Глава 9. Клан Жуань Золотых Цепей

Пятьсот лет для святилища — возраст скромный, но за это время паломников здесь перебывало столько, что не сосчитать за одну жизнь. От высокомерных чиновников до простых земледельцев — каждый искал своего чуда. Луна никогда не славилась щедростью, но у неё всё равно вымаливали здоровье, богатство или любовь. Были, конечно, и те, кто, получив желаемое, забывал о благодарности и списывал всё на собственное везение. И всё же за всю историю храма в его пределах не видели никого более наглого, чем ты. Спуск с горы Ханьмо стал бесконечным падением в бездну унижения. Перед глазами маячили лица всадников Жуань, которые размеренно покачивались в седлах с таким безразличием, будто смирились с похищением Старшей Жрицы. Ты шёл так долго и размеренно, и у меня начала подкрадываться подозрительная мысль: а не вознамерился ли ты протащить меня в таком виде до самой столицы, на потеху всем, кто нас увидит? — Довольно. Опусти меня, — с трудом выдавила я. Предательский жар заиграл на моём лице из-за необходимости просить. — Дальше я пойду сама. Ты не остановился, лишь перехватил поудобнее. — И как мне быть уверенным, что Старшая Жрица не уподобится горной козе и не бросится обратно к своему алтарю? — Даю слово. Просто поставь уже. Ты хохотнул и внезапно опустил на землю. Затекшие ноги подвели в самый неподходящий момент. Ты тут же подхватил меня за локти. На мгновение мы снова оказались слишком близко. — Что ж, госпожа Лэн, слово жрицы — весомый залог. Но у Кольца хорошая память. Помнишь тот вечер в храме, когда ты коснулась его по своей воле? Оно жадное. Оно запомнило вкус твоей духовной силы. Теперь достаточно приказать — и оно выпьет тебя досуха, где бы ты ни пряталась. Как только равновесие вернулось, я резко высвободилась, словно данный акт помощи был очередным оскорблением, которое я вынуждена терпеть. Хмыкнув, я занялась делом куда более важным, приводя в порядок растрепанные волосы и расправляя складки помятой одежды. Платье уже пахло запёкшейся кровью демоницы, которая не добавляла изящества образу, но даже это не мешало держаться так, словно я по-прежнему стояла перед залитым светом богини алтарём, а не босиком посреди грязного тракта. Спрятав ладони в широкие рукава, я возглавила процессию. Но стоило нам покинуть чертоги горы, как нежная кожа на ступнях не выдержала, начала кровоточить и вскоре стала одной сплошной раной. Я то и дело спотыкалась, шипела от боли, но не смела втаптывать в грязь остатки достоинства, принимая твою помощь. Богиня ведь поощряет тишину и терпение. Хватило меня ровно на две ли. Когда я в очередной раз пошатнулась, ты обошёл меня и опустился на корточки. Перед глазами оказались широкие плечи, натренированные годами познания техники культивации и боя Муссонного Берега. плечи, скрытые за скромными одеждами простолюдина. Добровольно втаптывать остатки достоинства в грязь не особо-то и хотелось, но выбора не было. Стараясь не дышать, я прижалась к твоей спине. Ты поднялся легко, словно я ничего не весила, и мы продолжили путь. Так мы вошли в первую деревню у подножия тракта. Местные жители провожали нас недоумёнными взглядами. Им впервые довелось видеть столь разношёрстный кортеж: двое статных всадников с громоздким золотыми цепями на груди и эмблемой обезьяны на нагрудниках коней; оборванец, сохранивший повадки господина, — и белая, как смерть, дева на его спине. — Нам нужен ночлег! — объявил ты да так, чтобы слышали все прохожие вокруг. — Госпоже совсем худо. — Нет, мы прошли слишком мало, — недовольно отозвался старший всадник. — Хранитель ждёт нас точно в срок. Ты внезапно остановился. Лицо твоё исказилось, а рука прижалась к груди, сжимая обежду. — Ох… — выдавил ты, едва не роняя меня. — Ох, госпожа… Моя душа стонет, глядя на ваши муки! Неужели великий клан Жуань, чьё имя славится милосердием, готов бросить вас умирать? Посмотрите, добрые люди! Вот она, их доблесть — гнать израненную женщину до самой смерти! Толпа зашумела, неодобрительно поглядывая на всадников. Те заёрзали в сёдлах. Потерять лицо перед простолюдинами, прослыв тиранами, — это был удар по самому больному месту: их репутация держалась на показном благородстве, что отличало Жуань от Ван. — Хорошо, хорошо, — поспешил вмешаться Синьэр, пока ты не оклеветал их окончательно. — Ищите постоялый двор. Но на рассвете возобновим путь. В таком обделенном