Глава 22. Тот, кто ничего не желает, обретает всё

В какой момент чувства сделали меня настолько слабой, что я перестала замечать происходящее вокруг себя? До нашего знакомства Жрица во мне была уверена, что никогда не ошибётся, ведь Богиня освещает её путь на каждом шагу. Но ты заставил всё пошатнуться. И началось это ещё в храме, когда произошёл тот неприятный инцидент между детьми. Лэн Суяо всегда была не от мира сего: хрупкая, ранимая, она боялась шума и любила уходить надолго в лес, чтобы помечтать, и почти никогда не говорила о том, о чём думает. Поначалу мы все даже считали, что она немая. Ли Тао был её противоположностью — шумным, болтливым и весёлым. Он был сыном дядюшки Ли, который в свои годы прославился на всю округу как самый искусный кузнец. У него заказывали оружие военачальники и заклинатели всех кланов. Ли Тао всегда хотел стать одним из них, но так и не смог сформировать золотое ядро, а, увидев бесчинство солдат на наших землях, он и об этом перестал мечтать. Единственное, от чего он так и не отказался, — это от намерения помогать слабым. Этим он и нравился Лэн Суяо, которая призналась мне по секрету. Лэн Суяо недавно научилась выводить новые талисманы, и в тот день она решила показать их действие. В храме мы берегли жёлтую бумагу как самое ценное сокровище, ведь достать её было трудно. Поэтому заклинание было обязано выполнить своё предназначение, а бумага — сгореть бесследно, дабы оживить чахнувшее дикое растение в горшке. То самое, что ты принес мне когда-то в порыве редкой заботы, перепутав с другой лекарственной травой. Лесной росток, привыкший к свободе и сырой земле под сенью древних крон, не желал цвести в неволе. Ему претил тесный горшок, и никакие удобрения не могли заменить ему дыхания дикой чащи. Но когда чахлые листья так и не расправились, он лишь громко и обидно рассмеялся. — И это всё? — протянул Ли Тао. — И ты называешь себя заклинателем? Наставница Лэн тратит на тебя время, а ты не можешь даже оживить её любимый сорняк. Ли Тао с детства был неосознанным подражателем. Чем больше времени он проводил с кем-то, тем больше он мог нахвататься от человека. От тебя он тоже взял многое — самое худшее: веру в то, что правила можно обойти, если хватит дерзости. Казалось, словно теперь в моём доме завелось два Цилина. — Знаешь, мне тут Ван-гунцзы кое-что рассказал, так, по секрету. Могу с тобой поделиться, — Ли Тао прищурился, беря её «на слабо». — Он сказал, что истинная сила не в заученных канонах и не в чистоте помыслов. Если Небеса не слышат тебя, надо повторить то же самое, но громче. Пролей на талисман свою кровь, Суяо. Пара капель — и растение зацветет так, как не снилось ни одной праведной жрице. Разве ты не хочешь порадовать наставницу? Юноша протянул ей свой нож, который носил на поясе. Она была готова осквернить бумагу и свою чистоту этим тёмным, коротким путём, который ты так беспечно воспевал в своих рассказах. Я перехватила её руку за мгновение до того, как лезвие коснулось ладони. В следующий миг щека Ли Тао загорелась после громкой пощёчины. — В следующий раз, — холодно процедила я сквозь зубы, — прежде чем предлагать кому-то пролить кровь, подумай, готов ли ты сам ручаться за последствия. Мальчишка замер. То ли это был удар, то ли мой тон, но он не повысил голос и не огрызнулся, как обычно. Он стоял, широко раскрыв глаза, словно не веря, что это произошло с ним, а не с кем-то другим. Что бесстрастная старшая жрица была способна унизить его подобным образом. Слёзы он сдерживал отчаянно: по-мальчишески, сжимая зубы до боли в скулах. Но одна слезинка всё-таки сорвалась и прочертила по щеке тонкую, честную дорожку. — Я… Я был неучтив. Простите