки со всех ракурсов… Даже Катрина поучаствовала в одном опросе как свидетельница и одарила Лайнуса благодарным поцелуем в щёку. Любят его сюда зацеловывать, вероятно, потому что щёки у него с детства особо не изменились, оставшись округлыми и мягкими, как байка. Лайнус же не переставал искренне улыбаться и честно отвечать на вопросы об его профессии, дружбе с МакКлаудами, Бароном, и, несомненно, своём героическом поступке, однако об его пытках на лесопилке он робко умалчивал. Он не забывал дать слово и самому Генри, тоже стоявшему возле него, весь в цветах. Скарлетт растроганно плакала в вышивной платочек, но Генри не дал ей стоять одной одинёшеньке в стороне — он отдал ей половину цветов и трепетно приобнял её, и это также не обошлось без дотошных вопросов об истории их любви с первого взгляда. — Восхитительно! Колоннавилль — кладезь тех самых сказок о прекрасной любви и героизме, что нам, горожанам, всегда так страстно рассказывали как небылицы! — театрально заявил один усатый журналист, скрупулёзно настрочив всё в свой блокнот. — МакКлауды, вы просто чудо! — Лайнус, Генри, Что Вы можете рассказать о ваших семьях? Всегда ли железная дорога была вашей мечтой или жизненной целью? — Действительно ли новоанглийская модель паровоза 2-1-0 — исключительно ваше совместное творение? Кроется ли здесь какая-то особенная история создания? — Есть ли у Вас уже какие-нибудь планы на будущее? Уверен, Ваша жизнь очень переменилась, только Вы стали героем! Лайнус звонко засмеялся, вновь зарумянившись. Он никак не мог привыкнуть, что ему всегда уделяли столько внимания — он просто следует своему сердцу! — Конечно! Я продолжу служить в железнодорожной компании мистера фон Капитала. И каждый день развозить моих друзей по Колорадо! Ведь мой подвиг — и ваш тоже! Я… Я даже хочу сказать всем огромное спасибо за то, что вы всегда были со мной! Это для меня значит как весь мир! Люди умилённо заохали, фотокамеры снова защёлками и замерцали белым. Генри и Скарлетт с нежностью глядели на русоволосого машиниста, словно родители, увидевшие, каким замечательным человеком выросло их чадо. На какое-то время Лайнуса оставили перевести дух, и внимание перешло на Барона и его дочку — фон Капитал признал свою ошибку, что он поторопился с применением супер-локомотива на непроверенных и необновлённых участках, однако дал слово, что он не позволит запятнать своё имя и вложится в восстановление моста и покрытие нанесённого от инцидента ущерба. Железнодорожная принцесса Катрина согласилась с отцом и сказала, что, действительно, вся жизнь в Колоннавилле и за его пределами скоро изменится, и к лучшему для всех, мужчин и женщин, однако не отвечала на прямые вопросы, касающиеся происшествия и отношения её отца в пике беды. Чем отец был ей очень благодарен — не все детали стоит знать пытливым журналистам. Мало кто видел, да и никто не хотел обратить внимания, что одна фигура стояла, отдалившись от толпы как можно больше, в тени у последней колонны станции. Знакомые дегтярные глаза, до сих пор стеклянные, виновато глядели на Лайнуса, едва ли не возносимого к небесам. Руки были болезненно скрещены на тяжёлой груди — впервые в жизни в этих обветренных, плотно сжатых губах не было сигары. Волосы отросли пуще, и мелкие, растрёпанные локоны взбивались в небольшие колтуны. Но Самсон не завидовал, не ревновал славу и признательность к Лайнусу и не винил его в удачном моменте, вовсе нет. Он даже был рад, что машинист оправился и с ним сейчас всё хорошо; Господь чудом услышал его и смилостивился. Попросту Самсона и сейчас глодали угрызения совести, что он не сумел поступить так же благородно, как Лайнус. Он всё бичевал себя в малодушии и убожестве и не смел даже сделать шаг ближе к ликующему скопищу, считая, что место ему одно — в нищих и преступных улочках Денвера, на самом низу пищевой цепочки всяких заводов и фабрик. Самсон, дрогнув, вздохнул и развернулся. Ему здесь не место. Он не может смотреть в глаза милым колоннавилльцам — он не заслуживает их доброты. И доброты нового героя в особенности. Но прежде чем уйти, он вновь взглянул на Лайнуса и тепло, грустно улыбнулся ему. — Поздравляю тебя, смельчак. Из тебя выйдет герой, что надо, — прошептал Самсон, и его искренняя улыбка сразу же исчезла. Он медленно поволочил ноги прочь со станции. Наперекор его убеждению, настоящая доброта никогда не позволит быть постороннему несчастью. Единственный, кто заметил его, так печально уходящим, сквозь возбуждённую толпу был именно Лайнус. Радость растаяла на лице юноши, и он сочувственно вскинул брови, чуть выпятив губу. Он всё вспомнил. Вспомнил, что вообще-то Самсон тоже был готов рискнуть своей жизнью, когда отцеплял вагоны от готового упасть в любую секунду локомотива. Вспомнил, что сперва тот вспомнил о пассажирах. А всё поощрение и почитание посвящают ему одному. Это… несправедливо! Знакомое чувство снова вспыхнуло у него в душе. Генри вновь увидел это и слегка тронул друга за плечо. Теперь-то их не разъединят, и он может узнать, что тому всё не даёт покоя. — Лайн? Ты