вниманием Небес захолустье выбор не велик, но ты умудрился отыскать заведение побогаче и усадил меня почти церемонно за стол в обеденном зале. — Чжангуй! — крикнул ты. — Самое лучшее вино, утку в мёду, суп из акульих плавников и побольше риса. Для меня и для госпожи. — У вас будет чем платить, путник? — неохотно бросил хозяин постоялого двора. Он окинул нас взглядом с ног до головы и хмыкнул. Ты вяло махнул рукой в сторону всадников, что сели напротив, всем своим видом показывая, как им претит наше общество. — Платить будут эти двое. Вы ведь слышали о «Доме Золотых Цепей»? Их монеты связывают весь мир. Неужели они поскупятся на ужин для тех, кого сопровождают? Упоминание Клана Жуань заставило хозяина согнуться в глубоком поклоне. — Сию минуту, почтенный гость, — пролепетал он и поспешил скрыться на кухне. Всадники сжали челюсти. Негласный девиз их дома — «влияние покупается, а не завоевывается» — сегодня грозил обернутся против них самих. Когда хозяин вернулся с едой, ты придирчиво осмотрел блюда, покрутив тарелки. — Снова надеешься найти отраву? — Ни в коем случае, — отрезал ты с видом ущемлённого, отправляя кусок утки в рот. — Чжангуй, две лучшие комнаты для меня и госпожи! И чтобы простыни были из лучшего шёлка. Госпожа не станет спать на чём попало. Мужчина, уже смекнувший по блеску цепей провожатых, что в его скромную обитель заглянула удача, закивал так рьяно, словно вознамерился коснуться лбом пола. — Будет сделано! — Одну комнату, — вмешался старший всадник. Его явно не воодушевляла идея тратить монеты из собственного кошелька, гадая, сочтёт ли Жуань Лису такие расходы оправданными. — Самую простую. Я бросила в его сторону едкий взгляд сквозь пелену усталости. Неужели этот человек действительно верил, что госпожа дома Лэн, привыкшая к храмовой чистоте, согласится делить душный покой с тремя мужланами, от которых за вёрсту несло кониной? Прежде чем эта мысль была высказана вслух, ты со стуком опустил чашу с вином. — Одна комната? — переспросил ты, вкрадчиво понизив голос. — Неужели казна «Дома Золотых Цепей» настолько опустела, что вы решили сэкономить на чести Старшей Жрицы Ханьмо? Хозяин постоялого двора невольно попятился, предчувствуя беду. Всадник сжал кулак и подался вперёд, его лицо побагровело от ярости. — Мы не обязаны потакать прихотям Обладателя Пяти Грехов, — сказал он, выплёвывая это прозвище словно проклятие. — Хранитель не станет оплачивать ничьи капризы. — О, дело вовсе не в моих капризах, — ты развёл руками, как ни в чём не бывало. — Просто, долго ли продержатся ваши головы на плечах, когда Жуань Лису узнает, что его верные слуги превратили уважаемую госпожу в куртизанку? Всадник вскочил, едва не опрокинув стол. Он уже готов был занестись мечом, но ты даже не вздрогнул. Напротив, лишь с нетерпением застучал пальцами по столу, показывая Кольцо, словно принимая вызов с особым удовольствием. Синьэр вовремя схватил товарища, удерживая на месте. — Дайте им две комнаты, — бросил он. Ты довольно ухмыльнулся, глядя на съёжившегося хозяина. Тот закивал и поспешил скрыться. Первый всадник обернулся к тебе с нескрываемой неприязнью. — Будешь спать под присмотром. Мы наслышаны о твоих талантах. Владыка Муссонного Берега, может, и позволил тебе ускользнуть, но мы не повторим его ошибок. Ты лишь беспечно помахал рукой, словно эти слова был назойливой мухой, что мешала насладиться едой. Синьэр достал из-за пояса моток тонкого, тускло мерцающего шнура. С тихим звоном он нанизал на него три тяжёлых жетона с печатями Дома Жуань. Массивная монета — за риск в присутствии Обладателя Пяти Грехов. Медная — за еду. Серебряная с гравировкой — за «честь» и отдельные покои. — Вино, утка, комнаты, — подсчитал он долговую расписку. — Запишем на счёт Храма Ханьмо. Если так и дальше продолжится, дева Лэн, к моменту прибытия в столицу ваша гора будет принадлежать Хранителю по праву залога. *** Я ожидала, что ты, верный своему дурному нраву, снова начнёшь навязывать свою заботу. Но ты лишь молча проводил меня до самой спальни и, едва я переступила порог, закрыл дверь снаружи, оставив меня в благословенном одиночестве. Дрожащими руками я набрала в таз чистой воды и присела на кровать. Кровь на ступнях подсохла, смешавшись с дорожной грязью. Я долго и бережно промывала раны, чувствуя пульсирующую, изматывающую боль. Браслеты на моих запястьях мягко звенели. Они были из