ГЛАВА 7

Сон был беспокойным и глубоким, как погружение в тёплые, вязкие воды. Гермиона тонула в обрывках снов, где лица были размыты, а голоса звучали как эхо из другого измерения. Она проснулась не резко, а медленно, постепенно всплывая к поверхности реальности. Первое, что она ощутила — мягкость шёлка под щекой. Это был не простынь, а её халат. Она, заснув, так и не переоделась. Тёмно-синий шёлк платья был скомкан, одна бретелька сползла с плеча, обнажая ключицу. В комнате стоял тихий утренний полумрак, но из-за штор пробивался золотистый свет. И запах. Свежесрезанные розы. Острый, сладкий, пьянящий аромат. Она приоткрыла глаза. На прикроватной тумбе, в высокой хрустальной вазе, стоял букет. Не просто букет — это была охапка. Белоснежные, идеальные розы, каждая размером с кулак, усыпанные мелкими каплями росы. Их было так много, что лепестки почти касались её лица. Она заворожённо потянулась к ближайшему цветку, но тут её взгляд упал на него. Драко сидел в кресле у её стороны кровати. Он не спал. Он просто наблюдал. Он был одет в простые чёрные брюки и белую, незастёгнутую на несколько пуговиц рубашку, открывавшую участок груди с чёткими линиями мышц. В его руке дымилась чашка кофе. Его взгляд был тяжёлым, насыщенным, как будто он изучал каждую её черту, каждый изгиб тела под шёлком. «Доброе утро, — сказал он тихо. Его голос был низким, слегка хриплым от утренней тишины. — Я не хотел будить. Ты так мирно спала.» Он поставил чашку и встал. Его движения были плавными, как у большого хищника. Он подошёл к кровати и сел на её край, так близко, что она почувствовала тепло его тела. «Белые розы, — прошептала она, глядя на цветы. — Их так много.» «Для тебя никогда не бывает слишком много прекрасного, — ответил он. Его рука потянулась не к её лицу, а ниже. Он аккуратно, почти невесомо, провёл кончиками пальцев по её щиколотке, открытой из-под сползшего халата. Она вздрогнула, но не отстранилась. Его прикосновение было прохладным и вызывающим. Его пальцы медленно поползли вверх, скользя по её икре, обходя колено, поглаживая внутреннюю сторону бедра. Шёлк халата был тонким барьером, но под ним её кожа горела. Она замерла, затаив дыхание, чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле. Его пальцы достигли чувствительной кожи у самого начала бедра, почти у границы интимного места. И там… замерли. Не вторгаясь, просто утверждая своё присутствие. Её тело отозвалось на это прикосновение внезапной, постыдной волной тепла, пробежавшей по самому низу живота. Она непроизвольно пошевелилась, и слабый стон сорвался с её губ. В этот момент он наклонился. Его движение было стремительным и неотвратимым. Он не спрашивал разрешения. Он просто взял её. Его губы захватили её губы в поцелуе, который не имел ничего общего с нежностью прошлого вечера. Это был поцелуй заявления. Глубокий, влажный, полный скрытой ярости и невыносимого желания. В нём чувствовался вкус кофе, мяты и чего-то тёмного, чисто мужского. Его язык вторгся в её рот, требуя ответа. И она… ответила. Её руки сами поднялись и вцепились в его рубашку, сминая ткань. Разум кричал о нарушении границ, но тело, оголодавшее по ощущениям в этой пустой реальности, взбунтовалось. Оно помнило этот голод. Помнило этот вкус. Когда он наконец оторвался, они оба дышали как после бега. Его серебристые глаза горели совсем близко от её лица. «Привет, любовь моя, — прошептал он, и его губы снова коснулись её, на этот раз уголка рта, затем щеки, виска. — Ты не представляешь, как я скучал по этому. По тому, как ты отзываешься.» Он отстранился, и холодок воздуха, хлынувший между ними, заставил её содрогнуться. Он улыбнулся — улыбкой, в которой было и триумф, и нечто голодное. «Завтрак ждёт на террасе. Французский. Твой любимый — круассаны, конфитюр из лепестков роз. Одевайся. Или не одевайся. Мне всё равно, в чём ты. Ты прекрасна в любом случае.» Он встал, поправил рубашку, бросил на неё последний, долгий оценивающий взгляд и вышел, оставив дверь открытой. Запах роз, его запах и огненное эхо его поцелуя витали в комнате. Гермиона лежала, не в силах пошевелиться. Её губы горели. Место, где он касался её бедра, пылало. Весь её организм был взвинчен, будто по нему пропустили электрический разряд. Это было страшно. Это было подавляюще. Это было… живое. Первый по-настоящему