Глава 21. Сон под толщей чёрной воды

Дальше были лишь отрывки, которые с трудом можно отличить. Может, мне всё это приснилось. Может, я так и не очнулась от того кошмара. Я видела испуганные лица. Видела лекарей, пока они зашивали меня. Руки были в крови. Я не могла пошевелиться. В дверях — Фань Гуаньюй, спиной ко мне. Её спокойствие, когда она преградила путь человеку, стоящему перед ней на коленях, было леденящим. Твой голос был разбитым, будто рассыпался на осколки. Ты что-то бормотал. — Сбежав от стражей, шестой грех не исправить, — бесстрастно сказала она, словно огласив приговор. — Чудовищам не место здесь. «На арене… ты, — подумала я, проваливаясь в бездну. — Обещал… Твоя кровь — моя…». В моменты ясности, сквозь дремоту и удушающую боль, я всегда чувствовала некое присутствие. Рука, что держала меня, отличалась от твоей. Но я знала, так же как знаю свою Богиню, что это — ты. Пальцы, обычно такие уверенные, теперь были холодными и дрожали. Кто-то читал вслух старые мантры. О чём они были и у кого просили милости, я не могла понять: слова сливались в монотонный поток, но голос был нежным, словно сама Луна разговаривала со мной. Как-то ночью, когда боль была особенно невыносимой, я почувствовала аромат персиковых масел. Ты осторожно, стараясь не задеть перевязанную рану, обнял меня и прижался лбом к моему виску. Твоё дыхание было неровным. Ты не плакал. Ты просто лежал так, будто застыл в кошмаре, и единственное, что удерживало тебя от той тьмы, было это касание — доказательство, что я ещё жива. Рана, нанесённая Хэйчао, заживала мучительно долго. Моё тело превратилось в поле битвы. Лекари мотали головами. Меч, наделённый столь высокой духовной силой, оставлял мало шансов выжить. Лекарства и мази были бессильны. Голоса у постели пророчили, что я уже не проснусь, а если и сделаю это, то, скорее, потеряю золотое ядро. И вот настал день, когда сознание вернулось — полное и ясное. Я медленно повернула голову. Табурет у кровати был пуст. Циновка на полу — пуста. Благовония догорели. В комнате не было никого. Только пылинки, танцующие в солнечном свете. Голова кружилась, как если бы я была на борту корабля в шторм. Не решаясь встать, я лежала, наблюдая, как ползут золотые тени по стенам и потолку. В глубине сознания, там, где была наша клятва на крови и душе, зияло нарастающее беспокойство. Дверь отворилась без стука. Я приподнялась на локтях, надеясь увидеть тебя, но на пороге стоял незнакомец. Его монашеские одежды были безупречно чисты, а в руках он нёс чашу с чистой водой и солью — для омовения. — Вы бодрствуете, — подметил он несколько разочарованно и поставил чашу рядом с кроватью. — Где Ван-цянбэй? — голос прозвучал хрипло от долгого молчания. Незнакомец отвёл взгляд куда-то в сторону и неоднозначно вздохнул, словно пытаясь смириться с чем-то. Он не был стар, но по его смуглому и морщинистому лицу было видно, что небожители не благословили его при рождении, и он был вынужден выполнять работу, за которую никто не хотел браться и тем более щедро платить. — Ушёл, — произнёс наконец мужчина. — Меня прислали подготовить тело к погребению, но, как вижу, приступить к делу мне не суждено. И, судя по всему, получить оплату тоже. Сердце пропустило удар, когда я увидела на себе белую, словно погребальную, одежду. — Как ушёл? Куда? Он не сказал, когда вернётся? — Просто ушёл, — повторил мужчина. Отговорка. Это была отговорка. Он либо не хотел, либо не мог мне сказать. — Он не мог просто взять и уйти, — твёрдо отрезала я. — Он был здесь. Всё это время. Монах склонился в почтительном поклоне, будто принимая к сведению данное решение, и вышел, оставив меня наедине с гнетущей, всепоглощающей тревогой. «Он, наверное, где-то задержался, — подумала я, стараясь подбирать только те слова, которые убедят меня саму в первую очередь. — Вышел за лекарством. Может, его позвал Хранитель. Может, он пошёл размять ноги. Может…» В голову приходило огромное количество всевозможных «может», которые не оставляли ничего, кроме как убедиться самой. Я заставила себя подняться, сопротивляясь невыносимой боли в боку. Шаг за шагом я медленно дошла до двери и вышла в коридор. Это место не было похоже на апартаменты, отведённые для