особого, редкого серебра, за которое ювелиры выложили бы сумму, достаточную не только для покупки лекарств, но и для выкупа всей этой несчастной деревушки. Но дары Ханьмо не продаются. Сжав зубы, я взялась за подол своего церемониального наряда. Шёлк сопротивлялся, но после резкого рывка поддался с жалобным треском. Мне казалось, что вместе с этой тканью я раздираю собственную кожу. В храме одежду ткут вручную; у меня ушло два года, чтобы изготовить это облачение, и лишь мгновение — чтобы пустить драгоценные полосы на бинты. Каждый узел отзывался вспышкой боли, но это была цена, которую я платила за веру и свою слабость. Закончив, я прилегла. Невыносимая тоска по дому и родной постели преследовала меня всю ночь, даже во сне. И даже однажды ночью я проснулась, когда мне почудился тихий стук в дверь. Я не сразу открыла глаза, боясь увидеть чужие стены, а не собственные покои. Утром я обнаружила на пороге пару поношенных женских туфель. Они были грубыми и на несколько размеров больше моих, но на толстые слои ткани обувь села плотно, почти идеально. Я нашла тебя у входа. Не дав мне опомниться, ты перехватил меня под локоть и потащил в сторону торговой площади. — Куда ты меня ведёшь, Ван Цилин? Ты не ответил, ловко лавируя между телегами. У одного из лотков ты задержался лишь на миг. Одно едва заметное движение руки, быстрый разворот — и вот ты уже протягиваешь мне горячую булочку, от которой исходил дразнящий аромат специй. — Держи, — прошептал ты, всовывая мне в руку баоцзы, едва мы отошли в сторону. — Дорога до столицы длинная, а на одной лишь ци ты далеко не уйдёшь. — Ван Цилин, принять украденное — значит разделить твой грех. Неужели ты думаешь, что я оскверню свою душу ради…? Ты вздохнул так тяжко, будто я только что прочитала тебе трёхдневную лекцию о бренности бытия. — Грех, осквернение... — передразнил ты, но тут же твой взгляд упал на слепого мальчишку-монаха, сидевшего у пыльной стены. Перед ним лежала пустая чаша. Скорее всего, он вышел за милостыней на рассвете, надеясь на добродетель прохожих, но выглядел ребёнок так, будто не видел подношений много дней. Ты подошёл к нему и без лишних слов опустил еду в его ладони. Мальчик вздрогнул, ощупал тёплое тесто и вгрызся в него с такой жадностью, что я невольно отвела взгляд, не в силах на это смотреть. — Спасибо, добрый господин! — пролепетал он, давясь крошками. — Да благословят небожители вашу щедрость. — О, я вовсе не господин, — хохотнул ты, явно желая меня позлить. — Я всего-то покорный слуга Старшей Жрицы Луны. Это её милосердие насытило тебя, так что благодари её. Мальчик нахмурился, и его незрячий взгляд, затянутый белёсой дымкой, обратился куда-то в пустоту между нами. Он крепче сжал в руках остатки горячего теста, словно боясь, что подарок исчезнет так же внезапно, как и появился. — Жрица Луны? — недоверчиво переспросил он. — Никогда не слышал о такой. И как же выглядит ваша госпожа? Одеяния какой секты она носит? — О, малыш, если бы ты только мог видеть! — воскликнул ты, обводя меня широким жестом. — На ней шелка цвета зимнего сумеречного неба, расшитые серебряной нитью, что она сияет ярче звёзд. Её волосы сотканы из чистейшей Инь и украшены нефритовыми шпильками такой искусной работы, что кажется, будто их вырезали сами духи ветра. Она стоит перед тобой, окружённая ореолом благодати, а лицо её хранит безмятежность самой Луны, не тронутой мирской суетой. В твоём голосе зазвучало такое упоение, будто ты описывал богиню, сошедшую с небесного свода. — Прекрати... — прошептала я. Заставлять ребёнка верить в это призрачное величие было невыносимо. Мальчик, заворожённый твоими словами, робко протянул свободную руку. — Госпожа... позволите мне прикоснуться? Раз я не могу увидеть это чудо, позвольте так узнать, правду ли говорит ваш слуга. Я хотела отступить, но твоя рука мягко, но настойчиво подтолкнула меня вперёд. Я неохотно опустилась на корточки и протянула ладонь. Тонкие пальцы мальчика коснулись моей кожи, скользнули выше по запястью и внезапно замерли, наткнувшись на холодный металл браслетов. Его лицо преобразилось, когда сомнение сменилось благоговейным трепетом. — Это серебро не из земных недр, — тихо ответила я. — Это не просто украшения. Они чувствуют жизнь. — Даже чужую? Мою? Я посмотрела на темнеющий под детскими пальцами металл. Судьба уже вынесла свой приговор: дни этого ребёнка были сочтены.