острый, неконтролируемый всплеск чувств с момента пробуждения. И он исходил не от памяти, а от чистого, животного влечения к мужчине, который называл себя её мужем. Она медленно села, обхватив себя за плечи. Её отражение в зеркале напротив было размытым. Растрёпанные волосы, раскрасневшиеся щёки, распухшие губы, блестящие глаза. На ней было растерзанное дорогое платье, а на пальце сверкало чудовищно дорогое кольцо. Она выглядела как любовница после бурной ночи. И от этого образа её бросило то в жар, то в холод. Он перешёл черту, — думала она, пытаясь поймать логику. Он воспользовался моей беспомощностью, моей дезориентацией. Но протест звучал глухо. Потому что её собственное тело кричало о другом. Оно кричало: «Ещё». Она встала, подошла к вазе с розами, погрузила лицо в прохладные, бархатные лепестки. Аромат ударил в голову. Он был везде. Как и он сам. Он заполнял собой пространство, её мысли, её кожу. Завтрак на солнечной террасе был идиллическим. Он был безупречно галантен, подавал ей кофе, мазал масло на круассан, рассказывал что-то о погоде и планах на день. Как будто утреннего инцидента не было. Но под столом его нога иногда касалась её ноги. И его взгляд, когда он думал, что она не видит, был тем же — тёмным, оценивающим, голодным. «Я подумал, — сказал он, отпивая кофе, — что сегодня мы можем начать твои уроки. Ты всегда хотела в совершенстве выучить французский. Не для работы. Для себя. Чтобы читать местных поэтов в оригинале.» «Уроки?» — переспросила она. «Да. Каждый день. По часу. Я буду твоим учителем. — Он улыбнулся, и в этой улыбке была опасность. — Это будет… интенсивно. И очень лично. Я не собираюсь быть снисходительным.» Идея была блестящей. Предлог для ежедневного, тесного контакта. Для разговоров наедине. Для того, чтобы он ещё глубже проникал в её пространство, теперь уже интеллектуальное. Она согласилась. Потому что отказаться означало заподозрить его в дурных намерениях. А она всё ещё отчаянно хотела верить в добрые. Весь день он водил её по поместью, показывая «её» любимые места — старую оливковую рощу, скрытый фонтан, солнечные часы в саду. Он касался её, когда помогал перешагнуть через камень, держал за руку, поправлял ветку, чтобы она не ударила её по лицу. Каждое прикосновение было нежным, но несущим подтекст утренней дерзости. Он как бы напоминал: «Я могу. В любой момент. И тебе это нравится.» К вечеру, после «урока», который свелся к тому, что он стоял сзади, обнимая её и шепча французские фразы прямо в ухо, отчего она не могла сосредоточиться ни на чём, кроме его голоса и тепла его тела, она была на грани. Он почувствовал это. Всегда чувствовал. «Ты устала, — заявил он, проводя рукой по её плечу. — Сегодня достаточно. У нас будет ужин здесь, у камина. А потом… если захочешь… я могу почитать тебе. Или мы можем просто молчать.» Но в его глазах было обещание, что тишина между ними будет громче любого крика. Когда она, дрожа от смеси возбуждения и страха, пошла в спальню переодеться, он остановил её на пороге. «Гермиона, — его голос заставил её обернуться. — То, что происходит… это нормально. Ты узнаёшь меня. Не умом. Телом. Сердцем. Доверься этому. Доверься мне.» Она не ответила. Она просто смотрела на него, на этого красивого, опасного, неотразимого незнакомца, который так настойчиво убеждал её, что он — её дом. И в глубине души, под страхом и сомнением, рождалось что-то новое. Дикое, тёплое, пульсирующее. Желание не просто вспомнить, а узнать его заново. Всеми фибрами души. И тела. Он ушёл после ужина, извинившись — срочный вызов от французского МАКУСА по поводу одного из его артефактов. «Я вернусь поздно, не жди, ложись спать, дорогая», — сказал он, поцеловав её в лоб, но его пальцы задержались на её щеке, и в глазах промелькнуло что-то нечитаемое. Обещание? Предостережение? Дверь закрылась, и дом погрузился в тишину, нарушаемую лишь потрескиванием дров в камине и биением её собственного сердца. Одиночество, обычно давящее, сейчас показалось ей возможностью. Возможностью проверить себя без его гипнотизирующего присутствия. Она вернулась в кабинет. На столе всё ещё лежали альбомы. Она открыла тот, что с бытовыми фотографиями. Нашла тот самый снимок: кухня их дома, он у плиты, она обнимает его сзади, её лицо прижато к его спине, глаза закрыты, на губах — блаженная улыбка. Она