ГЛАВА 9

Винодельня располагалась в старинном каменном здании, утопающем в зелени виноградников, уходящих волнами по склонам холмов. Воздух здесь был другим — густым, влажным, пропитанным сладковатым запахом брожения, дубовых бочек и земли. Драко вёл её по прохладным, полутемным погребам, где в ряд стояли огромные бочки, как спящие великаны. «Всё это началось как хобби, — рассказывал он, его голос мягко отдавался в каменных сводах. — А превратилось в дело жизни. Нашу с тобой.» Он остановился у одной, не самой большой, но явно старой и ухоженной бочки. На ней была выжжена не только дата, но и название: «Cuvée Hermione. Premier Cru.» «Это твой сорт, — сказал он, положив руку на тёплую древесину. — Вернее, сорт, который я вывел и назвал в твою честь. Гибрид. Выносливый, умный, с сложным характером и послевкусием, которое раскрывается не сразу.» Он налил ей немного вина из небольшого крана в бочке. Цвет был глубоким, рубиновым. Она поднесла бокал к носу. Аромат ударил в голову — не просто ягод, а чего-то гораздо более сложного: тёмный шоколад, спелые вишни, дымок, и… что-то неуловимо знакомое. Что-то, от чего сердце ёкнуло. Она сделала глоток. Вкус заполнил всё. Он был насыщенным, бархатистым, с лёгкой терпкостью и долгим, тёплым послевкусием. И снова это чувство — знакомства. Не памяти, а узнавания на уровне языка, нёба, самой крови. «Это… невероятно, — прошептала она. — В нём столько слоёв.» «Как и в тебе, — он стоял очень близко, наблюдая за её реакцией. — Первый слой — яркость и дерзость. Как ты была в Хогвартсе, когда спорила со мной. Второй — глубина и мудрость. Как ты стала после войны. Третий — тёплое, сладкое послевкусие. Как ты со мной сейчас. Каждый глоток — это ты. Каждый аромат. Я создал это вино, думая о тебе. О том, как хочу разгадывать тебя снова и снова.» Его слова, смешанные с опьяняющим вкусом и его близостью, кружили голову сильнее алкоголя. Он взял её бокал, отставил его и притянул её к себе. Здесь, в полумраке погреба, под аккомпанемент тихого брожения, его поцелуй был таким же насыщенным, как вино. Медленным, исследующим, пьянящим. Его руки скользнули под её лёгкую блузку, касаясь кожи спины. Она ответила, её пальцы впились в волосы на его затылке. Жар между ними нарастал, переходя из стадии намёка в нечто требовательное и нетерпеливое. Он начал целовать её шею, шепча что-то по-французски, его руки становились всё смелее. Она чувствовала, как теряет опору, как её разум растворяется в этом водовороте ощущений. Это было то, чего она боялась и жаждала одновременно — полная капитуляция. Они почти не заметили, как оказались прислонёнными к прохладной каменной стене, а его тело прижалось к ней всем весом. И тут случилось. Резкая, острая боль в висках. Не тупая, как прежде, а пронзительная, как удар иглой. Она вскрикнула и отшатнулась, схватившись за голову. Перед глазами поплыли не цветные пятна, а образы. Быстрые, как вспышка молнии: Ярко-рыжие волосы. Громкий, раскатистый смех. Чувство раздражения и… глубочайшей нежности одновременно. Запах жареной картошки и пирогов. Шумный дом, полный людей. Ощущение, что ты часть чего-то большого и немного тесного. Голос, говорящий: «Не парься, Гермиона, всё будет в порядке!» — и внутреннее раздражённое: «Легко тебе говорить!» Боль утихла так же быстро, как и пришла, оставив после себя только головокружение и леденящий ужас. Она стояла, опираясь о стену, дыша как загнанный зверь. Образы исчезли, не оставив ничего, кроме смутного, болезненного эха. «Гермиона?» — его голос прозвучал прямо у уха. Он был резким, лишённым всей предыдущей страсти. Его руки крепко держали её за плечи. «Что случилось?» «Голова… — она с трудом выговорила. — Боль. И… картинки. Яркие. Красно-оранжевое… и смех. И запах… еды.» Она почувствовала, как его пальцы на её плечах на мгновение впились в кожу почти болезненно, а затем тут же ослабли. Когда она подняла на него глаза, его лицо было маской спокойной заботы, но в глубине серебристых глаз бушевала буря. Он знал. Он знал, что это было. Это были не его воспоминания. «Это хорошо, — сказал он, и его голос вновь стал мягким, успокаивающим. — Это значит, барьеры начинают рушиться. Твоя память пробивается. Но это болезненно. И может быть опасно. Нужно действовать осторожно.» Он почти на руках отнёс её обратно в дом, уложил в спальню, дал сильнодействующее успокоительное зелье, которое погрузило её в глубокий, безмолвный сон. Но даже во сне её лицо подёргивалось от внутренней боли, губы шептали обрывки бессмысленных слов. Как только её дыхание выровнялось и она погрузилась в забытье, Драко вышел из спальни. Его лицо исказила гримаса холодной ярости. Он шёл в свой кабинет, и каждый его шаг отдавался гулким стуком по паркету. Проклятие. Первая фаза дала сбой. Настоящие воспоминания, глубоко запрятанные, начали пробиваться через искусственные наслоения. «Красно-оранжевое». Рыжие волосы Уизли. «Запах еды». Проклятая Нора. Это были не просто обрывки — это были ключевые, эмоционально заряженные якоря её старой жизни. Если они укрепятся, вся конструкция рухнет. Он вошёл в скрытую комнату. Время для полумер прошло. Нужен был второй