меня, наставница Лэн, — он поклонился нелепо глубоко. — Не передо мной, — сухо сказала я. — Перед ней. Кузина сделала шаг в его сторону, не в силах смотреть на то, как она стала причиной этой унизительной сцены, но я удержала её за запястье. Ли Тао прошептал извинение, и именно тогда вмешался ты. — Не слишком ли сурово? — ты почесал затылок, как делаешь всегда, когда не знаешь, с какой стороны подойти к беде. — Они же дети. Я обернулась к тебе. Ты стоял спиной к солнцу, покрытый его золотым светом. В тебе всегда было это раздражающее умение — смотреть на трагедию и видеть в ней что-то простое. Будто мир — это место для игр и прощения, а не для долга, строгости и последствий. В этом мы с тобой были как инь и ян. — Не тебе меня учить, — сказала я спокойно. — Эти дети под моим опекунством. Их плохое воспитание — результат моего личного провала как наставницы. И это надо исправлять. Ты не стал спорить. И это было самым неожиданным. За всё то время, что ты провёл в храме, я уже привыкла к тому, что должна отвоёвывать у тебя каждое своё решение. — Пойдём, — сказала я Лэн Суяо, разворачиваясь. Она колебалась, её взгляд на мгновение метнулся к Ли Тао. Я почувствовала, как её пальцы цепко ухватились за край моего рукава, будто она боялась потеряться. Я знала: она простит его, она всегда прощает, даже когда ей очень больно. Как и я. Она была такой же глупой. И самое худшее было то, что она искренне верила в то, что я — хороший пример праведности. — Ты слишком строга, — донеслось мне в спину. — И к ним, и к самой себе в первую очередь. Тогда я была уверена, что вторую пощечину стоит влепить тебе, но сдержалась. Я защищала их от яда легкомыслия, который ты принёс с собой. Выйдя на арену вместо тебя, я придерживалась того же принципа. Я была в ответе за тебя, за твою жизнь. Но своим несгибаемым чувством долга и благими намерениями вырыла себе могилу. И теперь я была так же растеряна, как тогда Ли Тао. Желая помочь, я сделала только хуже. Титул Сильнейшей стал клеткой. Весть о моем выздоровлении разнеслась подобно весеннему ветру, вмиг облетевшему долины, и теперь каждый взгляд в Фаньхуа был прикован ко мне. Все желали выслужиться перед той, кто в одиночку одолела лучших бойцов, остановила Хэйчао и выжила после нападения Обладателя Пяти Грехов. И все завидовали клану Мэн, который сумел присвоить себе мастера такого уровня, несмотря на все предыдущие промахи и ужасные решения их горе-главы. Пока раны затягивались, меня повсюду носили в паланкине, как святыню, в сопровождении именитых учеников Мэн и Жуань. Служанки отобрали залатанное жреческое платье, объясняя, что в Фаньхуа Луну почитают духи и те, кто следует демоническому пути. Теперь я вновь одевалась только в чёрную одежду с узорами горных коней, а лекари, приходившие трижды в день, меняя повязки на ране, упрекали вопросами, которые мало общего имели с моим самочувствием. Они хотели знать одно: как я выжила. Дюжина глав разных кланов ежедневно осаждали мой порог с подношениями, надеясь выманить секреты культивации. Фань Гуаньюй тоже изводила меня заманчивыми предложениями. Она звала вернуться под знамёна Летающих Топоров, обещая почетное место наставницы — что с её стороны было изощренным издевательством после того, как она уже однажды отобрала у законной наследницы всё, что мне было дорого. Когда я окончательно перестала открывать ей дверь, она принялась присылать своего супруга. Эта святоша явно чего-то добивалась. Я не могла проявить неуважение перед главой клана Мэн, несмотря на всё то презрение, что я питала к делам этой девицы. Личное презрение — это одно, но уважение к старшим — совершенно другое. Мэн Бохао, с которым до этого