пыталась вновь и вновь вызвать хоть тень воспоминания. Ничего. Только смутное, глухое чувство тепла и защищённости, исходящее от изображения. И странное чувство правоты — да, так и должно быть. Так было. Если память не возвращается сама, её можно создать заново, — мелькнула мысль. Повторить моменты. Оживить их. Решение пришло мгновенно. Она пойдёт на кухню и приготовит то самое блюдо, которое, судя по фото, они готовили вместе. Она не знала, что это, но интуитивно потянулась к поваренной книге на полке. Книга открылась на закладке — рецепт «Рататуя по-провансальски». На полях были пометки — её почерк, с замечаниями и adjustments. «Драко любит больше чеснока», «добавить каплю мёда в соус». Её руки, казалось, помнили всё сами. Они ловко нарезали овощи ровными кубиками, без колебаний находили нужные специи на полке. Тело работало на автопилоте, в то время как разум наблюдал со стороны, поражённый. Она включила музыку — старый маггловский винил с джазом, который нашла в гостиной. Мягкие звуки саксофона заполнили кухню, смешиваясь с ароматом тушёных овощей, чеснока и трав. Впервые с момента пробуждения она чувствовала не панику, а лёгкость. Почти счастье. Она что-то делала. Создавала. И это что-то было для него. Она так увлеклась, что не услышала, как открылась входная дверь, как затихли шаги в коридоре. Первое, что она почувствовала, — тёплые, сильные руки, обхватившие её талию сзади. Она вздрогнула, но не отпрянула. Его тело, большое и твёрдое, прижалось к её спине, его подбородок опустился ей на плечо. «Париж может подождать, — прошептал он губами у самого её уха. Его голос был низким, насыщенным усталостью и чем-то ещё. — Они сами не знают, чего хотят. А вот это… — он глубоко вдохнул аромат, исходящий от кастрюли, — это пахнет домом. И тобой.» Она замерла, чувствуя, как её разум кричит о нарушении дистанции, а тело буквально тает, прижимаясь к нему в ответ. Его руки лежали на её животе, пальцы слегка вдавливались в ткань её платья. Он начал медленно, почти лениво, оставлять поцелуи вдоль её шеи — от ключицы к мочке уха. Каждое прикосновение его губ зажигало на её коже крошечную звезду, от которой горячие волны растекались по всему телу, собираясь внизу живота в тугой, пульсирующий комок желания. Она невольно откинула голову, давая ему больший доступ, и услышала его тихое, удовлетворённое рычание. «Я так по тебе скучал, — пробормотал он, и его зубы слегка задели мочку её уха. — Даже за эти несколько часов.» Он отпустил её лишь затем, чтобы помочь накрыть на стол. Но его прикосновения продолжались — его рука на её пояснице, когда она проходила мимо, его пальцы, переплетающиеся с её, когда он передавал ей салфетки. Ужин при свечах в гостиной, на низком столике перед камином, был не едой, а продолжением этого танца. Он рассказывал о своём дне — скучные детали работы, но его глаза никогда не оставляли её лица. Он наполнял её бокал вином, и его пальцы каждый раз намеренно задерживались на её руке. Напряжение нарастало, стало почти осязаемым, как заряженный воздух перед грозой. Когда она встала, чтобы унести тарелки, он поймал её за запястье. «Потанцуй со мной, — сказал он не как просьбу, а как констатацию факта.** Музыка всё ещё играла. Медленная, чувственная композиция. Он поднялся, притянул её к себе. Это был не танец в привычном смысле. Это было медленное раскачивание на месте, их тела, прижатые друг к другу так плотно, что между ними не оставалось места даже для воздуха. Его рука лежала у неё на пояснице, пальцы вдавливались в ткань, ведя её. Другая её рука была прижата к его груди, где она чувствовала сильное, учащённое биение его сердца. Её щека покоилась на его груди, она слышала его дыхание, чувствовала тепло его кожи сквозь рубашку. Он начал медленно водить рукой по её спине — вверх, вниз, задерживаясь у основания позвоночника, заставляя её непроизвольно выгибаться. Каждое движение было рассчитанным, каждое прикосновение — утверждающим власть. Её разум слабел, уступая натиску ощущений. Запах его кожи, звук его сердца, твердь его мышц под её руками — всё это было реальнее, чем любое призрачное воспоминание. «Ты чувствуешь это? — прошептал он, его губы коснулись её виска. — Как твоё тело помнит моё. Как оно откликается. Не борись с этим.» Она не боролась. Она позволила телу взять верх. Её руки обвили его шею, пальцы вцепились в волосы на затылке. Она чувствовала, как его дыхание сбивается, как его руки крепче сжимают её. Их раскачивание стало ещё медленнее, почти незаметным. Это был уже не танец, а предвкушение. «Я хочу тебя вспомнить, — выдохнула она, и это была правда. В этот момент она хотела вспомнить именно это — как быть в его объятиях. Как принадлежать ему.