этап. Не просто пассивное удержание, а активное замещение. Он должен был не дать настоящим воспоминаниям сформироваться, а вместо них имплантировать свои, ещё более яркие и детализированные. Он подошёл к «Зеркалу Мнемосы», которое теперь стояло на специальном постаменте, опутанном дополнительными защитными чарами. Рядом лежали склянки с его собственной кровью (сильнейший катализатор для связывания чар), волосы Гермионы и несколько кристаллов, заряженных эмоциями — его эмоциями. Обожанием. Страстью. «Воспоминаниями», которые он для неё написал. Это был безумно рискованный ритуал. Он мог повредить её разум навсегда. Но альтернатива — потерять её — была неприемлема. Драко начал. Он влил свою кровь и её волосы в чашу у основания зеркала. Зеркало ожило, его поверхность заклубилась, но теперь цвет был кроваво-багровым. Он начал начитывать заклинания — не те, что стирали, а те, что творили. Он вкладывал в них всю силу своей воли, своей одержимости, своей извращённой любви. Он создавал воспоминания. Не одно, а целую сеть. Вспышка: не рыжие волосы Уизли, а её собственные, в лучах заката на пляже в Биаррице, а он целует её, и она смеётся. Звук: не громкий смех Рона, а его собственный, тихий, довольный, когда она побеждает его в шахматы. Запах: не пироги из Норы, а запах этого самого вина «Кюве Эрмиона», который они только что пили, смешанный с запахом его кожи. Он создавал новые якоря. Яркие, эмоциональные, идеальные. И направлял их, как снаряды, туда, где прорвались старые. Чтобы вытеснить, заместить, переписать. Ритуал длился несколько часов. К концу он был бледен как смерть, его рубашка прилипла к спине от пота, а руки дрожали от истощения магических сил. Но он закончил. Он опустошил кристаллы, вложив в них всю нужную «память». Он подошёл к спальне. Она всё ещё спала. Он сел на край кровати, взял её руку, на которой сверкало его кольцо. Его взгляд был измученным, но полным фанатичной решимости. «Ты моя, — прошептал он, целуя её пальцы. — Только моя. И ничто из прошлого не отнимет тебя. Даже твоё собственное.» Он положил ей под язык крошечный заряженный кристалл, который должен был раствориться и запустить процесс интеграции новых «воспоминаний». Затем лёг рядом, обняв её сзади, прижавшись лицом к её волосам, и погрузился в тяжёлый, беспокойный сон, полный кошмаров о рыжих волосах и громком смехе. Утро было солнечным и тихим. Гермиона проснулась первой. Она лежала, глядя в потолок, чувствуя странную… лёгкость. Головной боли не было. Была ясность. И в этой ясности начали всплывать картины. Не обрывки. Целые, яркие сцены. Она видела их первую встречу на конференции в Париже. Видела, как он, надменный и холодный, подошёл к ней после её доклада и сказал что-то резкое, а она парировала, и в его глазах вспыхнул не гнев, а интерес. Она видела их первые свидания — интеллектуальные дуэли, которые заканчивались поцелуями. Видела момент, когда он показал ей чертежи этого дома и сказал: «Я построю это для нас». Видела, как он на коленях предлагал ей то самое кольцо в винном погребе, среди бочек. Видела их свадьбу, свою мать, утирающую слёзы, своего отца, с гордостью смотрящего на Драко. Это был поток. Богатый, детализированный, эмоционально насыщенный. Она помнила. Помнила всё! Она тихо засмеялась сквозь слёзы облегчения и повернулась к нему. Он спал, его лицо было усталым, даже во сне напряжённым. Она нежно провела пальцем по его щеке. Он открыл глаза. Увидел её лицо, её слёзы, и в его глазах мелькнул мгновенный, животный страх. Но она улыбнулась ему самой широкой, самой светлой улыбкой с момента пробуждения. «Драко… — прошептала она. — Я… я вспомнила. Я всё вспомнила. Нашу встречу. Конференцию. Первый поцелуй у фонтана. Предложение… здесь, в доме. Всё.» Он замер, не дыша, изучая её лицо. Искал признаки сбоя, боли, обмана. Но видел только чистую, сияющую радость узнавания. Радость его правды. Медленно, очень медленно, его лицо осветилось. Это была не просто улыбка. Это было выражение глубочайшего, дикого, почти пугающего триумфа. Он притянул её к себе, прижал так крепко, что у неё перехватило дыхание. «Ты вернулась ко мне, — прошептал он ей в волосы, и его голос дрожал от неподдельной, всепоглощающей эмоции. — Наконец-то. Моя любовь. Моя жена. Моя жизнь.» Они лежали, обнявшись, а она рассказывала ему обрывки «воспоминаний», смеялась, плакала. И он слушал, целовал её, подтверждал каждую деталь. Он был самым внимательным, самым любящим мужем на свете. А в глубине его души, за этим фасадом блаженства, холодный, расчётливый ум уже анализировал успех операции. Второй этап сработал. Настоящие воспоминания были не просто подавлены — они были стёрты и заменены. Она была его. Полностью. Безвозвратно. Он одержал величайшую победу. Он не просто украл её тело. Он стёр её прошлое и написал новое. Он стал её богом-творцом. И теперь ничто в этом мире не могло отнять её у него. Даже она сама. Он смотрел, как она, сияющая, бежит к окну, чтобы посмотреть «их» сад уже с полным осознанием, и думал только об одном: следующий этап. Закрепление. И, наконец, тот момент, когда она подарит ему наследника. Чтобы цепь была замкнута навеки.