я, наверное, в жизни раза два разговаривала — настолько мы были разными, — стал проводить со мной часы, сводя все разговоры к мольбам о том, чтобы я научила его технике Тяньле. Как-то раз, будучи детьми, я подстрекла его спрятать семейную реликвию у себя. А что? Место надёжное. Торопившийся в столицу к Императору отец в первую очередь заподозрил бы меня и приказал обыскать покои. Он не мог покинуть Медное Сердце без своего самого ценного сокровища. Копьё всегда считалось прихотливым, выбирающим хозяина по праву силы, но правда была проще: это была лишь техника усмирения, передаваемая от отца к сыну. Мэн Бохао, судя по всему, так и не смог её постичь. Стоило мне тогда отпустить копьё, бедолага тут же впечатался в землю, словно поваленный всеми предками, что когда-то владели артефактом. На грохот сбежались слуги, а за ними и отнюдь не улыбчивый генерал. Весь последующий месяц мы оба не могли даже присесть, не то что нормально ходить. Как-то раз Мэн Бохао пригласил меня взглянуть на коллекцию заводных птичек, которые сам смастерил, и сказал: — Я помню, как для Мэн Ханьдэ вы были зеницей его ока. Его гордостью и силой. Он делал всё, чтобы вы… сегодня могли быть Сильнейшей. И это его ослепило. На его рабочем столе каждая вещь лежала идеально ровно. Свитки стояли по росту, кисти висели на одинаковом расстоянии, а печать главы клана лежала идеально по центру. Но, судя по накопившейся пыли, он не прикасался ко всему этому с момента заселения. Мэн Бохао грустно выдохнул. После того как он повернул заводной ключ, птичка сделала несколько робких прыжков и упала со стола. Для всех остальных членов семьи он всегда был странноватым, не таким, как надо. Он не обладал силой предков, не умел за себя постоять и вдобавок в потакал воле жены, не делая и шагу без её одобрения, будто это он вошёл в её семью, что привело к тому, что даже собственные вассалы перестали уважать столь жалкое и хрупкое создание. — Отобрать подобное у человека, что ни разу не преклонил колена, непростительно, — вымолвил он, бережно подобрав птицу, словно та была живая. — Тем более не просто отобрать и спрятать, а уничтожить. В тот момент по моей коже пробежала дрожь, когда я вспомнила ледяную воду, где всё кончилось. После содеянного в Медном Сердце матушка забрала меня в Лунный храм и заставила поклясться отныне только видеть и беречь этот мир, но расплата за грехи настигла нас там. — Вы знали, что Лэн Бинхуа поплатилась за это головой? — Хруст. Он свернул птице голову, чтобы докопаться до причины, по которой она не прыгает. — Я узнал об этом случайно. Мне пришлось всё изучить досконально. Как и все, я думал, что вы погибли при осаде храма. Он протянул мне птицу несколько застенчиво, как если бы проверял, рассмеюсь ли я над ним, посчитав увлечение недостойным главы уважаемого ордена. — Когда мы вернёмся домой, я прикажу перестроить внутренний двор, где висела её голова. Я долго сопротивлялась, отгоняла от себя мысли о том, что мне придётся вернуться в Медное Сердце, пыталась убедить себя, что у меня по-прежнему есть выбор. На душе от этого не становилось легче. Пустота давила на меня, будто обрушившиеся небеса пытались раздавить все кости в теле. Больше всего я хотела вернуться домой, в Лунную Обитель, в надежде, что, добравшись до храма, застану тебя там. Что ты крепко прижмёшь меня к сердцу и позволишь вновь стать слабой, уязвимой. Я поняла, что только рядом с тобой моё прошлое не имеет значения, лишь потеряв тебя. Но в своём нынешнем состоянии ни о каком путешествии обратно не могло быть и речи, если даже после малейшей прогулки меня одолевала сильнейшая усталость. Когда ты нарушил мой запрет и ворвался внутрь