членов Клана Мэн Летающих Топоров, что наводило на мысль, будто все окончательно решили меня похоронить. Слуги, встречавшиеся на моём пути, замирали и склонялись, как если бы узрели Бессмертную, а проходившие мимо господа — те самые, что недавно открыто презирали беловолосую жрицу и жаждали пролить её кровь на суду предков, — теперь проявляли почтение и высказывали искреннее удивление чудесному выздоровлению. От их лицемерия становилось тошно. Усиливавшееся с каждым шагом головокружение вынудило остановиться. Перед переходом во внутренний двор была развилка. Коридоры расходились в трёх разных направлениях, и я даже понятия не имела, куда мне направляться дальше и где искать тебя. Я прислонилась лбом к прохладной стене и зажмурилась, пытаясь унять тошноту и нахлынувшую слабость. В груди горело, как если бы я нахлебалась воды. Именно тогда до меня донеслись приглушённые, знакомые голоса. Двое мужчин вели напряжённый разговор где-то неподалёку, но я затруднялась точно назвать их имена. — Нет, нет, нет. Я-я не могу. Я честно не могу! Эта яшма — наследие моей семьи. Как насчёт… Как насчет н-наших скакунов? Или меди? Горы меди. Или, может, что-то другое? Что угодно. — Я уже назвал свою цену и повторять не буду, — с раздражением отрезал мужчина. —Сам же позволил бастарду убедить всех, что он достойнее тебя в качестве главы клана. — Ну он же самозванец! Я-я столько раз это повторял! И Тяньле у него тоже поддельное. — Так говоришь, словно сам им владеешь. — Он не наследник клана Мэн! У моего отца не было незаконных детей! Всего лишь очень красноречивый… крестьянин… — С золотым ядром? — Это… Это ничего не меняет! — Да уж, языком он чешет получше тебя. Даже в чём-то может и прав, раз хочет тебя подвинуть. В следующий раз лучше пойду к нему. Он-то мне не откажет. — Что?! О нет, нет, нет. Глава клана Цзя, умоляю. — Умоляешь? Странный же ты человек. Сначала просишь Цзифэнъань Цзя встать на твою сторону, а как надо платить, отнекиваешься. И зачем я вообще с тобой связываюсь? — Ладно! Ладно, обещаю, я рассмотрю предложение. П-про… Просто… Мне надо всё обдумать ещё раз. — Как скажешь. Сам знаешь, горит ли это у тебя или нет. Мне нельзя было давать себе долгую передышку, иначе я могла попросту не найти силы двигаться дальше. В этот же миг к горлу резко подступила тошнота. Я наклонилась, опираясь на ближайшую нишу, и задела курильницу для благовоний, оставленную у прохода в сад. Курильница звонко покатилась по полу, рассыпая пепел. Я замерла, прижимая ладонь ко рту. — Госпожа… — раздался взволнованный голос у меня за спиной. — К-какое счастье видеть вас на ногах! Навстречу мне вышли главы Мэн Летающих Топоров и Цзя Муссонного Берега в сопровождении пары доверенных распорядителей. — Сила вашей культивации сравнится лишь с самой Шижань Юаньцзюнь, — сказал Мэн Бохао. — Хранитель не ошибся, признав вас величайшим мастером нашего поколения. Он совершил безупречный, глубокий поклон, и его примеру последовали помощники. Цзя Цзюэмин же, вместе с уже знакомым мне управляющим, скрестив руки на груди, не шелохнулся. — Грязный трюк с камнями, — цокнул он. — И всё же, — неловко возразил Мэн Бохао, одёргивая и так опущенные рукава. — Хранитель назвал победу честной, Цзя-цзунчжу. Согласно правилам поединка, покинувший круг считается проигравшим. Вы выбыли, когда Госпожа толкнула вас, чтобы заслонить собой. Цзя Цзюэмин так недовольно фыркнул, словно ему только что напомнили о новой беде, свалившейся на голову. Слухи распространялись со скоростью пожара в нефритовых садах, особенно учитывая пристрастие адептов и слуг клана Жуань обсуждать чужие дела. До недавнего времени он оставался непобежденным воином, превзошедшим в бою лучших из клана Ван, а теперь же его победила какая-то… женщина. — Динхай-цзюнь, — прохрипела я сквозь ноющую боль, что расползалась по всему телу от раны. Оставаться вежливой после его мёртвой хватки было отдельным видом пытки. — Слухи о вашем владении Хэйчао ничуть не преувеличены. Мне есть… чему поучиться. — Чт-что вы, госпожа, — вмешался Мэн Бохао, — это нам стоит у вас поучиться. Вы доказали не только свою самоотверженность, но также мужество, которым славился сам Улыбчивый Генерал. Медное Сердце будет ждать