** «Ты вспомнишь, — пообещал он, и в его голосе была железная уверенность. — Я сделаю так, что ты вспомнишь каждую секунду. Каждое прикосновение. Каждый поцелуй.» Его губы нашли её губы. Этот поцелуй был медленным, сладким, бесконечно глубоким. В нём не было утренней ярости, было обещание. Обещание ночи, которая только начинается. Обещание того, что её прошлое, настоящее и будущее — вот здесь, в его руках. Когда они наконец разошлись, чтобы перевести дыхание, он прижал её голову к своему плечу, продолжая медленно раскачиваться под музыку, которая уже стихла. В комнате был слышен только треск огня и их неровное дыхание. «Я никуда не отпущу тебя, — тихо сказал он, и это прозвучало как клятва. — Никогда.» Она не ответила. Она просто закрыла глаза и позволила себе утонуть в этом моменте, в этом человеке, в этой красивой, страшной, неотвратимой лжи, которая становилась её единственной правдой. Он вошёл в кабинет, оставив Гермиону спящей в их постели — умиротворённой, уставшей от эмоций и, как он знал, всё более привязанной к нему. На его лице не было и тени нежности, которую он ей только что показывал. Была холодная, расчётливая ясность. Он подошёл к одному из книжных шкафов, провёл рукой по резной дубовой панели, и та бесшумно отъехала в сторону, открывая вход в скрытую комнату. Внутри царил полумрак, освещённый лишь голубоватым светом магических кристаллов. Стены были увешаны картами, схемами, фотографиями. В центре стоял большой стол, на котором лежали несколько странных устройств и шкатулка из чёрного дерева. Драко подошёл к одному из устройств — коммуникатору, работающему на принципе искажённых эфирных волн, неуловимых для стандартного отслеживания Министерства. Он активировал его. Через несколько секунд в воздухе появилось размытое, лишённое черт лицо. «Отчёт, — потребовал Драко без предисловий. «Всё идёт по плану, — донёсся механический, искажённый голос. — Британцы блуждают в трёх соснах. Поттер сосредоточился на версии о добровольном уходе. Уизли… Уизли разрушает свою квартиру и репутацию, обвиняя всех подряд. Газеты готовят материал о «кризисе в семье героев войны». Почва засеяна.» «Хорошо, — кивнул Драко. — Активируйте «Эхо».» «Уже сделано. Завтра утром «Ежедневный пророк» получит анонимное письмо с «свидетельством» о том, что миссис Уизли была замечена в магическом борделе в Париже за неделю до исчезновения. В состоянии сильного опьянения. Истерия будет полной.» На губах Драко дрогнула ледяная улыбка. «Идеально. Пусть рыщут в грязи. Это отвлечёт их и окончательно убедит общественность, что она — не жертва, а запутавшаяся, несчастная женщина, сбежавшая от своего… несовершенного мужа.» «Рискованно. Они могут усилить поиски во Франции.» «Они будут искать падшую ангелицу в трущобах. Не жену аристократа в его замке. Продолжайте в том же духе. И следите за связями Поттера во французском МАКУСА. Если кто-то проявит излишний интерес — нейтрализуйте.» «Как прикажете.» «И ещё… пришлите мне отчёт о работе «Зеркала». Нужно понять, насколько стабильны имплантированные воспоминания и когда можно будет начать второй этап — стимуляцию ложных «вспышек» прошлого.» «Отчёт будет у вас завтра.» Связь прервалась. Драко потушил кристаллы и вышел из скрытой комнаты. Панель бесшумно задвинулась. Он подошёл к окну, глядя на тёмный сад. Его мысли были далеко от Прованса. Они были в Лондоне, где его враги метались в бессильной ярости. И здесь, где его величайшая добыча понемногу, поцелуй за поцелуем, начинала добровольно надевать оковы, которые он для неё выковал. Всё шло по плану. Скоро Рон Уизли будет полностью сломлен. Гарри Поттер — связан условностями и ложными следами. А Гермиона… Гермиона будет принадлежать ему полностью. Не только телом, но и той повреждённой, переписанной душой, которую он для неё создал. Он повернулся и направился в спальню. К ней. К своему самому большому триумфу и единственной, болезненной, одержимой любви всей своей жизни.