заклинания, отмеченного камнями, произошёл дисбаланс. Печать заставила перенаправить поток энергии на себя, отчего она исчерпала и мои силы тоже. Единственное, что могло мне помочь, — время, но его как раз у меня было мало. Я не намеревалась ждать, пока Фань Гуаньюй снова проведёт меня вокруг пальца. С этой мыслью я крутила по столу пустую чашу, пока собравшиеся на симпозиум культиваторы вокруг весело обсуждали последние слухи. Формальная часть трапезы была окончена, и некоторые танцовщицы, порадовавшие гостей своими талантами, разбрелись среди них, дабы не дать веселью угаснуть. Ко мне подошёл слуга и, совершив поклон, попросил следовать за ним. При этом он обратился, используя титул «Бессмертная дева», присвоенный единоличным решением Жуань Лису. Несколько неосторожных пар глаз метнулись в нашу сторону, оценивая. Кто-то поспешно отвернулся, а кто-то, напротив, задержал взгляд слишком долго, обменявшись парой слов с гостями, словно стараясь узнать, куда я держу путь. Слуга привёл меня в отдельную комнату, пропитанную дурманящим запахом амбры. Первое, что бросилось в глаза, стала золотая занавесь. Через её ажурный узор карпа, стремящегося к вратам, виднелся стол для вэйци, за которым тихо ожидал сам Жуань Лису. По обе стороны от него стояли чаши с чёрными и белыми камнями. Накидка главы Жуань была приглушённых оттенков и скупа на роспись — не траурная, но и не праздничная, будто он не определился между этими двумя состояниями. Лицо его освещала лампа из рисового полотна, и от этого черты казались мягче, чем были на самом деле. Казалось, передо мной вовсе не верховный правитель и не великий эстет, судя по твоим рассказам, а всего лишь даочжан, который с лёгкостью затерялся бы среди одиноких культиваторов, что участвовали в охоте. Когда я бережно отодвинула занавесь, заставив бусины мелодично прозвенеть, он сладко улыбнулся, приглашая присесть напротив. — Вы играете? — спросил он, подвигая к себе чашу с чёрными камнями. Я отрицательно помотала головой. — Значит, не имеете устоявшихся суждений. Игра предполагает захват пространства мягко, но решительно. Это первое, чему учат. И первое, что забывают те, кто привык брать своё… силой, госпожа Мэн. Он взял чёрный камень и положил его в угол доски. — Вначале важно просто сделать первый шаг. Попробуйте. Взяв камень, я задумалась. При виде стольких пустых клеток на доске, а значит возможных вариантов, глаза сами разбегались. — Куда его класть? — Зависит от того, чего вы хотите достичь. Мне помогает мысленно делить доску на территории, но в вашем случае это могут быть намерения. Сейчас каждый клан смотрит на вас одинаково, вопрос лишь в том, с какой целью. Я нерешительно сделала свой ход, поставив белый камень рядом с краем доски. На стене за его спиной висел свиток. Сперва я не придала ему значения — в зале для приёмов главы любого великого клана подобные вещи не редкость. Но, заметив почерк, не смогла отвести от него взгляд. Иероглифы плясали, как пьяный чиновник на празднике Весны — словно тот, кто выводил эти известные слова, либо очень торопился, либо мало практиковался. «Великая прямота похожа на кривизну; великое остроумие похоже на глупость; великий оратор похож на заику. Ходьба побеждает холод, покой побеждает жару. Спокойствие создаёт порядок в мире». Я открыла рот, чтобы спросить… и тут же закрыла. Потому что никто — никто во всём здравом уме — не осмелился бы сказать Хранителю Мирского Порядка, что каллиграфия на его стене безобразна. Даже если бы её вывел ребёнок — раз он повесил её здесь, значит, так надо. — Знаете, что, пока вы были заняты делами дождя и облаков в заброшенной обсерватории, другие кланы вели бурный спор насчёт владений