вашего возвращения домой, Мэн Цуэр. Торжественность слов была такой, как если бы он вручил мне величайший дар на свете — возможность вернуться в родной дом. Голова кружилась, и я не могла понять почему. Почему сейчас? Чего он или его жёнушка добиваются? В ту весну, когда Фань Гуаньюй только прибыла к нам, отец был для меня всем. Самым любимым человеком на свете. Я мечтала, что однажды стану как он, и мне не придётся больше лезть из кожи вон, дабы заслужить его любовь. Но тогда я даже представить себе не могла, что спустя столько лет меня будет кидать в дрожь от одного лишь его упоминания. — Где Ван Цилин? — спросила я, задыхаясь. В груди опять жгло. На лице Мэн Бохао застыла лёгкая растерянность. Он обменялся взглядом с человеком, стоящим позади — старшим адептом клана, — словно ожидал, что тот ответит за него. — Ах, Ван-гунцзы… — замялся Мэн Бохао. — Ещё несколько дней назад… Он… К сожалению… — Он приехал в Нефритовые Сады ради мести тем, с кем он вырос, — перебил помощник Цзя Цзюэмина. — А когда не получилось, сбежал сломя голову. — Нет, — еле слышно пробормотала я. — Так и есть, госпожа Мэн. Сами подумайте: за столько лет в изгнании он молча таил обиду, а после недоразумения с подвеской с цзяолуном… — помощник потерял изначальную уверенность и осёкся, ощутив на себе грозный взгляд главы Цзифэнъань Цзя. — Впрочем, поединок идеально подходил, чтобы свершить месть, если бы не ваше вмешательство… — Ложь! — Разве? И как давно ты его знаешь? — усмехнулся Цзя Цзюэмин. — Он всегда поступает так, как ему хочется, а разгребать потом приходится другим. Или ты считаешь себя особенной? Я посмотрела на свою ладонь. В ту ночь тепло, разлившееся по жилам в момент соприкосновения наших рук, стало высшей истиной. Ты поставил на кон всё: своё тело, которое должно было обратиться в прах, и душу, обречённую не переродиться в случае отступления от данного мне слова. Это были не просто слова, не обычное обещание. Но сейчас клятва на коже затянулась, как обычная рана, оставив после себя тонкий, бледный шрам. В глазах помутнело. Она должна была болеть, пульсировать, напоминать, что обещанное должно быть исполнено… Ты сказал, что не вмешаешься. Что мы вернёмся в Лунную обитель вместе и ты… «Какая же наивная», — пронеслось в голове. — «Глупая, наивная жрица. Ты снова перепутала следование обету с велением сердца». И казалось, словно мир вокруг меня рухнул. Мне вдруг стало невыносимо больно и одиноко. Я горько засмеялась. Громко. Так громко, что заставила всех неловко переглянуться. Пока не начала задыхаться и кашлять. Алые брызги запятнали пол. А я продолжала смеяться, пока слёзы не покатились рекой. Мне уже не было дела до того, чтобы не позволять остальным видеть мою слабость. Какое достоинство, какая гордость может оставаться у женщины, которой воспользовались, пока она была полезна, и при первой же возможности избавились от неё? Цзя Цзюэмин резко шагнул в мою сторону. Морщина между бровями проступила отчётливо, что само по себе являлось предупреждением. Заметив его холодное выражение лица, помощники попятились назад, опасаясь, что он вынет Хэйчао. Все знали, насколько сильно глава клана Цзя ненавидит слёзы. Я тоже попыталась отступить, но обессиленные ноги подкосились. Он подхватил меня, не давая упасть, и приложил руку к животу, зажимая рану, на которой разошлись швы. В тело тонкой иглой проникла его духовная энергия, насильно стягивая растерзанную плоть. — Руки прочь от меня… — прошипела я, захлёбываясь кровью во рту. Больше я ничего не смогла вымолвить. Всё казалось пустым и бессмысленным, столь бесполезным. Цзя Цзюэмин поднял меня на руки. Всё вокруг плыло, но всё же мне показалось, словно помимо привычного гнева и усталости в его глазах было что-то ещё, что-то человечное. В тот миг я возненавидела истину. Я принялась цепляться за мысли о кознях некогда родных людей, о великой лжи, додумывать, что тебя подставили, принудили, услали прочь. Ведь иначе пришлось бы признать, что ты вот так просто разжал пальцы и отпустил мою руку. Признать, что великое чувство, наполнявшее меня до этого силой и решимостью, обернулось ничтожным бегством и лишило мою жертву всякого смысла. И я не могла себе этого позволить. Я выбрала ложь.