чего? Лайнус огляделся, его лицо потускнело сильнее. — Да погодите же… — пробормотал он, нахмурившись. — Постойте! — громче, твёрже повторил он. Люди и репортёры удивлённо затихли, Барон и Катрина тоже заинтересованно уставились на машиниста. Лайнус взволнованно перевёл дыхание и заговорил: — Я признаюсь вам… это тот самый момент, о котором я даже мечтать не смел! Спасти вас от беды и видеть ваши счастливые улыбки… Но ведь не я один вас спас! Не один я был готов принести себя в жертву ради вашего блага! Наконец-то. Люди растерянно зашептались, журналисты заинтригованно закусали карандаши. «Как же так? Кто же ещё? Кто этот человек?» Лайнус опять посмотрел на Самсона, готового сойти с платформы на пути, и ринулся к нему, мягко взяв его за руку. Самсон остановился и устремил на него смущённый, отчасти тревожный взгляд; впервые люди могли видеть сквозь его грозную, безразличную, возведённую каменной крепостью оболочку то восприимчивое, ранимое, трепетное начало. — Ведь Самсон тоже поступил, как настоящий герой! — заметил со светлой улыбкой Лайнус, ласково глядя Самсону в глаза. — Если бы он не отцепил пассажирские вагоны, я не сумел бы их вытянуть! Он первым делом подумал о благополучии пассажиров и сделал всё, чтобы вовремя уберечь их от худшего исхода! И… он до последнего пробыл в локомотиве, хотя тот мог легко оторваться! Он сдавал назад, тем самым помогая мне вытянуть его, Генри и фон Капиталов! — Лайнус… Это… Это ничто по сравнению с… — было пролепетал Самсон, но Лайнус не позволил его обесценивать себя: — Это не ничто, а очень даже что, Сам! Ты настоящий рыцарь, и я восхищаюсь тобой! Твоей решительностью, твоей отвагой, твоей стойкостью! Да, ты иногда вредничаешь, но ты никогда не сделал бы другим плохого! Поневоле Самсон ощутил, как загорелось его лицо, точно перегретый двигатель. Но он не отпускал руку Лайнуса, даже крепче взялся за неё, невзирая на то, что у него задрожали пальцы и чёрные спилковые перчатки взмокли от вспотевших ладоней. Народ вытаращил глаза от такого поворота событий. Барон и Катрина несколько виновато взглянули друг на друга — как они могли забыть об этом? Это же правда! — И я очень хочу, чтобы тебя тоже оценили по заслугам! Я даже был бы невероятно счастлив, если мы поделим наш титул! И честно пополам, потому что у наших поступков нет разницы! — Лайнус, заулыбавшись ещё шире, вручил щедрую половину своих букетов Самсону. Тот трясущимися руками прижал их к груди, забывая, как дышать. На карие глаза вновь накатили слёзы, и даже на виду у всех их было невозможно сдерживать. — Лайнус… Я… Ты не представляешь… как я… я… с-спасибо… — пролопотал Самсон, слабо шмыгнув. Большие слезинки сами собой выкатились из его глаз и упали на белые лилии. Лайнус тронуто хихикнул, шелестнув незабудками. — Не надо, друг. Всё хорошо! Друг… Паровые трубы лопнули. Защитное стекло разбилось вдребезги. Самсон задохнулся и тотчас разрыдался, поливая цветы в букетах пуще проливного дождя. Лайнус не постеснялся стать ему опорой и тесно-претесно обнял его, кругами поглаживая его мощную спину. Ему было всё равно, что Самсон навзрыд плачет в его раненное недавно плечо, что рукав уже промок до ниточки… Он был здесь, чтобы поддержать его и дать ему понять, что он не один. Так ведь поступают истинные друзья! Трогательная сцена вызвала целый катарсис. Люди умилились, заахали, раскричались и бурно зааплодировали. Фотокамеры снова принялись за своё ослепительное дело. Вот это будет выпуск — легенда! — Надо же, — сказала мужу Скарлетт. — Он такой чувствительный! А строит такое суровое лицо. — Обложка не рассказывает о книжке, милая, — усмехнулся Генри. — Он всегда таким был, — добавила подошедшая Катрина. — Хочет быть похожим на тёзку из Ветхого Завета, а на деле такой мягонький лапуля! С такой любящей издёвкой старшие сёстры говорят о непутёвом брате. — Ну, можно и так сказать, — засмеялся Барон. — Только если бы он не переутруждался с образом и обязанностями… — Ладно тебе, папенька! Он же старается для нас! — Это очень мило, соглашусь, но периодически я радуюсь, что у меня только дочь. Хотя и от тебя проблем не меньше, революционная ты моя! — Барон ласково ущипнул Катрину за щёчку. — Папуля! Все четверо рассмеялись. Генри было приятно, что и Барон с Катриной относились к Самсону даже больше, чем просто к хорошему другу, — как к родственнику. Когда Барон говорил о нём, он звучал, как понимающий дядюшка, который любит своего сложного племянника несмотря ни на что. Генри вновь перевёл взгляд на двух машинистов — Самсон и Лайнус уже смеялись, пока первый небрежно утирал с лица слёзы. Скарлетт тоже посмотрела на них и, сладко улыбнувшись, прильнула к мужу. Генри положил руку на её талию и любовно преклонил голову к её. Он был счастлив, что у них намечается новая дружба и, возможно, пополнение в их чудесной семье… — Совсем не изменился… — сказал Генри Скарлетт с шутливым разочарованием. — Эх, Лайн! Добрая ты душа! Они посмеялись. Уже вечерело, и лазурь неба смешалась с розово-оранжевым цветом. Но для Колоннавилля так и сиял золотой рассвет.