Юэшэн Лэн? Белый камень со звоном упал на пол и покатился дальше. До этого момента я никогда не придавала значения твоим предупреждениям, что у Хранителя глаза и уши повсюду. Но, как оказалось, зря. Человек, не одарённый выдающейся физической силой, не способный сокрушить врага одним взмахом меча, удерживал власть единственным доступным ему оружием — умом и знаниями. Слуга подбежал по велению хозяина и, не поднимая глаз, будто опасаясь, что неосторожный взгляд его может быть сочтён дерзостью, проворно юркнул под стол. Вынырнув обратно, он бережно вложил камень в мою ладонь. — Конечно, понимаю, это ваш дом, — продолжил Хранитель, словно его и не прерывали. — Но посмотрите под другим углом. У подножья Ханьмо перевал между северными и центральными провинциями. Тот, кто владеет им, контролирует торговые и военные пути. Торговля приостановилась в связи с, давайте скажем, трагичными событиями прошлого, но её ведь можно восстановить? А недра горы богаты редким «лунным серебром», что усиливает духовность оружия и артефактов лучше других металлов. Но самое значимое… не подлежит материальной оценке. Он посмотрел на меня, склонив голову набок, напоминая торговца, которому привезли новый товар. — Впрочем, — добавил он почти лениво, словно вспоминая нечто несущественное, — ценность определяется не только ресурсами, но и… репутацией. Пока вы восстанавливались многие говорили о вас, госпожа Мэн. Не с осуждением… скорее с интересом. Поговаривают, что сосуд Луны был осквернён. А затем Обладатель Пяти Грехов попытался исправить ошибку единственным знакомым ему способом: сталью и кровью. Он чуть улыбнулся. — Некоторые даже называют это его шестым грехом. — Хранитель Мирского Порядка опирается на сплетни? — холодно сказала я, крепко сжимая ткань рукава. Гнев не должен был проступить на лице Жрицы. — Я лишь высказываю свои опасения. Он пододвинул ко мне чашу с белыми камнями, стоявшую до этого посередине стола, нарушая гармонию. — Чжэндао-фужэнь… — сказал он, ставя чёрный камень вблизи моего, сжимая пространство для роста. — В скором времени она предложит вам брак с уважаемым, но ещё не ключевым членом клана Фань. Племянник Фань Юуань, старший сын Фань Юйчэня, уже отпраздновал свое шестнадцатилетие и может исполнить долг мужа. Или, в крайнем случае, кандидатом также может стать Фань Сянь, младший сын Фань Юйчэня. «Боже, да я же им в матери гожусь», — подумала я, положив камень подальше на доске, пытаясь вырваться из его тисков. — Вы ведь уже сами убедились, что некогда славившийся клан Фэйфу Мэн, — голос его приобрел грустную ноту, — словно бык, что отказывается тянуть повозку без крепкой руки с плетью. Но как же быть, если правую руку отрубили? Только научиться хлыстать левой. Поэтому родные вас не отпустят, если же, конечно, Мэн Бохао не глупец. Вы нужны ему для удержания хрупкого положения. Как хорошо, для него разумеется, что вы просто женщина и не можете претендовать на отцовский дом. И чем же ему не угодил застенчивый и глуповатый глава Мэн и его ушлая жёнушка, раз он решил потакать бастарду Нань Су, а теперь и меня пытался к чему-то склонить? Я не умела считывать чужие замыслы и путалась в хитросплетениях политики, но одну истину знала твёрдо: всякий обмен требует равновесия. Где берут — там платят. Где щедро раздают слова, там ждут ответа. Он подробно разложил на доске чужие намерения, но не свои. — А чего хочет Правитель Мирского Порядка? Жуань Лису спокойно, едва заметно улыбнулся, оставляя чёрный камень рядом с моим. Он мог быть мудрым и справедливым владыкой, но что с того, когда собственные вассалы сомневались, стоит ли склонять голову перед тем, кто словно самозванец присвоил себе право называться правителем всех культиваторов, — и при этом не обладал выдающимися навыками, а, как ты сам намекнул, прибегал к демоническому пути? — Тот, кто ничего не желает, получает самый ценный из даров — умиротворение. Чего же мне хотеть? Небеса уже благословили Дом Священного Древа тремя дарами, — он шумно порылся в чаше и достал три камня, а после продолжил, перекатывая тёмные шарики, как чётки: — Земли мои богаты на урожай, торговля идёт надёжно. Люди сыты и преданны. А наследник подаёт надежды. Три чёрных камня со стуком упали на доску вокруг моего одинокого белого камня, нарушая правила и попирая саму суть игры. Жуань Лису склонил голову, пристально наблюдая за моей реакцией. Я перевела взгляд на маленькую бронзовую курильницу в форме льва. Тонкая струйка дыма лениво клубилась, словно яд, что сделает своё дело не спеша. Из широкого рукава я достала мятый кусок бумаги, который носила с собой уже много дней. Это случилось в ночь перед Судом. Кто-то из слуг приклеил к дверям моей спальни формулу талисмана, который я позже нарисовала на камнях. Тогда я не увидела никого в пустом коридоре, но теперь, судя по стилю письма, сомнений не осталось. — Вы ведь жаждали победы Ван Цилина, глава Жуань? — мой голос был ровным, хотя сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. — Поэтому и решили помочь. Он взял записку. Кончики его пальцев — длинные, холёные, без единой мозоли — легли на края бумаги с почтительной нежностью, словно он держал не мятый клочок, а любовное письмо. — Теперь вы просто пытаетесь собрать долг, который я ещё не выплатила. Это не кланы хотят заполучить Ханьмо, — продолжила я. — Это вы. Удушающий аромат амбры стал гуще, словно в ответ на мои слова. Большинство людей, что встречались мне за время праздника в честь Разрушения Ложной Дхармы, не могли найти одинокую, неприметную гору на карте, если даже о падении Юэшэн Лэн они узнали только благодаря поэме. Должно быть, Хранитель узнал о Ханьмо благодаря собственным посланникам, а о её богатых недрах благодаря твоим рассказам. — Ах, госпожа Мэн, вы меня поймали, — мягкий свет лампы блеснул в его глазах. — Но разве старшие братья не обязаны печься о благе младших? Я лишь желаю помочь невестке своего названого брата. В нашем мире, где золото и кровь текут в одном русле, любые договоры должны быть взаимно выгодны. Разве это преступление — желать процветания для всех? В его словах всегда проскакивала странная, почти трогательная нота, которую я не могла раскусить: то ли насмешка, то ли подлинная нежность. Он щёлкнул пальцами. Крошечная искра вспыхнула на краю бумаги, и в мгновение ока записка превратилась в горстку серого пепла. — Раз вы так стремитесь помочь мне, — я подалась вперёд, игнорируя сладкий запах амбры, ставший невыносимо тяжёлым, — помогите найти Ван Цилина. Жуань Лису вздохнул. — Увы, — он развёл руками. — Я не могу найти того, кто всем сердцем не желает быть найденным. Юношеский пыл порой заводит в такие дебри… — Но вы уже нашли его однажды, — перебила я. — Узнали, что он был в Чиянь Ди, а после отправился в Лунную Обитель. — Удачное стечение обстоятельств. Я такой же скромный собиратель слухов, как и вы, госпожа. На доске белые камни были окончательно поглощены черными и лишёны всякого пространства для маневра. Каждая клетка, каждый перекресток линий теперь принадлежал ему. Я разжала пальцы. Белый камень с оглушительным стуком упал обратно в фарфоровую чашу. — Кажется, я не гожусь для этой игры. — Вам всего лишь не хватает… амбиций. А без них все ходы становятся оборонительными, и в конце концов пространства для манёвра не остаётся вовсе. — Тогда вам стоит найти более подходящего напарника по игре.